Выбор Меча

      Эккли осмотрелся вокруг — его персона, праздношатающаяся по лагерю, никого не волновала. Часть дозорных чистили мечи, часть жевали поздний ужин, часть курили и вели неторопливые разговоры. Для них война была жизнью, в которой каждый следующий день мог стать последним. Но люди не погружались в мрачное состояние, даже строили планы на будущее. О покупке коровы или поездке к родителям в соседнюю страну — что угодно, но не смерть. Весь день ловкий парень вместе с такими же полевыми слугами носился, выполняя распоряжения командиров. Сейчас, ближе к ночи, остальные попадали от усталости на лежанки, а Эккли, как зачарованного, тянуло к шатру герцога Бритта. Именно там уже двое суток велись переговоры с тёмными эльфами. Обычных остроухих Эккли видел — высокомерные фарфоровые куклы с безупречно красивыми лицами и телами. Им вечно мерещились горошины в перинах и песок в еде. Но сейчас спесь с них слетела, как луковая шелуха.       Из сплетен среди слуг Эккли узнал, что сын Повелителя дроу влюбился в младшую дочь Лесного Короля. Пришёл свататься во дворец лично с богатыми дарами. Девица, понятное дело, спала и видела, как отправится в тёмные подземные глубины, куда не проникает ни один солнечный луч. Была бы помудрее, поласковее, объяснила бы соискателю руки и сердца, почему «нет»… А эльфийка как пощёчину отвесила, не глядя на высокое положение. Дроу только поиграл желваками на высоких скулах. Король поздно увидел отблески недоброго пламени в чёрных зрачках жениха. Уже вечером следующего дня полыхнул лес у склона Грозовой горы, в недрах которой плескалось озеро Снов и обитали дроу. Без объявления войны тёмные эльфы начали нападать на лесных.       Принца дроу недаром звали Адинафейн Барриан. Он принёс в земли соседей безумие огня, его воины бросали сосуды с чёрной маслянистой жидкостью, которая горела не хуже сухих древесных поленьев. Куда бы ни проливалась эта субстанция, пламя было не сбить. Она плёнкой покрывала поверхность воды, и озёра становились огненными, а чёрный дым выедал глаза и надолго застилал солнце. Эльфы обессилели в этой затянувшейся войне. Дроу не выдвигали требований, они просто убивали, калечили, пугали до полусмерти и исчезали в ночи, тьме, ставшей их домом. Лесной Король Бейлльдиор обратился за помощью к человеку, мрачному герцогу Бритту, которому не было равных в военном деле.       Завоеватель, воин и стратег, Бритт фон Голдензак был назначен наместником этих земель приказом короля. Он занял лучший родовой замок, женившись на дочери его владельца, и собрал армию. Женщина, доставшаяся Бритту, оказалась ему под стать. Горячая, упрямая, властная Эдарин поддерживала все начинания мужа, несмотря на нежеланный брак, она, по крайней мере, добилась не любви, а уважения грубого воина.       Детей этой паре небо не посылало. Эдарин молилась так отчаянно, как только её научили. Ребёнок мужского пола был нужен как воздух. Бритт с каждым месяцем становился всё холоднее. Его походы затягивались, а супружеская постель в дни возвращения хрустела ото льда. Эдарин пошла к эльфам. Искусные врачеватели и мудрецы жили не первое столетие. Жену герцога осмотрели и пришли к выводу, что дело совсем не в бесплодии её чрева, а в неспособности Бритта делать детей. Эдарин дали целебные настойки для мужа. Оставалось убедить Бритта их принимать. Лгать она не умела. Герцог пришёл в ярость от известия. Остроухие посмели заявить о слабых нежизнеспособных семенах! Железные пальцы супруга сжали белое горло Эдарин, и она прохрипела, глядя в жестокие глаза:       — Я бы убила каждого, кто усомнился бы в твоей мужской силе, Бритт, но я делю с тобой постель много ночей. Ты заливаешь меня семенем, как река в половодье. Да был бы толк! Прежде чем выбить из меня дух, проверь правдивость слов лекарей. Я возлягу с тем, на кого укажешь, и, если понесу, ты признаешь дитя своим наследником!       Бритт скрипнул зубами и отпустил. Когда с шеи герцогини сошли следы, в замке появился младший брат Бритта. Только единокровному Голдензак позволил коснуться жены. Он сам вложил ледяную руку Эдарин в тёплую ладонь брата. Немногословный Йен вломился и в тело, и в душу. Женщина полюбила. Слуги под страхом смерти молчали об этой страсти. Для Бритта это было просто оплодотворение жены, а для герцогини — два месяца бесконечного счастья.       Вскоре Голдензак получил известие о беременности супруги. Эдарин билась птицей в силках: Йена отсылали в поход к Северным рубежам, и сердце подсказывало, что назад любимый не вернётся. Бритт был непреклонен даже перед прошением оставить брата до рождения ребёнка. До герцога не сразу, но дошло, что Йен сильно сблизился с его женой.       Эдарин смирилась: надо было жить для будущего малыша, терпеть близость мужа и быть его верной спутницей. Женщина стала похожа на тень, тоска выжигала в душе печать за печатью. По мере того, как рос её живот, вспышки ярости Бритта стали сильнее и чаще. Он бил резко, но не нанося вред чреву, говорил жестокие слова, мучил в постели…       Эдарин родила на месяц раньше срока. Мальчик был маленький, но упрямо хотел жить и требовал есть. Бритт взял в руки пищащий свёрток, глядя сверху на обессиленную после схваток и потуг жену, и произнёс:       — Это мой сын, и я даю ему имя Эдар в твою честь. Так он будет знать, кому обязан жизнью.       Никто не помнил, как герцогиня исчезла из замка. Никто не знал, в каком монастыре закончила она свои дни. Бритт взял в жёны покорную уроженку Севера, молчаливую Лаик. Она и воспитала Эдара как своего родного сына, в материнской любви недостатка не было. Бритт смотрел сквозь жену: обе женщины занимали одно и то же место в его жизни — последнее. А любил он войну. Спустя годы Бритт признался своему другу, что Эдарин была единственной женщиной, которая заставила себя уважать, и чью правоту он, признав, так и не смог простить. Эдар стал герцогу правой рукой, и мечтать о лучшем наследнике Бритт просто не мог. Замок Голдензаков был населён практически одними мужчинами. Лаик была местным привидением, как и женщины-слуги. Их не обижали, дел по дому хватало, но и не привечали.       Однажды Бритт привёз из похода пленника. Это был мужчина лет тридцати со статью наследного принца. Безбородое лицо, коротко остриженные волосы и тело гимнаста — он всем отличался от грубых, плотных и волосатых мужчин этой страны. Пленника звали Бранд, без титулов и фамилий. То, как он управлялся с любым клинком от двуручного тяжёлого меча до перочинного ножика, ввергало в немое изумление. Сначала все решили, что Бранд без языка, ибо первые полгода он молчал. Но потом герцог Голдензак «подневольного гостя» разговорил. Для народа Бранда плен был хуже смерти, вернуться домой живым он не мог. Да и, вероятно, некуда было возвращаться. Бритт держал его рядом, не унижая и не ограничивая свободы. Вассалы герцога и сын опасались, что пленник однажды ночью прирежет Бритта. Но время шло, Бранд стал тенью своего завоевателя, не собираясь мстить. Он обучал приближённых герцога, Эдара и командный состав армии искусству боя на мечах. Со всеми был равно учтив и молчалив. С Брандом хотел сблизиться каждый. Что тянуло к нему людей, не было загадкой из загадок. Мастер мечей походил на прирученного хищника, красивого, опасного, у которого в тёмно-синих глазах остыл жизненный огонь, но мысль была жива и понималась без разночтений. Бритт не выдерживал его безэмоционального спокойного взгляда, хватал за горло и жал до первого хрипа. Бил наотмашь по лицу, зная, что Бранд подставит и вторую щёку. Потом, прокусывая губу от досады, герцог шёл в кабинет расшвыривать по столу важные бумаги, перья и проклятья. Мечник подходил сзади и, положив ладонь хозяину на плечо, ждал, пока Бритт успокоится, а после укажет ему на кресло у окна. За владение таким трофеем была своя цена, и герцог знал это.       Мечник неотвратимо заменил Эдарин, бесстрашную женщину, шип в пятке герцога. И Бранд, и жена напоминали Бритту, что он живой человек и может ошибаться, и может быть уязвлен или слаб. Это были гвозди, прибивающие его высокомерие к земле.       Голдензак пощадил Бранда, найдя его среди трупов на поле брани. Тот лежал глазами в небо, сжимая два обоюдоострых меча в руках, среди сотни поверженных врагов. Душа отлетала в небо. Ублюдочный сын и проклятый при рождении Бранд был полукровкой. Эльфийке никто не объяснил, что любить человека нельзя. Ни людьми, ни остроухими дитя не пригрелось. Спеша убрать подальше от глаз собственную ошибку, родичи сунули младенца на воспитание наёмным убийцам и следопытам, где он уже до восьми лет научился многим взрослым вещам. В молчаливом маленьком человеке, ещё имеющем детские черты, никто никогда не видел ребёнка. Даже когда он выдавал редкие фразы, слушая гул океана, слова не имели адресата. Брандом его назвал один из наставников. Меч. Имя стало заклятием. Только с ножами в руках мальчишка вспыхивал, сбрасывал тесный кокон равнодушия и превращался в неистовое пламя.       Бранд встречался с герцогом в одном из сражений. Бритта теснили пятеро, но стоявший насмерть бывалый рубака не понял, как меч вылетел из руки. Бранд же видел всё. Рука не удержала осклизлую от крови рукоять, оружие выбили. На первый взгляд позорно, но не для полукровки, знавшего о ремесле больше других — никто бы не удержал меч при таких силе и скорости атаки пятерых. Бритт же демонстрировал нечеловеческую выносливость. Он видел мастерство Бранда, бьющегося невдалеке. Смотрел, облизывая губы, и жаждал именно с ним скрестить мечи, а нападавшие были досадливой помехой на пути к желанному противнику. На Бранде не было защиты: жилет из плотной кожи с железными вставками и всё. Мечи крепились к запястьям рук сыромятными ремешками. Две двойные петли, чтобы умереть со своим оружием. Ничто не затрудняло молниеносных движений этого воина. Бранд летал вместе с облегчёнными клинками, острыми настолько, что воздух резало на лоскуты. Бритт смотрел во все глаза: в противнике он ценил искусство сражаться, уже не деля на «свой-чужой» — искусство боя равняло всех воинов. Упустив же меч, герцог взревел от ярости. В левой руке оставался массивный нож в локоть длиной — Бритт отступил на шаг… Мимо шквальным ветром пронёсся чудесный мечник. Герцог уже почти ощущал — сейчас сталь полоснёт по его телу в двух местах: по горлу и под коленями, подрубая, как дерево. Но ударов не последовало. Бритт воспользовался замешательством противников, тоже ожидавших быстрой расправы, и поднял меч. Но Бранд исчез из поля зрения, то ли спасая, то ли унижая и щадя предводителя врагов…       — Милорд, идите сюда! Этот, кажись, ещё жив, хоть и зенки стеклянные!       Бритт чуть не улыбнулся, глядя на вытянувшееся окровавленное тело. Жилет был раскромсан, одежда вся изрезана, но руки крепко сжимали мечи. Глаза топили в себе небо, ставшее слишком высоким сегодня. Ран было столько, что кровь не успевала запекаться и вытекала вместе с жизнью. Бритт сам наложил жгуты и повязки, грубо касаясь истерзанной плоти. Сам перерезал ремни на запястьях и взял мечи, пока полуживого мечника перекладывали на повозку вместе со всеми ранеными. Вассалы не роптали. Бритт делал это не просто так, не кощунствовал. Он брал роскошный военный трофей по праву сильнейшего. Бранд знал, что назад домой дороги нет, и просто пришло время поменять хозяина по закону солдат удачи. Ничего постыдного или предательского в этих действиях не было. Обычная практика вольнонаемников. О том, что его самого давно предали при рождении, Бранд никогда не вспоминал. Он не думал попусту.       Бритт каждый день справлялся о состоянии ран пленника. Лекари разводили руками — несколько дней Бранд выкарабкивался из омута смерти, пока, наконец, не победил. Герцог сам принёс ему похлёбку и, поймав прямой спокойный взгляд синих глаз, резко сказал, как отрубил:       — Я — твой последний господин, мечник. А вот убить меня или служить мне — решать тебе!       Бранд кивнул и неспеша отпил из чашки. Мечи часто меняли хозяев, время должно было всё расставить по своим местам. Бритт дал пленнику новые ножны и не собирался сомневаться в верности клинка. Бранд мог убить герцога сотни раз. Не реже острия шальных стрел смотрели на мечника из кустов. Воинам не просто было принять в свои ряды бывшего врага, убившего столько их друзей. Бритт собственноручно снёс пару отчаянных голов, пресекая попытки самосуда. Бранда оставили в покое.       Первым подошёл наследник, за Эдаром ещё пара капитанов оказали доверие. Пленник был зачислен в Золотую сотню молодого герцога Голдензака.       Эккли ждал милорда Эдара и капитана Бранда ещё утром до прибытия в лагерь дроу, но что-то их задерживало. Бритт был сам не свой от ярости — не минуло никого, начиная от командующего состава, а уже потом, размножившись, град оплеух и зуботычин докатился до слуг. Эккли хоть и был вынослив как мул, крепким телосложением похвалиться не мог, поэтому, получив свою долю взбучки, ушёл прятать слёзы, отсиживаясь около лошадей. Дроу он заметил первым. Трое темнокожих воинов появились как из-под земли, едва сумерки начали сгущаться у кромки леса. Невысокие, пропорциональные тела — идеально вылепленные, все с длинными белыми волосами и жестокими лицами. Тёмные эльфы шли, словно не касаясь земли, бесшумно, отделившимися от тьмы скользящими тенями. Глаза горели, как у хищных зверей, а под тонкой кожей перекатывались мускулы. Эккли они не удосужили даже взглядом, хотя парень основательно испугался. Когда он вернулся в лагерь, на него налетел сотенный и почти за шкирку отволок к шатру герцога. Бритт провёл недобрых гостей внутрь и сейчас под ним «тлела» пересушенная солнцем трава.       — Ты готовил палатки для милорда Эдара и его правой руки?       Эккли отчаянно закивал головой, как детская кукла-болванчик, сделав и без того большие глаза огромными и честными.       — В-в-всё готово в лучшем виде, м-м-милорд! И постель с дороги, и ванна! Я грею воду каждые…       — Никакой ванны и постели! — заорал Бритт, а Эккли пребольно сел на задницу, потому что ноги подкосились. — Заявятся, и сразу обоих сюда!       Сотенный закрыл слугу от наступающего господина и сказал, что сам за всем проследит. Бритт удовлетворился и исчез за пологом шатра. Эккли часто смаргивал, он-то и понятия не имел, что могло задержать лучших мечников Голдензака.       Когда в ноги вернулась уверенность, слуга встал и почти бегом направился к палатке своего господина милорда Эдара.       Круглым сиротой Эккли стал лет в десять, тогда же и расторопным ласковым слугой в таверне у дороги. Кормили сытно, давали мелкие монеты для личных растрат на ярмарках, пышногрудые девицы целовали в щёки, а хозяин всё присматривался. Года через три Эккли велели прибрать освободившуюся комнату, парнишка бросился исполнять. Каково же было его удивление, когда там он застал гостя, изрядно поддатого и полуголого. Соображал Эккли живо, он рос среди людей и рано узнал о забавах господ. Поэтому, изобразив испуг и смущение, зайцем метнулся из комнаты и, прихватив свой небогатый скарб, сбежал из таверны в тот же час.       Конечно, к этому времени парень уже испытал всё, что судьба уготовила таким, как он, но, по крайней мере, это не случилось в столь нежном возрасте.       Эккли свернул по тропинке, сбегая с холма, на котором стоял обозримый со всех сторон шатёр герцога. С дерева прыгнула тень, просто, словно ветка отломилась. Парень вскрикнуть не успел, как оказался прижатым к земле: стальная ладонь зажала рот и нос, в подвздошную больно вонзилось колено. Сверху сидел демон с тёмно-серой, словно присыпанной пеплом, кожей, гривой иссиня-чёрных волос и аметистовыми глазами. Ужаснее и красивее создания Эккли ещё не видел. В глазах дроу безумие выходило из берегов, топило зрачок, вытягивая его в тонкую полоску. Напавший наклонился, причиняя ещё более сильную боль человеку, тонкие крылья носа затрепетали, принюхиваясь. Эккли, начиная задыхаться, трепыхнулся и вцепился в запястье дроу, но сдвинуть руку не смог. Напротив, враг усилил давление и теперь смотрел, как ресницы юноши мокрели от слёз, в горле клокотали обрывки мольбы, а лицо багровело…