I Got Lost In You(r eyes)

Когда Юнги находит Чонгука пятнадцать минут спустя (после получения обеспокоенного сообщения от воспитателя общежития по их этажу о громком грохоте, доносящемся из их комнаты), тот лежит на кровати, вытянув окровавленную руку к потолку и не сводя глаз с порезов. Он не переоделся, просто лег на свою кровать, согнув колени и разместив ботинки на одеяле, и не вытащил стекло из своей кожи. Кровь капает на его бежевые щеки, окрашивая его, как самое прекрасное произведение трагического искусства. Красота в страдании. — Опять диссоциация, Чон? — шутит он, когда открывает дверь и быстро смотрит на Чонгука. Юнги не обращает особого внимания ни на парня на кровати, ни на осколки стекла на полу, просто забивая на это, как будто Чонгук снова случайно что-то разбил. Парень, как известно, был немного неуклюжим, черт возьми, он копался в телефонах, как в нижнем белье. Чонгук не отвечает, а просто смотрит на свою руку, обводя контуры воспаленной, красной и раздраженной кожи вокруг каждого осколка стекла, глубоко спрятанного между костяшками пальцев. — Какого хуя наш воспитатель говор... братан! — кричит Юнги, заметив кровь на лице младшего. Он тут же бросает сумку и захлопывает за собой дверь, сердце моментально падает в пятки, когда он видит, что из руки Чонгука течет кровь. Он бросается к нему, как заботливый родитель к своему упавшему ребенку, и хватает за запястье. Светловолосый просто хмыкает, когда его отяжелевшее от безысходности и страдания тело тянут на себя — его мышцы расслабились от мучений, и игнорирует Юнги, даже когда лицо того заметно бледнеет. Парень с мятными волосами идет по кровавому следу от кровати к разбитому зеркалу, а затем обратно к Чонгуку. Его глаза открыты, но Юнги видит, что Чонгука там нет. Он сидит, не моргая, уставившись в какую-то пустоту перед собой. Потерявшийся. Юнги видит прямо в глубине чужих расширенных зрачков, что Чонгук потерялся. Он видел Чонгука таким только один раз в жизни, в возрасте одиннадцати лет, и результаты были не очень приятными. Он понятия не имеет, куда пропадает Чонгук, когда выпадает из мира вот так, но где бы он ни был, это не очень хорошее место, и Юнги знает, что ему нужно быстро вернуть его обратно. — Чонгук? Тишина. — Чон, ответь мне. Стрекот сверчков. — Чон! — Юнги отшатывается назад и наносит Чонгуку сильную пощечину тыльной стороной ладони. Звук эхом разносится по комнате, и старший благодарит Богов, что не надел кольца, когда уходил раньше, иначе он залечивал бы не только порезы на руке Чонгука. Тишина повисла в воздухе, насмехаясь над попытками Юнги вернуть Чонгука оттуда, где он сейчас завис, пока тот не моргнул в первый раз за целую вечность и глубоко не вдохнул. Его голова все еще повернута, и светлые, нестриженые локоны почти падают на глаза. Юнги чувствует себя плохо из-за розового отпечатка, оставленного на лице младшего парня, но этот вздох? Этот вздох означал жизнь. Это был знак с небес, что Чонгук вернулся оттуда, куда он ушел в своем сознании. Этот вздох дал Юнги понять, что Чонгук не навсегда потерялся в своей собственной голове, блуждая в заброшенном призрачном городе своего личного ада. Он вздыхает и достает аптечку из-под своей кровати, прежде чем садится рядом с Чонгуком и хватает его за руку. Оцепенев, светловолосый молчаливо и неподвижно сидит на кровати, сложив перед собой по-турецки ноги. Оцепенев, он не обращает внимания на жгучую и острую боль в руке, когда Юнги извлекает стекло, произвольно зашивает его разорванную, окровавленную кожу и применяет дезинфицирующее средство (он не может вспомнить, сделал ли он это по порядку или нет?). Оцепенев, он не обращает внимания на боль в голове и в груди. Оцепенев, он также не открывает рта, чтобы заговорить. Чонгук позволяет тишине повиснуть в воздухе, подвешенной ненужным напряжением, пока Юнги не нарушает ее. — Поправь меня, если я ошибаюсь, и я просто закрою глаза на разбитое зеркало и зашитую руку, но я так понимаю, что все пошло не так, как планировалось с Тэхеном? — тихо спрашивает Юнги, как будто ходит на цыпочках по минному полю, стараясь избежать спрятанных взрывчатых веществ. Он взглядывает на Чонгука, и впервые за целую вечность он видит, что Чонгук — это сломленный человек. За двадцать лет Чонгук был сломлен дважды, и этот раз может быть хуже, чем первый. — Он... эм, — Чонгук прочищает свое горло, когда его голос дрожит от страдания и гнева. Его кровь снова разжигается, и он хмурит свои густые брови, изо всех сил стараясь не рвануть и не сломать что-нибудь снова. Его бледное лицо слегка краснеет, и Чонгук сжимает свою руку. — Теперь он связался с Хосоком. Я не знаю подробностей, не потрудился спросить, но да. Все пошло наперекосяк очень быстро. Юнги молчит, но Чонгук видит презрение в его опущенных уголках губ. Он чувствует, как воздух становится тяжелым от гнева, но Юнги никогда не показывает, что он чувствует. Старший просто поджимает губы и коротко кивает, убирая аптечку, как только перевязывает руку Чонгука. Не нужно быть гением, чтобы понять, что Юнги буквально кипит от ярости, тихо поднимая осколки стекла с пола и бросая их в мусорную корзину у двери. Черное обилие смерти, исходящее от него, пугает Чонгука, и он боится говорить из страха, что Юнги провернет дерьмо. — Куда ты собрался, Мин? — наконец-то заговорил Чонгук, наблюдая, как Юнги заканчивает свои дела и хватает куртку. Он делает три шага к двери, берется за ручку и оборачивается. Его глаза темны, темнее, чем обычно, и гроза, которая висит над его головой, кажется, подпитывает его пылающую ярость. — Втоптать Чон Хосока в долбанную грязь. Шесть футов его тела окажутся глубоко под землей, если я еще больше разозлюсь, когда доберусь до него своими проклятыми руками. Не жди меня и не жди моего единственного звонка из тюрьмы. Чонгук быстро прыгает, бросаясь к двери, чтобы закрыть ее. И он это знал. Он знал, что Юнги собирается затеять драку, потому что это тот, кто он есть. Милый, болтливый и забавный, когда ему хорошо, но когда он злится, то с удовольствием наблюдает, как мир горит у него на глазах. Черт побери, он, наверное, даже облил бы его бензином, если бы мог. — Ты никуда не пойдешь. Сядь нахуй и успокойся, Мин, пока я не швырнул твою тощую задницу на кровать, — Чонгук сузил свои оленьи глаза с угрозой. — Ты не сделаешь ничего, чтобы тебя исключили или чтобы Тэхен возненавидел тебя или, что еще хуже, меня. Юнги стоит неподвижно, безмолвное требование между двумя парнями очевидно и тяжело, пока он, наконец, не сдается и не садится обратно. В комнате тихо, слишком тихо для Чонгука, а воздух наполнен горьким гневом. Чонгук злится на свое нынешнее «я», злится на свое прошлое «я», злится на Вселенную. Он злится за то, что был идиотом, злится за то, что отпустил единственного парня, который любил его. Злится, потому что теперь парень, который любил его, находит утешение в объятиях другого парниши, и Чонгук ни черта не может сделать, чтобы остановить его. Он знает, что не имеет права сгорать изнутри, потому что чего он ожидал? Он же не мог ожидать, что Тэхен будет ждать его и умолять вернуться, не так ли? Часть его, честно говоря, так и делала. Часть его ожидала, что Тэхен будет ждать его, и часть его знает, что Тэхен действительно ждал. Он ждал четыре месяца. Четыре долгих и, вероятно, несчастных месяца Чонгук знает, что Тэхен ждал его возвращения. Он сам виноват, что ничего не сделал. — Полное дерьмо. Хосок? Я знал, что была причина, по которой он всегда прилипал к Тэхену, как клей, в старшей школе. Держу пари, он до смерти ждал, когда вы оба расстанетесь, чтобы он мог вмешаться и, блять, сыграть хорошего парня, или подставить плечо, на котором можно поплакать. Клянусь, что... — Забей, Мин. Я ничего не могу сделать, кроме как оставить их в покое, — ворчит Чонгук и плюхается спиной на кровать, волосы развеваются веером под его головой, а забинтованная рука ложится на его глаза. Уже поздно. Он должен снова отоспаться от своей боли, но его разум не позволяет ему. — Если он счастлив, то все, что я могу сделать, это быть счастливым за него. — Что за хуйню ты несешь, Чон? Ты прекрасно знаешь, что это чушь собачья. Перестань, блять, обманывать себя, думая, что ты счастлив, когда ты чертовски хорошо знаешь, что сейчас ты чувствуешь себя несчастным, — рычит Юнги. — Ну и что ты, блять, предлагаешь мне сделать? — рявкает Чонгук, слегка повышая голос от раздражения. Он хотел бы, чтобы Юнги просто оставил эту чертову тему, позволил ему погрязнуть в собственной горечи и позволил ему поспать. У него в голове уже идет война с самим собой, и ему не нужно, чтобы Юнги подливал масла в огонь. — Хочешь, чтобы я подошел к нему и сказал, чтобы он оставил Хосока в покое? Сказал ему, чтобы он перестал с ним трахаться и вернулся ко мне? Спустись с небес на землю, братан. Я не могу просто сделать это, но если я когда-нибудь все же скажу это, он, вероятнее всего, просто снова влепит мне пощечину и никогда больше со мной не заговорит. Все идет не так, как ты хочешь. Вселенная не так уж хороша. — Что ты ему скажешь, это твое дело, — Юнги встает и начинает раздеваться. Он хватает полотенце и направляется в ванную. — Все, что я хочу сказать, это перестать притворяться благодушным и начать бороться за него, если ты действительно любишь его. И вот так просто он ушел в душ. Вселенная — хитрая сука, признает Чонгук, но Мин Юнги был еще более непростой сукой.

***

Пройдет тридцать три дня, прежде чем они снова увидятся, и Чонгук скажет, что не ожидает этого. Он сидит за своим столом, уткнувшись лицом в корешок учебника по дизайну, а свет его мощной настольной лампы слегка обжигает затылок. Он бормочет что-то вроде «Какого хрена я решил стать студентом графического дизайна? Проебал всю свою жизнь» и громко стонет, закрыв глаза и все еще уткнувшись лицом в страницы. Графический дизайн — это трудно, труднее, чем он себе представлял, но это требование, чтобы стать дизайнером видеоигр. К черту его страсть к видеоиграм, к черту его мечты, разве он не может просто бросить все и стать стриптизером? Может быть, так будет проще? В самый разгар отчаяния и хандры до его ушей доносится тихий стук в дверь. Чонгук садится и трет глаза, чтобы прояснить зрение, прежде чем встает и потягивается. Может, ему стоит надеть футболку? Да, он определенно должен надеть ее — он не хочет открывать дверь полуобнаженным своему воспитателю общежития по его этажу. Натянув черную хлопковую футболку, мягкую на ощупь благодаря своему ополаскивателю (он большой мальчик, он может стирать вместе с Ханой), он подходит к двери босыми ногами и распахивает ее. У него кровь застывает в жилах. Должно быть, это Вселенная играет с ним злые шутки. Он уверен, что в действительности сидит за своим столом, уткнувшись лицом в книгу, вырубленный сном, потому что его учебник просто скучен, господи боже. Нервные окончания пальцев рук трясутся, и Чонгук засовывает руки в карманы, чтобы они лишний раз не дергались. Его светлые локоны свисают нестрижеными около глаз, ему все равно на их длину, но он жалеет, что не провел хотя бы ебучим гребнем по ним сначала. Неужели ему действительно нужно было открывать дверь с таким видом, будто он только что скатился с кровати в первый раз за четыре дня (может, это правда, а может, и нет, заткнись)? — Тэхен? — его оленьи глаза широко раскрываются, и он действительно благодарит Богов, что надел футболку, потому что, Боже, было бы неловко открывать дверь без футболки своему бывшему. Бывший. Мысль о том, что Тэхен — его бывший, оставляет неприятный привкус во рту. — Прости, что беспокою тебя, Чонгук, я... я знаю, что уже поздно, но я просто в отчаянии. Я-я не могу понять, как работает эта проклятая компьютерная программа, и я в десяти секундах от того, чтобы разбить весь мой ноутбук вдребезги. Я помню, как ты давным-давно упоминал, что собираешься заниматься графическим дизайном или компьютерным программированием? Не мог бы ты, я не знаю. Не мог бы ты мне помочь? Тэхен очень милый. Это все, о чем сейчас может думать Чонгук. Тэхен милый, и он краснеет, возится с ремнями на своем рюкзаке, даже не смотрит Чонгуку в лицо, когда бормочет о технической проблеме, с которой ему нужна помощь. Такой котенок, в который раз мысленно отмечает Чонгук. Все, что он делает, так мило и невинно, что это заставляет Чонгука лезть на стену. Он хочет обнять его, прижать к себе, поцеловать в лицо, Тэхен такой чертовски милый. Чонгук пытается скрыть свою нежную улыбку, когда говорит, но если быть честным, то он никак не может ее скрыть. — Конечно, Тэхен. Заходи. И вот так они оказываются за его столом, прижавшись друг к другу, пока Чонгук знакомит Тэхена с основами его дизайнерского программного обеспечения. Дизайн одежды — это то, чем Чонгук никогда не думал, что Тэхен будет заниматься, но когда он упомянул, что это то, на чем он хотел бы специализироваться в старшей школе, Чон никогда не задавал лишних вопросов. Он думал, что это было так чертовски мило, что Тэхен хотел заниматься дизайном одежды, так что поэтому в качестве подарка на день рождения в том году он купил ему альбом для рисования, лучшие карандаши, которые смог найти, и кучу модных журналов. И вот он здесь, с широко раскрытыми глазами и слабо надутыми губами, пока Чонгук пробегается по инструкции. — Большое спасибо, Гуки. Спасибо, спасибо, ты мой спаситель, и я действительно у тебя в долгу, — Тэхен широко улыбается, его глаза сузились, но сияют так ярко, что Чонгук клянется, что ослепнет, если будет смотреть еще немного. — Не беспокойся об этом, Тэ. Я всегда рядом, когда тебе нужна помощь. — Я попросил бы Хосока, но он мудак и пошел на танцевальную тренировку, а Чимин, похоже, в последнее время занят Юнги, предатель, — слегка хихикает младший красноволосый парень. — Значит, вы с Хосоком теперь вроде как вместе? Ему следовало держать рот на замке. Вопрос безобидный, честно говоря. Он должен быть безобидным, но знаете, как говорят. Любопытство до добра не доводит. Воздух внезапно становится слишком густым, и Чонгук сожалеет обо всем, тем не менее он может видеть презрение и гнев, растекающиеся по лицу Тэхена. Быстрый переход от очаровательного котенка, который сидел перед ним всего минуту назад. В конце концов, у кошек есть когти, и Тэхен, похоже, очень хочет ими воспользоваться. — А это имеет для тебя значение? — Тэхен случайно рявкает, это получилось более злобно, чем он рассчитывал. Он не собирался так защищаться, но его язык считает иначе, и острословие течет глубоко, как река по его венам. Она пронизывает его кожу, выливается из каждой поры и впитывается вновь. Резкость — это уродливый оттенок, но Тэхен хорошо смотрится в каждом цвете, так в чем же проблема? — Нет, я просто... — Насколько я помню, я был просто шлюхой, которая спала с тобой за деньги. Почему тебя волнует, с кем я встречаюсь? — Тэхен, прекрати. Я не это имел в виду. — О, нет? Забавно. Похоже, у тебя это вполне закономерно. Ты, как правило, не имеешь в виду много дерьма, которое говоришь, — Тэхен откидывается на спинку стула, не обращая внимания на то, что тот резко скрипит от сопротивления, и складывает руки на груди. Обозленный вишневоволосый парень не знает о том, что его красный укороченный топ поднялся, показывая его низко посаженный пупок. У Чонгука холодок по спине пробежался — его взгляд устремлен вниз и прикован к ювелирному изделию, воткнутому в кожу Тэхена выше пупка. Золотой, как меланин в его коже, золотой, как солнечные лучи, ярко сияющий и отражающий свет настольной лампы. Розовый бриллиант свисает вниз и улыбается ему издалека, улыбка такая яркая и приветливая, что Чонгук не может не позволить уголкам его рта слегка дернуться вверх. — Ты все еще носишь его? — прошептал он и позволил своим глазам немного задержаться, прежде чем они переместились на лицо Тэхена. Младший парень все еще хмурится — пухлые губы сжались в недовольную линию, а густые брови в замешательстве плотно сдвинулись. Так же быстро, как и появился, пирсинг исчезает под красной хлопковой футболкой Тэхена, цвет которой почти совпадает с цветом его волос. — Не меняй тему, блять. Да, я его ношу. Это прекрасное украшение. А что? Это делает тебя счастливым или что? — Вообще-то, да, чертовски делает. Я не хочу ссориться с тобой, Тэ. Я просто хочу, чтобы у нас все было хорошо. — Ого, мне похуй? Я чертовски зол, и теперь мы ссоримся. Не сиди тут и не смотри на меня свысока, как на безответственного ребенка. Не смотри на меня так, будто я виноват, что стал двигаться дальше, когда ты все это начал. Ты создал это дерьмо, и ты сломал меня самым худшим из возможных способов. Ты забрал большую часть меня, когда ушел от меня пять месяцев назад. Ты слышишь? Ты бросил меня! Я... — Нахуя ты напоминаешь мне об этом? — Чонгук взрывается и сильно морщится, когда Тэхен резко вздрагивает от внезапного увеличения громкости. — Неужели ты думаешь, что я все еще не понимаю, что облажался? Я знаю, Тэхен! Я знаю, что облажался. Я просыпаюсь каждый день с той же самой горькой ненавистью к себе, потому что знаю, как сильно я причинил тебе боль. Я вижу это каждый раз, когда смотрю тебе в лицо. Я вижу это каждый раз, когда ты улыбаешься, слышу это каждый раз, когда ты смеешься, хотя ты изо всех сил пытаешься это скрыть. Я был ебанутым идиотом, Тэхен. Я знаю, что причинил тебе боль, но ты должен понять. Мне очень жаль, мне невъебенно как жаль, и я хочу все исправить. Сожаления. Для Тэхена сожаления имеют столько же веса, сколько имеет перышко. Сожаления. Он слышал их слишком много раз. Прости за разбитое сердце. Прости за синяк под глазом. Прости, что уезжаю. Прости, прости, прости. Все всегда так сожалеют, всегда хотят прощения, всегда хотят второго шанса. А не пошли бы вы, Тэхен кипит в своем собственном сознании. — Извинения ничего не исправят, Чон! — Тэхен кричит. Его горло ободрано и исцарапано изнутри, наверняка там капает и сочится кровь от чрезмерного напряжения его голосовых связок. Он устал бороться, он делал это с тех пор, как, блять, вышел из утробы восемнадцать лет назад, и все, что он хочет делать, это плакать в объятиях Чонгука. — Говорить, что тебе жаль за то, что ты полностью уничтожил меня... это хуйня меня уже достала! Прости — это то, что ты говоришь, когда случайно проливаешь что-то на кого-то, а не когда полностью разрушаешь его как личность! Я доверился тебе! Я доверял тебе, отдавал тебе свое сердце и верил, что ты будешь беречь его! Но ты, блять, предал меня! Ты разрушил мое доверие, и я хочу знать, почему ты бросил меня! Он с силой тычет пальцем в грудь Чонгука, и слезы снова окрашивают его лицо. Вот они снова идут. Эти проклятые слезы. Он устал от них. Устал от них, потому что они ни черта не значат ни для кого, кроме него самого, так какой смысл проливать их? Любой, кто когда-либо видел его слезы, смотрел на них так, словно они были бесполезным куском мусора на тротуаре. Какой смысл проливать их, если они ни черта не делают, чтобы удержать людей в его жизни? Он совсем расклеился. Красноволосый чувствует, как ускользает сквозь собственные пальцы, но бесконечная боль в груди напоминает ему, что он жив, что он дышит и стоит посреди спальни Чонгука, споря с ним. Снова. — Потому что я был чертовски глуп! Я был глуп и думал, что так будет лучше! Я знаю, что это не оправдание тому, что я сделал, черт возьми, нет никакого оправдания тому, что я сделал, я знаю! Но послушай меня, Тэ, мне было страшно. Я боялся быть слишком близко к тебе, и когда я увидел, как сильно ты от меня зависишь, как я от тебя зависел, я не знал, что делать! Я думал, что если отпущу тебя, то смогу спасти нас обоих от будущего горя. Но я ошибался. Я был так чертовски неправ во всем, — он потирает затылок и раздраженно хмыкает. Это больно — смотреть на Тэхена, такого злого и сломленного, чертовски больно. Это причиняет боль, как тупые ножи, вонзающиеся в его плоть, скручивая, поворачивая и разрывая его на части. — Ты не школьная интрижка, — продолжает он. — И расставание не пошло никому на пользу. Вместе с ним пришли только боль и отчаяние, Тэхен. И ты не шлюха. Я не знаю, какой демон вселился в меня, чтобы сказать это, но я был так чертовски зол, что мой рот просто жил своей жизнью. Это не оправдание тому, что я сказал, и я был неправ. Я ненавижу, что мне потребовалось так много времени, чтобы понять, как я ошибался во всем, но это правда. Я. Был. Неправ. Ты стоишь гораздо больше, чем я могу тебе предложить, но я люблю тебя. Ты меня понимаешь? Посмотри на меня. Он нежно прикасается к мокрой щеке Тэхена и приподнимает голову красноволосого парня. Смахнув слезы, эти соленые и теплые слезы, которые поначалу ни хрена не значили, Чонгук смотрит в налитые кровью глаза. Усталые и налитые кровью, вот они какие, и он чувствует тяжесть вины, лежащей на его плечах, потому что именно из-за него они стали такими. Все снова рушится, и Чонгук должен двигаться быстро, чтобы собрать осколки, прежде чем они разлетятся. — Мне очень жаль. Никогда за те семнадцать месяцев, что мы встречались, я не хотел причинить тебе такую боль, но я просто чертовски испугался и сделал то, что умею лучше всего. Я, блять, сбежал. Я сбежал, потому что был трусом, а сближаться с людьми — это то, к чему я не привык. Но теперь это уже позади, Тэ, и я не боюсь сказать, что нуждаюсь в тебе. Ты мне чертовски нужен. Его сердце почти подпрыгивает к горлу, когда он думает, что Тэхен собирается наклониться к нему. Он был таким котенком, всегда подставлялся к его прикосновениям, утыкаясь теплым лицом в шею Чонгука, тихонько стонал, когда почесывали его затылок. Часть Чона привыкла думать, что он на самом деле наполовину котенок. Он использует палец, чтобы смахнуть еще немного слез младшего, и стоит тихо, не желая мешать Тэхену, если тот думает о том, что он сказал. — Ты лжешь. Возможно, ему стоило помешать. Глаза Тэхена широко раскрыты, когда он выдыхает ответ, ища на лице Чонгука любой признак обмана, что-нибудь, чтобы доказать, что он патологический, бессердечный лжец, интересующийся только собой. — Я не л... — протест Чонгука обрывается, и он вздрагивает, отшатываясь назад от горячего и жгучего запястья, когда Тэхен яростно дает ему пощечину. Его оленьи глаза широко раскрыты от удивления, потому что этот гнев — что-то красное и излучающее. Что-то свирепое и страшное. — Ты гребаный лжец! Ты лжешь, точно так же, как лгал о возвращении! Точно так же, как ты, блять, соврал, что все еще любишь меня! Правда ли все то, что исходит из твоих мерзких уст? — Тэхен кричит во всю глотку и отходит от Чонгука. Может быть, он отрицает это, потому что все, кто говорил, что они вернутся, никогда не возвращались, и все, кто говорил, что они будут любить его, никогда не любили его. Может быть, он отрицает это, потому что на протяжении всей его жизни Вселенная, блять, то и делала, что смеялась над ним, гадила на него и называла его гребаным неудачником. Может быть, он все отрицает, потому что жизнь никогда не была к нему добра, так почему бы ей не начать сейчас? Зачем Чонгуку вообще возвращаться? Возвращение кого-то обратно после того, как он покинул его, — это не то, что он получил от Вселенной тридцатого декабря тысяча девятьсот девяносто восьмого года. — Когда же ты наконец признаешься в своем дерьме и признаешь, что никогда, блять, не любил меня! — он проводит рукой по своим красным локонам и глубоко дышит, изо всех сил стараясь успокоиться, потому что уверен, что его кровяное давление должно быть выше крыши. Он уверен, что к этому времени кто-то уже услышал их ссору и позже обязательно сообщит об этом воспитателю в корпусе Чонгука, или, может быть, Юнги вернется и прекратит спор, прежде чем он станет слишком серьезным. — Тэхен, чего ты еще хочешь от меня?! Я пытаюсь все исправить, но ты даже не пытаешься меня выслушать! Выйди на секунду из своего собственного мира и скажи мне, чего ты, блять, хочешь! Чонгук устал. Измучен, потому что в этот момент ему кажется, что он разговаривает со стеной, сделанной из твердого цемента. Он устал, потому что последние десять минут и пятьдесят секунд пытался заставить Тэхена понять его, но у него ничего не вышло. Он бежит без остановки, но не видит впереди финишной черты. С такой скоростью он работает на последнем издыхании. — Мне нужна гребаная правда, Чонгук! Хоть раз скажи мне правду! — Я говорю тебе правду! Не важно, что ты, блять, думаешь, Тэ, то, что я тебе говорю, правда! Я совершил ошибку, огромную ошибку, когда отпустил тебя. Я был тупым, но я хочу все исправить. Я хочу все исправить, пожалуйста, я чертовски люблю тебя. Что еще ты хочешь от меня? Чтобы я встал на колени? Хорошо. И вот так он оказывается на коленях перед вишневоволосым парнем, обхватив руками его узкую талию со слезами на глазах. Это испытывающие страх слезы. Слезы текут от предчувствия, что даже когда он стоит на коленях, Тэхен все равно отвергнет его, все равно оттолкнет и скажет ему уйти, все равно назовет его лжецом. Он отбросил свою гордость, отбросил свое достоинство, отбросил временные стены, которые он выстроил между ними в течение последних четырех — пяти месяцев. Вот кто он такой. Сломленный и испуганный, грустный и запуганный, что он потеряет единственного человека, который принес солнце в ливень, добавил розовый шар к связке черных, ослепил, сделал глухонемым. — Чонгук, вставай, — шепчет Тэхен, моргая и закрывая глаза, чтобы остановить слезы. Его голова низко опущена, он вытирает лицо одной рукой, красные глаза теперь смотрят на парня, стоящего перед ним на коленях. — Нет, Тэхен. Я хочу, чтобы ты понял, как много ты для меня значишь. Я был эгоистом раньше, и я не собираюсь делать ту же глупую ошибку снова, — он твердо стоит (на коленях?) на своем, полный решимости заставить плачущего парня услышать его слова. — Я не могу жить без тебя. Жить без тебя — все равно что жить без кислорода, и прямо сейчас я задыхаюсь. Я не знаю, что делать без тебя, я чертовски сломался, Тэ. Я потерялся и так боюсь, что если не покажу тебе, насколько ты божественен для меня, то потеряю тебя навсегда. Я облажался, Тэ, я знаю. Я так сильно облажался пять месяцев назад, когда бросил тебя. Возможно, это было самое худшее, что я мог сделать в своей жизни, и мне нужно, чтобы ты знал, что я сожалею обо всем, что сделал, обо всем, что сказал во время той глупой ссоры. Его голосовые связки немного подрагивают, и он вздыхает, пытаясь собраться с мыслями. Он смотрит вниз, положив голову на мягкий живот Тэхена, и позволяет нескольким слезам пролиться из его глаз. Отчаяние крепко сжимает его горло, волосы, руки и ноги, оно привязано к нему, как какая-то гротескная форма сиамского близнеца. — Я... Тэхен, я опустошен без тебя. Просыпаюсь один, без тебя, цепляющегося за меня, как какая-то коала... это больно, и каждый пятничный вечер я пытаюсь запить свою боль, потому что скучаю по тебе. Я скучаю по тому, как ты танцевал на своей кухне, пока мы готовили блины, в каком-то нелепом, но восхитительном наряде, который был на тебе. Да, я привык быть один, но Ким Тэхен, ты единственный вызывающий зависимость человек в моей жизни. Я пропадаю без тебя. Я... — Чонг... — Я ничто без тебя, — продолжает он, изо всех сил стараясь выговорить слова, прежде чем они уйдут в его разум и навсегда запрут дверь. — Каждый день без тебя — это мой личный ад, потому что я вспоминаю, что сломал все, что у нас было. Я так чертовски сильно люблю тебя, Тэхен, и мне так жаль. Я умоляю тебя... просто дай мне еще один шанс. Пожалуйста. На этот раз он не прячет слез, не прячет налитых кровью глаз, потому что его гордость и достоинство давно улетучились. Кому нужны гордость и достоинство, когда любовь всей твоей жизни стоит перед тобой, выплакивая все свои слезы и страдая так сильно? Не Чонгуку, это точно. Ему не нужна гордость, ему не нужно достоинство, потому что они отягощают его. — Гуки, — всхлипывает Тэхен. Сломленный и растерянный, сломленный и раненый. В шестеренках его сердца застряли гаечные ключи, и прямо сейчас ему нужен Чонгук, чтобы вытащить их. Заставьте колеса снова вращаться, заставьте его снова почувствовать себя живым. — Пожалуйста, встань. Я не думаю, что смогу долго стоять самостоятельно... и я действительно хочу, чтобы ты обнял меня. И, Боже, Чонгук вскакивает на свои гребаные ноги, сгребая Тэхена в свои объятия, и крепко обнимает его, стараясь не сжимать слишком сильно. В конце концов, Тэхен — хрупкий котенок, которого однажды сломали (может быть, дважды, может быть, восемь раз), и он не хочет сломать его физически. Руки Тэхена мягко обхватывают спину более высокого парня и сжимают его широкие плечи, так сильно цепляясь за черную ткань, что немного растягивают ее. Он зарывается лицом в ткань, вдыхая как можно больше мужественного, но ванильного запаха Чонгука, и снова всхлипывает. Он стоит прямо здесь. Он стоит прямо здесь и обнимает Чонгука, прижимаясь телом к телу. Страдание. В течение последних пяти месяцев молодой вишневый парень отсиживался в тюрьме страданий, деля камеру с депрессией и трахаясь с печалью. В течение пяти месяцев он ходил с пластмассовой улыбкой, которая была слишком широкой, а крепость вокруг него поддерживалась самодельными палками и имитацией веревки. Он цепляется за Чонгука изо всех сил, цепляется так, словно кто-то хочет вырвать у него этого плохого светловолосого парня, цепляется так, словно боится отпустить и упасть. Он не может достаточно надышаться Чонгуком, не может достаточно удержать его, достаточно чувствовать, этого всего недостаточно. Его слезы пропитывают ткань, но ни один из парней не заботится об этом, потому что кому, черт возьми, есть дело до мокрой футболки, когда тот, кто ушел, превратился в того, кто вернулся. Хватка Чонгука на талии Тэхена железная, неподвижная и прочная. Он не может насытиться, уткнувшись лицом в изгиб шеи Тэхена, вдыхая тропический аромат любви. Желание и полноценная, ужасающая любовь. Любовь настолько сильна, что причиняет боль, любовь настолько запутана и крепко связана, что несколько шагов от нее кажутся континентами, стоящими расстояния. Чонгук кусает себя за щеку, ощущая горький привкус собственной крови, и подавляет рыдания. Любовь пахнет манго. Любовь пахнет как персиковый шампунь, который был оставлен слишком долго на голове. Любовь пахнет как свежий порошок Tide и ополаскиватель Downy. Любовь пахнет как Ким Тэхен. У него в груди вечеринка, стерео громко стучит по ребрам, басы сотрясают вены, завсегдатаи вечеринок делают сальто на его сердце, как на батуте. У него в груди вечеринка, и никакие долбанные жалобы на шум или полицейские стуки в дверь не могут ее остановить. Его сердце танцует брейк-данс внутри, желудок трижды попал в пивную воронку, а легкие застряли посреди танцпола, разбитые между чрезмерно пьяными студентами, пытающимися запить свои печали, проблемы с доверием и отсутствие самоуважения. — Мне чертовски жаль, — ласково шепчет Чонгук в волосы Тэхена. Его губы нежны, когда он целует макушку своего вишневоволосого мальчика. Его рука нежна, когда она гладит его по затылку. Его хватка нежна, когда он успокаивает рыдающего парня. — Мне так жаль, и я так тебя люблю. Нежно. Его слова нежны и легки, как перышко. Они остаются такими в течение того, что кажется днями, годами, вечностью, но на самом деле это всего лишь четыре минуты и сорок секунд. Четыре минуты, сорок четыре секунды, сорок шесть, восемь, пятьдесят секунд. Четыре минуты и пятьдесят четыре секунды они остаются в объятиях друг друга, окутанные теплом любви, окутанные удовлетворением примирения. На четвертой минуте пятьдесят восьмой секунде Тэхен всхлипывает и смотрит на Чонгука красными глазами. Он говорит на пятой минуте, нулевой секунде. — Поцелуй меня. И на пятой минуте, семнадцатой секунде, Чонгук понимает, что кто-то принес пистолет на вечеринку в его груди. Бас сильнее сотрясает его вены, и музыка ускоряется, угрожая сломать ему ребра. Ребята танцуют сильнее, прыгают выше на его сердце, и им наплевать, что это помещение им не принадлежит. Вазы разбиваются от пуль в его голове, обои рвутся изнутри его груди, пожар начинается в подвале его живота. — Что? — он задыхается. Двери сорваны с петель. — Поцелуй меня, пока я не передумал, — вишневоволосый снова шмыгает носом и пропускает тяжелый поток горячего воздуха через свои губы. Ягненок невинности спит на арке Купидона его слегка опущенных губ, и Чонгук даже не пытается скрыть, что смотрит на чужие губы, когда Тэхен снова заговаривает. — Мне нужно знать, что это реально. Пожалуйста, поцелуй меня, Гуки. На восьмой минуте и тридцать шестой секунде дом, в котором проходила вечеринка, загорелся. Пламя яростное, горячее и готовое поглотить практически все на своем пути, будь то краска на стенах или мягкая и нежная плоть студента. Крыша проваливается, свет гаснет, и густой черный дым душит его легкие и сердце. Свет от настольной лампы делает то же самое с лицом Тэхена, то, что заставляет его выглядеть так, будто он вышел прямо со страниц журнала. У него полные губы и гладкая кожа, щенячьи глазки и густые брови. Тени присоединяются к огненной вечеринке и танцуют вокруг лица красноволосого парня, постукивая ногами по его переносице, облизывая под левым глазом, засыпая под пухлой нижней губой. Звездная пыль покоится в бездне его зрачков и освещает их, как факел в пещере, и внезапно Чонгук снова влюбляется. Влюбляется в искусство, стоящее перед ним. Влюбляется в маленького мальчика, что цепляется за ткань его заплаканной футболки, как испуганный ребенок. Влюбляется в красноволосого Ким Тэхена. Нежные, его нежные губы скользят по губам Тэхена в чистой неуверенности. Он хочет поцеловать его, но поцелуи содержат правду, и, честно говоря, Чонгук боится правды. Правды, горькой, утвержденной правды, которая коренится в реальности и танцует со Вселенной. Он боится, что его рту не понравится ее вкус, что он отвергнет ее и выплюнет отрицание, выплюнет предательство, выплюнет ненависть. Поцелуи содержат суровую правду, и Чонгук обнаруживает, что правда часто застревает у него в горле. Он никогда не может заставить свой пищевод расслабиться настолько, чтобы глотать, когда правда силом запихивается ему в рот, и поэтому он задыхается. Задыхается. Кашляет, отплевывается, пускает слюни и обрывки правды изо рта, пока не вытаскивает ее и не смывает, как будто это остатки его обеда. И если настанет время, когда он проглотит правду, Чонгук изо всех сил постарается выплюнуть ее. Он засовывает в отрицании палец себе в горло и давится, давится изо всех сил, пока истина не вырывается наружу. Мерзкий демон, по правде говоря, пытается взять его под свой контроль. — Пожалуйста. Тихая мольба. Мольба, наполненная таким отчаянием, что она практически сочится из его пор, капает изо рта, как переполненная слюна. Мольба, которой он не может отказать, несмотря на риск, потому что Тэхен говорит тем голосом, который делает его слабым. Он говорит таким голосом, что Чонгуку хочется крепко обнять его, защитить от всего на свете и сказать, что все будет хорошо. Нежные, его нежные губы прижимаются к губам Тэхена. В его груди горит огонь, огонь, который пожирает и вылизывает плоть завсегдатаев вечеринок, пожирает весь дом и соседний дом тоже. Губы Тэхена теплые, как булочки с корицей, которые вынули из духовки на несколько минут, но для Чонгука? Для Чонгука они горячие, как расплавленная лава, и он чертовски вспотел, потому что, черт возьми, он действительно целует Тэхена? Неужели после пяти долгих месяцев он действительно целует любовь всей своей жизни? Пять месяцев, две недели, три дня, одиннадцать часов, тридцать одна минута, сорок секунд и семь миллисекунд. Вот какой срок им понадобился, чтобы сейчас они стояли грудь к груди, нос к носу, губы к губам. Пальцы проходят сквозь вишневые пряди, руки сжимают черную хлопковую ткань, губы соединяются вместе, как хорошая глина в хороший день. Красноволосый парень вдыхает душу Чонгука, пробуя невысказанные слова на его губах, и выдыхает желание, отчаянную потребность быть ближе. В желудке вишневого парня вулкан, который дремал четыре месяца и две недели, слишком долго молчал, спал, казалось, целую вечность. В середине третьей недели вулкан начал грохотать и выпускать дым, темные черные облака дыма и пепла. Облака сгустились в его разуме, когда он обнаружил себя голым на коленях своего лучшего школьного друга, стонущим и задыхающимся, царапающимся и кусающимся, когда он кончил с прерывистым рыданием. Дым поднимался и затуманивал его рассудительность и рациональность на семь долгих дней. Он осел в его трахее, образовался над альвеолами, скопился в легких и вскоре угрожал отрезать то самое, в чем он нуждался для жизни. К концу седьмого дня дым исчез. Неделя умопомрачительного, вызывающего пот и онемение тела секса закончилась словами: «Это было весело, но, может быть, нам стоит остановиться». Но теперь вулкан в его животе извергается спонтанно, извергая расплавленную смерть и желание через верх и позволяя им ползти вниз по бокам. Расплавленная смерть, раскаленная докрасна и огненная, ползет по его венам, лижет кожу изнутри, пока не упирается в кончики пальцев, не дремлет в пальцах ног, не разваливается на макушке, за глазами, во рту. Он почти содрогается от возбуждения, потому что руки Чонгука сжимают изгибы его талии, покоятся на пояснице над задницей, ласково гладят его ладонь, нежно касаются его щек. Любит его, прикасается к нему, вдыхает его через эти самые кончики пальцев. Расплавленная смерть, наконец, распространилась везде, и Тэхен чувствует, что разваливается на части. Даже когда их губы отрываются друг от друга и резкий октябрьский воздух угрожает украсть их тепло, Тэхен чувствует, как жар облизывает его губы и растягивает его тело по швам. Жители не эвакуировались после того, как услышали новость об извержении вулкана. Они смирились со своей судьбой, крепко обнимая свои семьи, в то время как расплавленная лава касается фундамента их домов, поглощает краску со стен, сдирая всю эту чертовщину на землю. Деревья внутри его тела ярко горят, и густой дым снова поднимается к груди. — Я люблю тебя, Гуки, — шепчет Тэхен, кладя голову на грудь Чонгука и почти мурлыча, когда теплая рука гладит его по затылку. Он прикусывает кончик языка в хладнокровной нерешительности и раздумывает, стоит ли ему произносить слова, которые висят на краю обрыва. Холм доверия. Он знает, каково это — висеть на краю обрыва, цепляться кончиками пальцев за мягкую землю и пытаться устоять на твердом камне под ногами, зовя на помощь, потому что боишься упасть. Он знает, каково это, когда никто не слышит тебя, никто не приходит на помощь, когда обнаруживаешь, что тонешь в море зависимости и вдыхаешь воду, позволяя жжению в своих легких поглотить себя. Но сейчас он стоит здесь, глядя на слова, которые цепляются за жизнь и молят о помощи. — Возьми меня. Он наступает им на кончики пальцев, смотрит пустыми глазами, как они падают в море, и смеется над ними. Смеется, потому что у них хватило наглости умолять Тэхена о помощи, умолять Тэхена сохранить им жизнь, кричать Тэхену, как они боятся упасть, даже когда они не помогли ему, когда он умолял, упрашивал, кричал. Они плещутся в яростных волнах, бьются о зубчатую землю, выступающую над поверхностью, и уплывают, чтобы никогда не быть спасенными. — Пожалуйста, Чонгук, возьми меня. Огонь в его груди поглощает все на своем пути и встречается с расплавленной смертью, которая уничтожила город в желудке младшего парня. Рычащее пламя встречается с адским огнем, и вместе они позволяют разрушению править. Они ломают, жгут и ставят мир на колени, наблюдая, как он горит ярче солнца, пока они не достигают края обрыва. Никакое количество движущей силы в противоположном направлении не может остановить густую жидкую смесь бедствия (независимо от того, что говорит Ньютон), и когда она достигает самого конца, скала рушится. Красная футболка исчезла, выброшенная куда-то в пустоту общей комнаты Чонгука в общежитии, и полуночно-черная ткань следует за ней. Прикосновение почти электрическое, когда их обнаженные груди встречаются, но их губы всегда остаются нежными. Нежные, когда они медленно сливаются, дыша горячими, но легкими клубами воздуха через нос, а их пальцы скользят по нетронутой коже. Уничтожение, клубящееся в бассейне живота Тэхена, горячее, слишком горячее, и он чувствует, как его кожа соскальзывает с мышц, с костей, с реальности. Он позволяет руке Чонгука скользнуть вниз по его спине (черт, он дрожит), позволяет ему обхватить заднюю часть его мясистых, покрытых тканью бедер, и он чертовски уверен, что позволяет Чонгуку поднять его, как будто он ничего не весит. С тихим стоном и наклоном головы он восстанавливает зрение и смотрит на бледно-белый потолок. Чонгук рисует влажные линии в центре его горла, но его слишком отвлекает дыра в потолке. Он смотрит на нее в ответ, на маленькое черное отверстие, вырезанное в потолке, вероятно, предыдущими жильцами. Как долго она там? Сколько прошло времени с тех пор, как эта маленькая, размером с булавку дыра тьмы была проделана в потолке? Сколько вр... — Тэ? Поток его мыслей сходит с рельсов и падает на бок. Столько трагедии, столько разрушения, столько смерти в его сознании. Бьется стекло, ломается металл, кричат люди. — М? — Ты все время смотришь в потолок. Ты в порядке? — спрашивает Чонгук мягким голосом, обдавая теплым дыханием шею Тэхена. Он кладет красноволосого парня на мягкий матрас своей кровати (той, что с темно-синими простынями) и ползет по нему, стараясь не давить на него всем своим весом. — Да, — он моргает и отрывает взгляд от единственного пятнышка несовершенства в белом море. — Просто заметил паука, вот и все. Не беспокойся об этом. Не беспокойся об этом, говорит он. Чонгук выгибает бровь, но решает не задавать вопросов, потому что жар, бурлящий в животе, говорит ему двигаться дальше. Жидкое разрушение ползет вниз по склону этой сорокамильной скалы доверия, и Чонгук нуждается в Тэхене прямо сейчас. Его прикосновение легкое и вызывает армию мурашек на чужой медово-золотистой коже, заставляя младшего красиво выгибать спину. Он облизывает и посасывает ключицы вишневоволосого, медленно проводя по ним языком, пробуя на вкус каждую каплю пота, гравируя слово «мой» на его коже и извлекая самые красивые звуки из губ младшего. Как только теплое удовлетворение поселяется в его животе, оно тонко побуждает Чонгука двигаться ниже, целовать и помечать Тэхена во всех нужных местах. Чонгук целует его плоскую грудь, впитывает сладость его кожи и цепляется за один из его сосков. — Ах. Бесчестный блондин позволяет волчьей улыбке расползаться по его лицу, когда он проводит кончиком языка по твердеющему бутону. Волк в костюме кролика, милый и нежный снаружи, но огонь и разрушение внутри. Уничтожение. Апокалиптическое уничтожение всего на своем пути. И впрямь большой злой волк. — Ты такой красивый, Тэхен. Металлический звон чужого ремня — это то, в чем Тэхен теряется, и он дрожит, когда октябрьский воздух касается его недавно открытых бедер. Пальцы Чонгука скользят по кромке его розовых шелковых шорт, нежно касаясь длины его наполовину твердого члена, и тот посмеивается, когда вишневый парень снова дрожит. — Прикоснись ко мне, пожалуйста, — скулит Тэхен, жар лижет его вены до самых кончиков пальцев ног. Наконец Чонгук сдается и цепляется пальцами за резинку шорт, снимая шелковую ткань и бросая ее в пропасть, которая является его полом. — Знаешь, — начинает он, в это же время облизывая тазовые кости Тэхена. Он посасывает кожу до тех пор, пока не убеждается, что останется много красных и фиолетовых отметин, потому что Тэхен всегда выглядит в тысячу раз красивее, когда он раскрашен как какой-нибудь художественный шедевр. — Мне всегда нравилось, как ты выглядишь в розовом шелке. Розовый такой красивый цвет на тебе, детка. Он размазывает выделяющиеся капли предэякулята по твердой длине Тэхена, скольжение немного сухое и грубое. Тэхен никогда не беспокоился о трении, если быть честным, но он в конце концов застонал, когда Чонгук провел своим горячим языком по выступающей вене на внутренней стороне. Тихое проклятье слетает с его губ, и он знает, что еще больше смазки выходит из его щели, потому что кружащийся вокруг кончик языка Чонгука чувствуется так чертовски хорошо. Он бы солгал, если бы сказал, что к тому времени, когда Чонгук вберет его член в рот, он уже не будет чувствовать себя совершенно выебанным, но, честно говоря, что он может сказать? Прошло так много времени с тех пор, как Чонгук прикасался к нему, и его тело слишком отзывчиво, чтобы ему было хоть немного стыдно. Он глубоко зарывается пальцами в грязные светлые локоны перед собой и мягко тянет их вверх, тихие всхлипы срываются с его губ, но приглушаются тыльной стороной ладони. Его позвоночник неконтролируемо выгибается, потому что теперь язык Чонгука, блять, не остается на месте. Он кружится вокруг его длины, впиваясь в щель, дразня чрезмерно чувствительную кожу прямо под головкой, и Тэхен борется, чтобы не зажать бедра. Если бы не руки Чонгука на них, Тэхен уверен, что он бы уже давно раздавил ему голову. Блондин удерживает эти мясистые бедра раздвинутыми, когда заглатывает всю длину Тэхена, и его грудь раздувается от гордости, когда красноволосый начинает скулить громче. — Чонгук, твою мать. Я... блядство. Боже, мне так хорошо. Так хорошо. Засудите его за то, что он болтает. Он убирает руку ото рта и хватается за черную подушку под головой, слегка волнуясь, что если отпустит ее, то действительно развалится на кровати. Чонгук отрывается с похотливым хлюпом, поглаживая скользкий и влажный член Тэхена, прежде чем улыбнуться ему. Его движения плавные, хватка крепкая во всех нужных местах, и это вызывает самый красивый, глубокий баритонный стон из груди Тэхена. — Хорошо себя чувствуешь, котенок? Тэхен энергично кивает, его глаза закрываются, когда он теряется в обжигающем жаре, собирающемся в его животе. Его член подергивается в руке Чонгука с каждым движением вверх-вниз, и он издает еще один громкий стон, когда это влажное тепло возвращается к его члену. — Ч-Чонгук, подожди. Я-я кончу, — стонет он, извиваясь на кровати. Он разрывается между желанием вырвать свой член изо рта старшего, не готовый кончить в его горло, и стать бескостным, просто взять то, что ему дали, и быть хорошим. Чонгук неуклонно качает головой, принимая Тэхена глубже каждый раз, когда он опускается, и купается в сдавленных стонах, исходящих от его любимого вишнововолосого парня. — Давай, малыш, — улыбается Чонгук, отрываясь и продолжая поглаживать Тэхена. Он подгоняет его, подталкивая все ближе и ближе к оргазму, даже когда Тэхен выгибается еще выше и скулит громче в знак протеста. — Кончи для меня. И когда Тэхен все-таки проливает сперму на нижнюю часть своего живота, то это сопровождается прерывистым стоном и слишком сильной дрожью. Он практически светится, когда кончает, его кожа покалывает, разум онемевает от высокого уровня допамина, тело обмякает, а конечности внезапно становятся слишком тяжелыми. Чонгук проводит языком по нижней части живота Тэхена, вылизывая того дочиста, рука все еще медленно поглаживает его сверхчувствительный член. Он целует его грудь, тихонько посмеиваясь про себя, когда Тэхен снова становится твердым в его руке. Их губы снова сливаются, языки сплетаются и облизывают друг друга. — Еще, Гуки. Я хочу еще, — выдыхает Тэхен, когда они, наконец, останавливаются, чтобы глотнуть воздуха. — Еще? — Чонгук выгибает бровь с жеманной ухмылкой. Лисоподобной и хитрой. Он опускает голову ниже, чтобы пососать место между шеей и плечом Тэ, затем мягко опускает бедра вниз, его собственная покрытая тканью эрекция трется о голую эрекцию перед ним. — Ты так нуждаешься, детка. — Ты не прикасался ко мне пять месяцев, можешь поспорить на свою сладкую задницу, что я очень нуждающийся. А теперь возьми смазку и, блять, прикоснись ко мне как следует, — Тэхен пытается говорить так, как будто он держит себя в руках, пытается говорить так, как будто не трещит по швам, но он знает, что это больше похоже на отчаянную мольбу, чем на суровое требование. — А ты не хочешь помедленнее, котенок? Опять эта самодовольная ухмылка. Тэхен был сыт по горло его поддразниваниями, его медлительностью. Он готов пнуть старшего прямо в член. — Я хочу, чтобы ты вставил свой ебучий член в меня, скорее, — на этот раз он скулит по-настоящему. Все его тело горит, жар кружится в животе, когда эта жидкая смерть ползет вниз по склону холма. Его кожа кажется слишком натянутой, она практически душит, а истекающий и недовольный член лежит неподвижно у его живота. — Твое желание для меня закон, принцесса, — смеется Чонгук, целомудренно целуя Тэхена в губы, прежде чем встать и порыться в ящике стола. Честно говоря, он действительно должен прибраться там или организовать его, по крайней мере, потому что это гребаный беспорядок. Сломанные зарядные устройства, четыре пары наушников, которые невероятно запутаны, карандаши, разбросанная бумага — все это беспорядок. Наконец, после минутного поиска, он достает маленькую бутылочку смазки и два презерватива, которые были спрятаны в задней части. — Быстрее, Гуки, — стонет Тэхен с кровати. Он приподнялся на обеих подушках, раздвинув ноги и обнажив свою дырочку, его щеки раскраснелись от жара, который приходит, когда он медленно гладит себя. Вот опять. Эта штука со светом, заставляющая Тэхена выглядеть так, будто он был специально вылеплен самими Богами. Тени пляшут на его медово-золотистой коже, окрашивая некоторые части тела в темный цвет и оставляя другие открытыми для света, самый прекрасный контраст, который светловолосый когда-либо видел. Чонгук действительно должен остановить себя, прежде чем начнет пускать слюни. Наконец он стряхивает с себя забытые спортивные штаны и подходит к кровати, обводя взглядом тело Тэхена. Он не обращал внимания на свой собственный болезненно твердый и истекающий член, потому что знал, что этот вечер посвящен Тэхену. Что сегодня вечером он будет поклоняться вишневому парню, чтобы убедиться, что он чувствует каждое прикосновение, каждый поцелуй и облизывание, каждый толчок, чтобы убедиться, что тела, души и умы находятся в идеальной синхронизации. Он снимает с себя боксеры, которые стали слишком тесными для него, и встает на колени на кровати между ног Тэхена. Используя щедрое количество смазки с ароматом клубники (он знает, что это любимая смазка Тэхена), он ждет, пока она нагреется, прежде чем прижимает один палец к мягкому и розовому колечку мышц Тэхена. Это было так давно, слишком давно, но Чонгук не забыл, как прикасаться к своему мальчику. — Гуки, давай, просто... блять, — Тэхен снова выгибается, когда Чонгук медленно вдавливает свой толстый палец. Он встречает небольшое сопротивление, но не перестает погружаться глубоко, потому что знает, что Тэхен так очень любит. Когда младший замедляет дыхание (не хотелось бы сейчас потерять сознание, верно?), он тянет свои руки к старшему, желая обнять того, желая прикоснуться к нему, поцеловать его, вдохнуть его. И Чонгук дает ему то, что ему нужно, в конце концов, он не в том положении, чтобы отказывать Тэхену в чем-либо. Поэтому он втискивается в пространство младшего парня, толстым мускулистым весом вдавливая его маленькое и покорное тело в матрас, и крепко целует его. Как будто это их последний поцелуй, с слишком большим количеством языка и недостаточным количеством воздуха, но Тэхен практически плавится, несмотря на то, что не может дышать. Он проглатывает стоны и всхлипы Тэхена к тому времени, когда погружает в него второй палец, массируя внутренние стенки и касаясь нужных мест, чтобы заставить его извиваться. Зубы Чонгука впиваются в пухлую плоть нижней губы Тэхена, и его разум бледнеет, когда Тэхен практически плавится под ним. Его ногти (возможно, слишком длинные, но Чонгуку все равно) впиваются в широкие обнаженные плечи, тело дрожит от предвкушения и тепла. Здесь все слишком разгоряченное. Его грудь и живот горячие внутри, его щеки горячие и Чонгук горячий рядом с ним. Его спина выгибается идеальной дугой, когда Чонгук погружает в него третий палец, быстро растягивая еще немного. Жжение есть, без сомнения, и оно посылает волны красного жара вверх и вниз по позвоночнику Тэхена, но он не из тех, кто жалуется. Это тот же самый красный жар, который заставляет его отчаянно желать новых прикосновений, жаждать новых поцелуев. Его губы приоткрываются, и он издает самый грубый стон, звук такой глубокий и пронизанный желанием, такой пронизанный потребностью, потому что Чонгук не забыл, как прикасаться к нему. Возможно, между их последним занятием любовью прошло пять месяцев, но этого недостаточно, чтобы Чонгук забыл карту тела Тэхена. В конце концов, этот образ, каждая деталь запечатлелись в его сознании, когда он впервые увидел, как выглядит Бог без одежды. — Черт, — его голос дрожит, а бедра сжимают талию Чонгука, пятки впиваются в поясницу, ногти царапают затылок. Волна дрожи проходит через него, когда Чонгук сгибает пальцы и касается самого нужного места так глубоко, так чертовски хорошо, что это выбивает еще один стон прямо из его груди. — Чонгук, я готов, пожалуйста, Господи, я готов. Смешок раздается в груди блондина. Тэхен всегда спешит, когда хочет, чтобы его заполнили. — Подожди, детка, дай мне надеть презерватив. Презерватив. За семнадцать месяцев их отношений они никогда не пользовались им, никогда не думали о том, чтобы использовать его, потому что это ограничивало связь между ними, не позволяло им чувствовать друг друга так, как они действительно хотели. Но безопасный секс — это лучший секс, по крайней мере, так всегда говорила ему мать. Ни один из них не знает, с кем был другой, и ни один из них не хочет пострадать. Итак, презерватив. На этот раз Тэхен отпускает его без возражений и позволяет Чонгуку встать, чтобы надеть средство защиты. Чонгук смотрит на Тэхена сверху вниз, пока покрывает свою длину смазкой с клубничным ароматом, и не может сдержать нежной улыбки. Ладно, может быть, сейчас не лучшее время для нежных мыслей, но он не может их контролировать. Тэхен такой милый, когда надувает губы и хмурит брови. Он чертовски очарователен, его медово-золотистая кожа пронизана тенями, губы красные и слегка припухшие от всех поцелуев, глаза полуприкрыты и затуманены похотью. — Как ты этого хочешь, принцесса? — Чонгук наклоняется и целомудренно целует Тэхена в плечо. — Вот так, — шепчет Тэхен, притягивая Чонгука невероятно близко, он дрожит, когда старший посасывает кожу на его шее. — Пожалуйста. Вот так, Чонгук. — Конечно, детка, — бормочет Чонгук и медленно направляет свой член к влажному и мягкому колечку Тэхена. Он немного поддразнивает, наслаждаясь тихими всхлипываниями, которые выходят изо рта Тэхена, прежде чем погружает головку внутрь. Тэхен напрягается почти сразу, громкий скулеж вырывается из его груди, и его мышцы сжимаются в защитном жесте. — Расслабься, малыш, я с тобой, — шепчет Чонгук и целует мягкую линию подбородка вишневоволосого, чтобы успокоить его. Держась рукой за его бедро, Чонгук продолжает погружаться глубже, медленно и сдержанно, наблюдая, как Тэхен расслабляется под ним. Младший кусает нижнюю губу, чтобы заглушить свои стоны и всхлипы, но это бесполезно; звуки практически льются из него. Тэхен дрожит, жжение распространяется по его позвоночнику и сотрясает самую его сердцевину. Когда Чонгук наконец-то полностью погружается в него, он принимает неподвижное положение и целует обкусанные губы Тэхена, пробуя на вкус его кровь. — Ты в порядке? — он шепчет и получает вялый кивок от парня под собой. — Я-я, наверное, просто забыл те ощущения, когда ты внутри меня, — шепчет Тэхен в ответ с хриплым смешком. Его веки низко нависают над глазами, но зрачок сияет ярче, чем раньше, когда он смотрит на Чонгука. — Д-двигайся, Чонгук, пожалуйста. Все начинается тогда, когда Чонгук скользит глубоко в Тэхена, выталкивая громкие стоны из его рта. Повторное воссоединение электрическое, мурашки бегут по спине Тэхена и останавливаются в его скрюченных пальцах ног, разряд пробегается через толстое тело Чонгука, пока не останавливается в его покалывающих кончиках пальцев. Они уверены, что студенты по соседству могут услышать их, и, возможно, они получат жалобу на шум, но с взаимным оргазмом на горизонте, ни один из парней не заботится об этом. Его толчки сначала неглубокие и медленные, но убедившись, что Тэхен полностью приспособился к его размеру, он поднимает его и движется быстрее. Он покусывает и перекрывает покрытую засосами кожу на шее Тэхена новыми отметинами, полностью удовлетворяясь своей работой, и продолжает медленно двигать бедрами. Каждый толчок ленивый, чувствительный и умелый, и он уверен, что Тэхен может чувствовать каждое медленное растягивание. — Т-так хорошо, — тихо всхлипывает он и еще глубже впивается ногтями в кожу Чонгука. Он чувствует каждое прикосновение к своему колечку мышц, чувствует каждый толчок внутренними стенками, каждый крошечный поцелуй в простату. Слава богу, он подстриг ногти накануне, иначе он уверен, что Чонгук уже истекал бы кровью. — Так чертовски хорошо. Чонгук тихо хмыкает, положив голову на плечо Тэхена, затем наклоняется и соединяет их губы. Поцелуй медленный, с уровнем интимности, который ни один из них не может понять, но Тэхен настолько потерян в удовольствии, что ему без разницы, и, честно говоря, Чонгуку тоже. Его язык осторожно облизывает рот Чонгука, массирует горячую и розовую мышцу старшего и пробует на вкус все, что он так боялся сказать. Невысказанное «я люблю тебя», отступившее «я скучаю по тебе» и сожалеющее «извини» — все это осталось там, прямо на кончике языка Чонгука, и на секунду Тэхен думает, что сейчас заплачет. — Я люблю тебя, Тэхен, — шепчет Чонгук, когда они отстраняются друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. Каждый поворот его бедер, каждый глубокий толчок содержит жгучую страсть, ужасающее количество любви. Еще один стон вырывается изо рта Тэхена, и он танцует в воздухе, играет со светом и спит в ушах Чонгука. Звук настолько гортанный, настолько наполненный удовольствием и желанием, что Чонгук не может им насытиться. Он хочет услышать больше. Ему нужно услышать больше. — Гуки, — стонет Тэхен, когда Чонгук поворачивает бедра точно так, как надо, и касается чувствительного пучка нервов внутри него. — Черт, Гуки. Б-быстрее. Чонгук охотно соглашается. Обхватив рукой талию Тэхена, Чонгук тянет его вверх и устраивается на кровати так, чтобы Тэхен оказался у него на коленях. Прерывистый стон вырывается из горла Тэхена, оставляя изнутри красные и кровоточащие царапины, и он опускает голову вперед, уткнувшись лбом в плечо Чонгука. — Ах, — тихий звук слетает с его губ, когда блондин поднимает его бедра, прощупывая почву и наблюдая, как чувствует себя Тэхен. Его руки мягко лежат на талии красноволосого парня, удерживая того неподвижно и позволяя тому расслабиться. Тэхен немного раздвигает колени и всхлипывает, когда Чонгук скользит глубже, прямо в то место, которое ему нужно больше всего. — Блять, да, — стонет Тэхен, ногти царапают спину Чонгука и приносят этот красивый сангвинический цвет на поверхность его слегка загорелой кожи. Он немного кружит бедрами, прежде чем поднимается и направляется обратно вниз, повторяя движение снова и снова, пока не найдет хороший темп. Руки Чонгука обхватывают его, заключая в клетку и притягивая почти к себе, потребность быть вместе, как единое целое, поднимается до отчаяния. Он прокладывает губами цепочку влажных поцелуев на груди Тэхена и издает еще один стон, когда младший снова сжимается вокруг него.  — Так чертовски хорошо, — повторяет Чонгук предыдущее высказывание Тэхена. Глубокий стон урчит в его груди, когда Тэхен набирает небольшую скорость и опускается сильнее, потому что, черт возьми, он, должно быть, действительно забыл, что Тэхен уж точно знает, как ездить на его члене. Его хватка на талии Тэхена крепка, достаточно крепка, чтобы оставить кожу темно-красной, которая наверняка поблекнет до синевы утром, но вишневоволосый чувствует себя так чертовски хорошо в таком положении. — Я... я уже близко, — шепчет Тэхен, обдавая горячим дыханием горячую кожу Чонгука. Его лицо раскраснелось самым красивым оттенком красного, а губы блестят от слюны, когда он двигается, его вишневые локоны стали влажными от пота и прилипли к лицу. — Гуки, я так чертовски близко. — Я тоже, детка. Тэхен прижимается губами к губам Чонгука, весь поцелуй наполнен только языком и в нем нет никакого терпения. В этот момент все запутано, слюна меняется местами и смешивается между ними, языки скручиваются и переплетаются, произнося слова «я люблю тебя». Они слишком потеряны в мире, наполненном только ими двумя, чтобы заботиться о грязном поцелуе, в мире, где они могут жить без ограничений, трахаться и любить не сдерживаясь, умирать без сожалений. Грязный поцелуй, который пересекает мост искушения, прыгает с того места, что осталось от скалы доверия, и тонет в море отчаяния. Они не могут насытиться, сбившись с пути где-то друг в друге, и блуждают, пока не найдут кайф вместе. Когда они соприкасаются, становится жарко и липко, кожа прилипает к коже тонким слоем пота, губы слипаются от слюны и желания. Тэхен давится прерывистым стоном, громким и баритонным, когда дрожь проходит через него, но продолжает медленно двигать бедрами, потому что он просто не может насытиться. Он издает тихие всхлипы, когда руки Чонгука мнут плоть его задницы и продолжают тянуть их оргазмы. Черт, его нервы дрожат, почти каждый из них горит прямо сейчас, резко гудит и дрожит под его кожей. Ему слишком жарко, все такое горячее. — Я тоже люблю тебя, Чонгук, — наконец шепчет Тэхен в ответ, прижимаясь лбом к старшему, и они остаются так целую вечность, теряясь в послеоргазменном тепле кожи друг друга, теряясь в прикосновениях друг друга, теряясь в запахе пота и любви. Когда конечности Тэхена становятся слишком тяжелыми, а мозг слишком уставшим, чтобы двигаться, именно Чонгук выходит из него, поднимает его и кладет на кровать. — Останься, — он целует Тэхена в лоб, прежде чем встает и снимает испачканный презерватив, завязывая его и выбрасывая в мусорное ведро. Он выключает свет и чуть приоткрывает окно, после забирается в постель и позволяет Тэхену прижаться к нему. — Я не могу остаться на ночь, у меня лекция в восемь утра, Гук. — Останься, — повторяет он и крепко обнимает Тэхена, не принимая никакого «нет». После пяти месяцев сна в одиночестве он ни за что не позволит Тэхену уйти прямо сейчас. Он должен чувствовать его, должен слушать тихое похрапывание младшего, когда тот проваливается в глубокий сон, должен целовать его в лоб на ночь и засыпать вместе с ним, как в старые добрые времена. Как в старые добрые времена. — Ты такой упрямый, — Тэхен щиплет Чонгука за бок и хихикает, прижимаясь к его груди и практически мурлыча от тепла. — Я люблю тебя. — Я тоже люблю тебя, принцесса. Спокойной ночи, — бормочет Чонгук, закрывая глаза от усталости. Я люблю тебя, этого никогда нельзя сказать достаточно. Чонгук знает, что он никогда не сможет сказать Тэхену, как сильно он действительно любит его, потому что если бы он это сделал, то говорил бы об этом до самой смерти. После пяти долгих, несчастных и одиноких месяцев он, наконец, снова держит Тэхена в своих объятиях. Слишком много времени было потрачено на борьбу, погрязая в ненависти к самому себе, и слишком мало времени было потрачено на любовь к Тэхену так, как будто он умрет завтра. Правда, горькая, утвержденная правда, которая коренится в реальности и танцует со Вселенной. Чонгук иногда не любит правду, ненавидит за то, что она заставляет его чувствовать. Но правда в том, что он влюблен в Ким Тэхена, и ему нравится то, что вишневоволосый заставляет его чувствовать.

***

Конечно, Тэхен проспал всю свою утреннюю лекцию. Когда он открывает глаза, Чонгука рядом нет, а его сторона кровати уже остыла. Тэхен стонет, когда солнце целует его лицо с добрым утром, и поворачивается, шипя, когда холодные простыни касаются его обнаженной кожи. Его вишневые волосы растрепаны, а глаза все еще тяжелы от усталости после вчерашних выходок. Воздух не поступает. Что-то толстое нависло над его прикрытым телом, что-то прилипло к его спине, как отвратительная, уродливая форма его самого, что-то съедает его разум изнутри. Он снова стонет и еще глубже зарывается под одеяло, уткнувшись лицом в подушку и вдыхая ванильный аромат Чонгука. — Тэ, ты не спишь? Дверь открывается, и голос Чонгука нарушает мирную тишину в воздухе. В том, как он говорит, есть что-то необычное, как будто он ходит по яичной скорлупе и пытается скрыть свою нервозность. Тэхен думает, должен ли он говорить или ему лучше просто притвориться спящим, потому что он знает, что есть невысказанные слова, висящие в воздухе. — Д-да, я уже встал, просто замерз, — бормочет Тэ из-под одеяла. Сейчас или никогда, решает он и откидывает одеяло. Он наклоняется к полу, хватает свои розовые шорты и надевает их вместе со штанами. Он быстро поднял глаза и увидел, что Чонгук натягивает боксеры, его спина блестит от воды, а светлые волосы все еще влажные и с них немного капает. — Э-э, ты можешь взять что-нибудь из моего гардероба, е-если хочешь, — заикается Чонгук, его глаза бегают по комнате, смотря куда угодно, только не на лицо Тэхена. Что-то здесь не так. Тэхен чувствует себя так, как будто он переживает утро после неудачного секса на одну ночь, а не так, как будто он только что проснулся от лучшего секса со своим парнем после ссоры. — Я в порядке, спасибо. Вообще я собирался принять душ, когда вернусь в свою комнату, — Тэхен проводит пальцами по волосам, пытаясь поправить выбившиеся локоны, но безрезультатно. Он сгребает остатки одежды и натягивает их, а затем уже носки и кроссовки. — Тэ... — Чон... Они оба останавливаются, широко раскрыв глаза и норовив расплыться в ослепительной улыбке или приступе смеха. Они действительно должны быть в порядке. Они должны смеяться и хихикать, обмениваться маленькими прикосновениями, когда думают, что другой не обращает на них внимания, и танцевать под отвратительную музыку, когда они должны полностью погрузиться в учебу, вот как все должно быть. Но когда в комнате пахнет напряжением и неловкостью, невысказанной правдой, трудно «быть в порядке». — Давай ты, — Чонгук натягивает спортивные шорты и белую футболку. — Мы, эм, мы вроде как в полном дерьме, не так ли? Я просто... что-то здесь не так? Как будто мы не одно целое, понимаешь? — его слова мягки, а глаза опущены, насторожены и испуганы, потому что он не хочет видеть выражение лица Чонгука. Вот оно. Слова тяжелы, реально слишком тяжелы, когда падают на плечи Чонгука. Он вздыхает, скрестив руки на груди, опирается своим тазом о стол, который ему не принадлежит, и теребит свои все еще влажные волосы. Черт, он не хочет отвечать на этот вопрос. Честно говоря, он не хочет этого говорить. Он хочет выплюнуть правду в унитаз и притвориться, что все в порядке. В конце концов, так будет проще. — Д-да. Да, наверное, так и есть, Тэ, и мне жаль, что я не смог это исправить, — говорит он тихо, опустив голову от стыда, потому что знает, что это его вина. Их отношения испорчены, и это его вина. — Я-я не хотел все испортить, не хотел сломать нас, и никакие извинения не могут этого исправить. — Подними голову, Гуки, и посмотри на меня, пожалуйста, — Тэхен делает шаг ближе к Чонгуку и кладет нежную руку ему на щеку. Светловолосый поднимает голову, его оленьи глаза печальны и полны сожаления. — Так или иначе, все, что сломано, можно починить. Я думаю... нам просто действительно нужно время. Я думаю, ты был прав еще в апреле. Нам нужно понять, кто мы такие вне наших отношений. Но поверь мне, Гуки. Это не прощание, и это не навсегда, я обещаю. Он заключает Тэхена в крепкие объятия, крепко обхватывая руками его узкую талию и уткнувшись головой в изгиб его шеи. Он глубоко затягивается, тепло начинает разливаться по его венам, и вздыхает. — Ты обещаешь? — уголки губ Чонгука подергиваются. Он должен быть грустным, должен умолять Тэхена не уходить, но в глубине души он знает, что младший прав. Сейчас они вместе, но им нужно время, чтобы закрепить это, сначала излечиться самостоятельно, а затем излечиться вместе. — Клянусь мизинцем, что вернусь к тебе, а когда вернусь, жду звонка, слышишь? — улыбка Тэхена нежная, такая же мальчишеская и невинная, как и в день их знакомства. Сердце Чонгука замирает. Может, сделать предложение Тэхену, а? Это не кажется плохой идеей, если он хоть раз будет честен с самим собой. Он с благоговением наблюдает, как Тэхен подходит к двери и берет свой рюкзак, держа руку на ручке и улыбаясь. — Принцесса, если тебе нужно кольцо, я куплю тебе семь штук, по одному на каждый день недели. Ты заслуживаешь этот гребаный мир, и я чертовски уверен, что подарю его тебе. Даже если это будет последнее, что я сделаю на этой земле, я подарю тебе весь мир, Тэхен. Это обещание наполнено целеустремленностью, решимостью и не оставляет места для воздуха, потому что у Чонгук есть цель — показать себя. — Чонгук, ты подарил мне весь мир, когда отдал свое сердце. И вот так просто он ушел. Долгое время Чонгук думал, что Вселенная безжалостна. Долгое время он думал, что Вселенная не дает второй шанс. Но он ошибался. Вселенная дарует второй шанс, но только когда время идет синхронно.