Конец
5 ноября 2020 г., 13:08
Если мне суждено умереть завтра, я не буду сожалеть. Я действительно сделал всё, что мог.
Луи не знает, куда себя деть. Он нервно теребит край халата, смотря куда-то в сторону. Ему кажется, что в этом есть его вина: если бы операцию проводил не он, то всё бы закончилось хорошо. Да, очевидно, что всё прошло бы гладко, без всяких неприятностей. Хотя он никак не причастен к случившемуся, он чувствует себя ужасно. — Мы не провели операцию, — произносит Льюис. — Что? Почему? Операция только началась, Льюис уже взял скальпель, чтобы сделать первый надрез, как сказанные слова заставили его прервать действие. — Кажется, у него опухают глаза и язык, — замечает молоденькая девушка-ассистент. Гарри сжимает кулаки. Он растерян, удивлен и начинает злиться. Полицейский рядом явно чувствует это и заметно напрягается. — У него аллергическая реакция. Срочно полкубика эпинифрина внутривенно, — командует Томлинсон. — У тебя была острая аллергическая реакция на анестезию. Тебя нельзя было оперировать, Гарри, — говорит Луи, наконец оторвав взгляд от изучения пола. — Можно попробовать ещё раз. Стайлс смотрит в упор на врача, словно ища спасения в его взгляде. Но он лишь отрицательно мотает головой. — У него гипоксия. Нужно интубировать. Врачи начали спасать парня, осознавая, что мальчик, лежащий на соседнем столе, остается без последнего единственного шанса на спасение. Слишком мало времени на поиски нового донора. — Нужно попробовать снова, — Гарри начинает вырываться из своих наручников. — А ну-ка, успокоился! — полицейский подходит ближе и хватает парня за руки. — Пожалуйста. Я хочу помочь ему. — К сожалению, мы ничего не можем сделать, — произносит Миллер. — Успокойся, тебе нужно отдохнуть. Ты сделал всё, что мог. — Но ведь совместимость была хорошая, вы сами так сказали. Наступает пауза. Врач-трансплантолог отводит взгляд в сторону и не знает, как лучше объяснить пациенту, что он ни в чем не виноват, что ему тоже очень жаль, что всё сложилось именно таким образом. — Это просто анализы. Они не гарантируют стопроцентную успешность операции. Мы не предположили, что у тебя может возникнуть аллергическая реакция. Гарри переводит взгляд, полный отчаяния, на Томлинсона, но он тоже ничем не может помочь. Он хочет, очень сильно хочет всё исправить, повернуть время вспять: спасти того мужчину, не зная как, но сделать так, чтобы у Стайлса не было аллергической реакции и он смог бы спасти того мальчика. Но. Он. Не может. И этого убивает его изнутри, словно он беспомощный и приносит всем вокруг лишь разочарование и безысходность. — Нет! Я должен его спасти! — он снова начинает вырываться. — Гарри, успокойся, — теперь уже Луи хватает его руку. — Мы попробуем что-то придумать, — более тихо добавляет он, когда пациент переводит свой взгляд на него и крепко сжимает руку в ответ. — Правда? — Да.*-*-*-*
Остаток дня Томлинсон проводит за другими операциями, разговорами с пациентами и бумажной волокитой. Он чувствует себя паршиво. Ему жалко мальчика, у которого осталось лишь пара дней в запасе; жалко Гарри, который так хочет помочь, но обстоятельства складываются иначе. В который раз он задумывается о том, какую сложную профессию выбрал и стоит ли ему продолжать свою работу. Ведь спасать людей легко, а терять — трудно. Вскоре перед уходом он снова заходит к Гарри. Стайлс не поворачивает голову, чтобы посмотреть, кто пришел, лишь притягивает к себе одеяло и продолжает смотреть в окно. — Как себя чувствуешь? Луи не знает, как начать разговор, и спрашивает первое, что приходит на ум. Лишь потом осознает, какой глупый и неуместный был вопрос. — Я просто хотел спасти его, помочь хоть кому-то. Но даже этого не смог. Голос такой тихий и, кажется, вот-вот сорвется. А затем он слышит тихий всхлип, а после ещё один, и ещё. Луи быстро подходит к кровати и садится рядом, обнимая пациента, ни на секунду не задумываясь о возможных последствиях. — Всё хорошо. Это единственное, что может произнести Томлинсон, чувствуя, как Гарри тихо плачет, положив голову ему на грудь. — Тогда в тот раз они все погибли по моей вине. Эта семья и мои сестры. Ещё всхлипы, и Луи чувствует, как его футболка намокает. — Я не должен был садиться за руль. Не должен был, — он крепче сжимает край одеяла, словно это его спасательный круг. Томлинсон понимает, что Гарри делится с ним своей историей, открывается ему, делится своей болью и страхами, своими личными чувствами. — Если бы не я, они все были бы сейчас живы и счастливы. Во всем виноват один я. Луи не знает, что сказать. Такое признание, полное обиды и боли, разбивает ему сердце. Эмоции вспыхивают внутри его сознания, каждая из них масштабнее и глобальнее, чем предыдущая. Он проглатывает их вместе с глубоким вздохом, а затем произносит: — Все мы имеем право на ошибку. Нужно научиться прощать себя, Гарри. Он убедительно произносит это, хотя сам не до конца осознает смысл сказанных слов. Томлинсон на несколько секунд задумывается, решая, произносить последнюю фразу или нет, но все же решается: — Я думаю, твои сестры простили тебя, как и та семья. Стайлс поднимает на него взгляд, полный слез и печали. Он морально растерзан и разбит. — Этот мальчик — мой последний шанс всё исправить. Больше никто не произносит ни слова. Луи крепко обнимает пациента, осторожно гладя его по спине, пока Стайлс успокаивается и лишь прерывисто дышит на груди врача.*-*-*-*
Они оба сидят на кровати: Гарри привязанный с одной стороны, а Луи, закинув одну ногу на другую, с другой. Гарри наконец успокоился и теперь наблюдает за врачом, который занимается своими рабочими делами и не спешит уходить. — Ты единственный, кто относится ко мне как к обычному человеку, — начинает вдруг Стайлс, нервно теребя край одеяла. Луи отвлекся от написания своих бумажек и посмотрел на парня. — Ты не относишься ко мне предвзято и не боишься. Это многое значит. Томлинсон кивает, тем самым отвечая на немое «спасибо» своим «пожалуйста». Луи нравилось, что они сидели вот так и разговаривали обо всем на свете. Никто не знал, что он здесь, болтает с «особо опасным» пациентом, делится с ним чипсами и тихо поет песни, заполняя бумаги. Это кажется чем-то личным и особенным. — Если я отвяжу тебе руки, ты обещаешь, что не попытаешься вырубить меня полупустой пачкой чипсов и сбежать отсюда? Парень широко улыбается. — Попробуй и узнаешь. И Луи пробует. Он нервничает, чувствует взволнованность и настороженность, но внутреннее чутье велит ему сделать это. Пара секунд и действий. И ничего не происходит. Гарри лишь потирает запястья, притягивает ближе одеяло, удобно ложась на один бок. В его взгляде виднеется что-то, что Томлинсон не в силах разобрать. — Спасибо, Лу. Его руки всё ещё в наручниках, но теперь он может вставать и ходить по комнате или же просто лечь так, как ему хочется, словно опасаясь данной ему свободы. Врач удивляется такому сокращению своего имени, но не подает виду, лишь едва заметно улыбается, понимая, как быстро он перешел от настороженности к чувству полного комфорта и доверия.*-*-*-*
— Тебе не хочется домой? Луи едва понимает заданный вопрос, пока Гарри жует печенье и одновременно говорит с набитым ртом. — Нет. — Почему? Стайлс внимательно смотрит на собеседника, отчего Томлинсон отрывается от своих бумажек, понимая, что ему надоело возиться со всем этим и от него ждут серьезного ответа. — Потому что там меня никто не ждет. И они оба замирают, обдумывая сказанное и услышанное. В больнице стало совершенно тихо, они сидят в полумраке, освещаемые лишь одиноко стоящей лампой. Луи потирает себя по плечам, съеживаясь, становится прохладно, а его теплые вещи остались в кабинете. Он собирает свои папки, листочки и документы, убирая их в сумку. — Идем сюда, — Гарри хлопает рукой по месту рядом с собой. — Обещаю, что не убью тебя пачкой чипсов. Томлинсон ухмыляется и, не задумываясь, придвигается ближе, садясь рядом, а не напротив, как было до этого. — Накрывайся, — Стайлс, как может, протягивает ему одеяло. Они оба укрываются, чувствуя неловкость. — Сыграем в вопрос-ответ? Гарри чуть поворачивает голову, находясь весьма близко к врачу, который пытается устроиться поудобнее, то и дело поправляя одеяло или меняя положение. Наконец, он просто ложится, чувствуя, как голова пациента покоится у него на плече, а сам он смотрит в потолок, на котором виднеются тени от фонаря. — Давай. — Ты точно не видел здесь призраков? — Точно, Гарри, тебе не стоит переживать, — Луи улыбается такому вопросу. — Что бы ты выбрал: жить вечно или быть невидимым? — Путешествия во времени, — не задумываясь отвечает Стайлс. — Но такого ответа нет. — Теперь есть. Они переглядываются друг с другом и смеются как можно тише, боясь, что могут быть услышаны. — Если бы ты мог быть кем угодно, кем бы ты стал? Луи удивляется пришедшему вопросу в голову, обычно он спрашивает что-то банальное вроде: твой любимый цвет? любишь ли ты читать? Но с Гарри ему хочется задать куда более интересные вопросы. Пациент молчит, видимо, серьезно задумался над вопросом, нервно теребит край одеяла, а затем переводит взгляд от своих рук на Луи. — А ты? Он не отвечает, Томлинсон хочет сказать, что так нечестно, но решает не делать этого. Возможно, этот вопрос доставляет ему неудобство, и он не хочет отвечать на него, а заставлять или давить на Гарри ему совершенно не хочется. — Я бы выбрал себя. Какой бы интересной ни казалась жизнь других, я бы выбрал свою и прожил её заново. Они оба замолкают, думая о своём. Гарри переворачивается на бок, осознавая, что им обоим тесно на этой кровати, но он не говорит об этом, в глубине души понимая, что не хочет ничего разрушать. — У тебя умирали пациенты? Стайлсу не нравится этот вопрос, но он не мог не спросить. Его чертово любопытство взяло вверх, но он тут же пожалел о сказанном, когда заметил изменение в лице врача. — Да. Совсем недавно. Он замолкает, а спустя время продолжает: — Моей вины в этом не было, я сделал всё, что смог. Но я все равно продолжаю чувствовать себя виноватым. Боюсь заново допустить такое или ошибиться. Томлинсон взлохмачивает свои волосы, глубоко вздыхая. Ему трудно говорить об этом, хотя он даже не знал этого мужчину лично. Но он был первым пациентом, которого не удалось спасти. — Мне кажется, что смерть происходит со всеми людьми, которые остаются здесь. Да, человек умер, и его больше нет. Но ведь это нам приходится жить дальше без него, осознавать, что больше никогда не услышим его голос, не почувствуем объятий. Мы пытаемся жить дальше. Так что я считаю, что смерть в некотором роде происходит и с нами каждый раз. Луи внимательно слушает, удивляясь сказанным словам. Он никогда не задумывался о смерти в таком плане. Для него это всегда была игра с судьбой, кто кого победит в этот раз? — Ты очень необычно рассуждаешь. — Буду считать это комплиментом, — Гарри так широко улыбается, словно его только что похвалили за хорошо проделанную работу, из-за чего на щеках появляются ямочки. — Всегда пожалуйста. Время близится к трем часам ночи. Ребят начинает клонить в сон, но они не спешат уходить, задавая друг другу глупые или смешные вопросы, стараясь продлить этот момент, в тайне надеясь, что время будет идти медленнее. — Что бы ты спросил, если бы ответом было да? — Хотел бы ты остаться в этот моменте навсегда? Гарри тихо бормочет, его голос совсем сонный, кажется он вот-вот заснет на плече у врача, крепко прижимаясь к нему. Луи улыбается из-за услышанного, не понимая почему, но он бы спросил в точности тоже самое. Сейчас он впервые чувствует себя уютно и спокойно, так, как должно быть всегда. Наблюдая за тем, как пациент мирно спит, он старается не шевелиться, разглядывая кудри на его голове. Но всё же ему пора уходить. Просидев в таком положении ещё около получаса, он всё-таки аккуратно встал с кровати, стараясь не разбудить парня, собрал свои вещи и направился домой, не забывая при этом привязать руки пациента обратно к кровати.Воспоминание — это то, что остается после действия.
Луи одиноко в своей квартире. Он сам не понимает почему, но в последнее время чувство одиночества стало проявляться сильнее, будто давая знак, что пришла пора что-то менять в своей жизни, добавить новые краски в это типичное дом-работа-работа-дом. Он заваривает чайник, удивляясь тому, что в пятом часу ночи решил выпить чаю, после ночи проведенной в больнице. Скажи ему кто-то пару месяцев назад, что он не захочет возвращаться домой и поскорее заснуть крепким сном, предпочитая вместо этого оставаться в палате с пациентом, беседуя обо всем на свете и одновременно ни о чем, поедая чипсы. Он бы громко рассмеялся в ответ. Но вот это оказалось правдой, и Томлинсон рад этому. Наконец чай заварен, и Луи садится в своё кресло, вспоминая, как пару дней назад он сидел и разговаривал по телефону с Джеком. А сейчас в этом же месте встречает рассвет, пока в голове крутятся разные мысли, одна из них о том, что завтра Стайлс отправится обратно в тюрьму. Она не даёт покоя, разрушая то тепло и уют, воцарившиеся в душе совсем недавно. За окном светает, огни города выключаются, сменяя место восходящему далеко солнцу. Лишь под утро Луи засыпает под тихое чириканье птиц за окном и начинающийся рассвет. Шторы на окнах, пропускают свет, но даже это не мешает ему крепко спать, валившись с ног от усталости. Вкус кофе какой-то паршивый. Пациенты слишком громкие сегодня, свет слишком яркий, люди слишком настойчивые и любопытные. Всё сегодня с-л-и-ш-к-о-м раздражительное. Луи нервно сидит у себя в кабинете, заполняя отчет об операциях. В голове трещит, ему жутко хочется спать, но всё это меркнет на фоне того, что сейчас, в эту минуту Гарри отвозят обратно в тюрьму. Именно сейчас. В эту самую секунду. Томлинсон срывается с места. Он успевает зайти ровно в тот момент, как полицейский выводит пациента из палаты. Их взгляды пересекаются. Уставший и нервозный Луи, взволнованный и опечаленный Гарри. Кажется, время остановилось или по крайней мере замедлило свой ход. Луи не знает, что сказать, но к счастью, Льюис спасает ситуацию. — Луи, ты как раз вовремя. Сейчас проводим пациента и мне нужно будет обсудить с тобой детали сегодняшней операции. Миллер как всегда в бодром и хорошем настроении, загружен только работой и готов спасать жизни. А Томлинсон напротив, думает лишь о том, как спасти самого себя от угнетающих мыслей и Гарри от его раздирающей душу пустоты. Они все вместе направляются в сторону западного крыла, где их ожидает полицейская машина. Каждый шаг приближает их к расставанию, и Луи гадает, как так быстро смог привязаться к этому парню, полюбить проводить с ним время и начать считать его своим другом. — Не хочу уходить. Голос едва слышимый, Луи смотрит на Гарри и отчего-то ему хочется обнять его и сказать, что они могут быть друзьями и дальше, вне рамок госпиталя. Но вместо этого он произносит другое. — Я так и не придумал, как всё исправить. Они оба понимают о каком обещании идет речь. — Не беспокойся об этом. Гарри поворачивает голову, встречаясь взглядом с врачом. Он выглядит каким-то отстраненным и умиротворенным одновременно. Свет, проникающий в витражные окна госпиталя, приятно согревает, озаряя всё вокруг в разноцветные блики. Они идут по длинному коридору, ощущая на себе солнечные лучи, играющие в волосах, на лице и халате Томлинсона. Не думая о том, куда они направляются, можно было бы расслабиться и остаться здесь, наблюдая за солнцем, выглядывающим из-за туч. Ощущать тепло и ловить красочных, причудливых солнечных зайчиков. Удивительно, какой контраст наблюдается сейчас за окном: ярко, солнечно, невообразимо красиво и счастливо, а здесь угнетающая тревога и печаль следует по стопам, заполняя собой всё свободное пространство. — Спасибо тебе за то, что стал моим другом, — благодарность в его голосе вызывает какой-то необъяснимый страх и раздирает всю едва уловимую атмосферу мягкости и легкости в клочья. Луи хочет сказать, что за это не нужно благодарить, но произносит другое. — Это тебе спасибо. Их взгляды пересекаются, отражая мимолетные улыбки друг друга, а затем происходит то, чего никто не ожидал. Стайлс резко разворачивается, выхватывая пистолет из кобуры полицейского, хватает его за шею, поворачивая лицом к другим, направляя оружие на его голову. — Всем стоять и не двигаться. Луи резко замирает, не до конца улавливая происходящее. Миллер рядом с ним напрягается, все взгляды устремлены на пациента, ожидая дальнейших действий и указаний. Томлинсон пытается понять, как они перешли от благодарности и солнечным зайчикам к тому, что имеют сейчас. Неужели Гарри оказался не таким, каким узнал его Луи? И прямо сейчас он ухудшит своё положение до неузнаваемости всего лишь одним щелчком пальцев, одним нажатием на курок? — Выстрелишь — он умрет, — четко говорит Миллер. — Никто ни в кого не стреляет. Спокойно, — Луи напряжен и чувствует, как вспотели его ладони. Он пытается вести себя сдержанно, но голос выдает его волнение, беспокойство и страх. Страх не за себя или жизнь полицейского, страх за Гарри. — Всё в порядке, только убери это, не порть себе жизнь, — Льюис пытается говорить медленно, невозмутимо и как можно мягче. Гарри переводит взгляд от одного к другому, но продолжает крепко держать пистолет у себя в руке. — Я. Он на секунду прерывается, обдумывая слова и собираясь с силами. Разноцветные блики красиво отражаются в глазах, полных всевозможных эмоций и чувств, от переизбытка которых они начинают слезиться. — Я могу отказаться от реанимации, ведь так? Голос Гарри такой тихий и взволнованный, он не может подобрать нужные слова, чтобы до конца выразить свои мысли. Кажется, с этим вопросом что-то в его душе надрывается. — Да, — Миллер продолжает говорить всё также спокойно и уверенно, будто это всё не происходит в реальности и от этого не зависит чья-то жизнь. — Что? Не делай этого. Луи делает шаг навстречу, выставляя дрожащие руки вперед. Его голос тревожный, он едва находит в себе силы открыть рот и сказать что-то, настолько сильно страх сковал его тело. Солнечные лучи всё также красиво освещают коридор, падая на кудри пациента, от чего они кажутся чуть светлее, чем есть на самом деле. — Это твой выбор, — произносит Льюис. Сердце Томлинсона так бешено колотится, всё кажется каким-то кошмарным сном. Слова Миллера раздражают и выводят из себя, он на грани истерики. — Стой. Луи не узнает своего собственного голоса, кажется, что это говорит кто-то другой. — Пожалуйста, — снова настойчиво пытается он, отмечая насколько сильно края его слов и углы его тона острые, молящие и удручающе горькие. Лишь на одно мгновение, на одно едва заметное и уловимое, но столь быстрое, что невозможно было бы заметить или зафиксировать его, пациент мешкается, задумывается. — Нужно чем-то жертвовать, Лу, — тихо шепчет Гарри, его глаза полны сожаления и боли, но есть в них что-то ещё, что трудно уловить. Всё происходит так быстро, что Томлинсон не успевает сделать хоть что-то. Стайлс убирает пистолет от виска офицера и, направив его на себя, стреляет в голову. Эхо от выстрела разносится по всему коридору, госпиталю, может даже всю вселенную, но главное, застревает в сознании Луи, прокручиваясь снова и снова. Все чувства будто обострились и ощущаются гораздо сильнее. Сколько времени прошло между словами и действием? В голове гудит, в ушах шумит, сердце колотится, десять ударов сердца или несколько секунд нерешительности, или несколько тревожных вздохов и выдохов. Как измерить это между? Едва слышное «нет» остается неуслышанным, а тело парня оказывается на холодном полу. Начинается суматоха, врачи бегают туда-сюда вызывая, других специалистов. Медсестра, проходящая мимо, громко вскрикивает и начинает плакать. Томлинсон медленно оседает по стенке, закрывая лицо руками. Движения нервные, дерганные, взвинченные. Он не верит в происходящее, и ему очень плохо. Плохо от того, что человек к которому он так привязался за эти пару дней и стал другом, только что убил себя из-за чувства вины, пожирающей его изнутри, и это был его единственный выход. — На что ты потратишь свой последний день, если он завтра? — На то, что больше всего люблю. Проведу его с близкими людьми, — Томлинсон удивляется такому вопросу, но не задумывается над тайным подтекстом. — Я бы поступил также. Половину ночи они проводят беседуя друг с другом, Луи находит вкусное печенье взамен съеденным чипсам, рассказывает интересные медицинские истории. А Гарри так внимательно его слушает и впервые за долгое время чувствует себя спокойным и чуточку счастливым. Воспоминания о вчерашней ночи всплывают в памяти, выбивая почву из-под ног. Гарри уже тогда знал, чем всё может окончиться, и провел последний день с ним. Хочется выть от боли, которая поглощает с каждой секундой всё больше и тянет куда-то вниз, в свои крепкие и цепкие объятия. Луи не помнит, как оказывается у себя в кабинете и разбрасывает все вещи. Сейчас ему нужно быть в операционной и спасать мальчику жизнь, но он не может. Не может встать и пойти туда, а затем увидеть Гарри на столе мертвым. — Какого чёрта ты это сделал? — он кричит и злится на него, но злится лишь от того, что чувствует боль. Самое страшное это ненавидеть свои проступки, не прощать себя и чувствовать вину всю жизнь. Эти угрызения совести превратили жизнь Гарри в ад, оставляя большую неизлечимую моральную травму, которая с каждым днем становилась всё больше, убивая его изнутри. Луи плачет, прижав к себе колени, опираясь спиной о стену. Отчаяние накатывает с головой, не давая возможности мыслить здраво. Ему хочется вернуть время вспять, остановить и отговорить Гарри, но он не может. У него нет никакой гребаной волшебной палочки или машины времени. Лежащая рядом ручка летит и с треском разбивается о противоположную стену. Тишина давит на виски, а мысли такие громкие, словно эхом отдаются от стен и каждый может их услышать. В голове лишь образ Стайлса беспомощный и потерявшийся в себе, который вот-вот переступит грань и потеряет себя навсегда. Он снимает свой халат и бросает его на пол. Какой из него хирург? Ни-ка-кой. Бейджик снова мозолит глаза своей надписью как в тот раз. Слезы текут по щекам, и он никак не может остановиться. Взгляд размыт, не сфокусирован и мельтешит от одного к другому. Сожаление и безысходность заполонили собой всё пространство. Сердце съёживается, воспоминания и воображение прожигают мозг, добивая своей реалистичностью, мельчайшими деталями крови, разбрызганной по стене, телу, лежащему на полу, крику и выстрелу, застрявшему в ушах. Хочется скрыться от всего этого, избежать, закрыться в себе, сделать что угодно, лишь бы не чувствовать и не видеть этого. Луи замечает торчащий кусок бумаги из кармана халата и тянется к нему. Это маленькая записка, написанная немного корявым почерком на салфетке из кафетерия.Я так хотел убежать от себя, но чувствовал лишь то, как падаю куда-то вниз. Надеюсь, что ты не будешь сильно переживать, потому что так я сделал лучше для себя. Я наконец-то исцелился и чувствую себя счастливым. К тому же, теперь я могу стать приведением в больнице, ведь так? :) P.S. Ответ на твой вопрос: Я бы стал собой. Прости за всё. Гарри.
Все эти угрызения совести привели к тому, что мы имеем сейчас. Его нет. Так же, как и нет возможности что-то изменить или исправить. Жизнь оборвалась так быстро по собственной воле. Мы не решаем, когда родиться, но в праве выбирать, когда хотим умереть, не так ли? Слова Гарри, сказанные прошлой ночью, застревают в сознании, отпечатываясь на каждой клеточке тела, каждом органе и растекаются по венам. Среди всего этого безумия, сквозь вину и сожаление, пробивается резко, молниеносно мысль о том, что для Гарри наступило облегчение. Это был его выбор, он хотел искупить вину, и он это сделал. Он спасет жизнь этому мальчику ценой своей собственной. А Луи справится с этим, найдет в себе силы пережить это, ведь главное, чему научил его Гарри — это прощать себя, пусть и таким жестоким способом. Он сотворен из погибели, саморазрушения, всепоглощающей вины, желания помочь и исцелиться. А Луи из противодействия, бесстрашия и желания довериться тому, кому это было жизненно необходимо. И это было их маленькое, но столь значительное взаимодействие. К сожалению, не все истории имеют хороший конец, но все они учат чему-то важному.
