Выбор Меча

      Старик едва шёл — семенил на больных ногах. Эккли вёл аккуратно, поддерживая под локоть. Он слегка оглох от взрыва, но видел всё, что произошло. Вход к озеру завалило неподъёмной грудой камней, разбирать которую придётся не один месяц, да и то, неизвестно, что произошло с самой пещерой. Чёрное озеро могло засыпать обвалом.       Люди ушли из Подземного мира незамеченными.       Эккли сильно устал. Старик наружу не торопился, но когда вдохнул воздух ночного леса, то разулыбался как маленькое дитя. Немыслимо, сколько лет он провёл под землёй. Дед приседал удивительно резво для почтенного возраста, собирал в горсти ладоней веточки и листья, обнюхивал всё и бормотал на непонятном языке:       — Бисмилляхи рахмани рахим… Так хорошо, так правильно!       Эккли вёл старика в лагерь Голдензака. На душе было спокойно, словно дурные предчувствия тоже были погребены под валом камней. Парень давно так свободно не дышал. Для полного счастья хотелось обнять одного дроу, заглянуть в лавандовые глаза… и сказать…       — Эккли! — Его схватили сильные руки.       — Бранд?! Бранд… кто победил в поединке? — Парень вцепился в плечи Мечника.       — Бритт Голдензак.       — Наш герцог! — выдохнул Эккли.       — Кто этот старик? — Бранд смотрел на впадающего в детство учёного.       — Тот, кто учил Адинафейна.       — Этот сморчок? Он хотя бы в своём уме? — Бранд положил руку на рукоять меча. — Что ты делал в Горе, Эккли?       Парень посмотрел назад долгим взглядом, словно взвешивал степень своего деяния.       — Я хотел… уничтожить озеро с жидким огнём, но опоздал. В том коридоре случился обвал, и подходы к озеру обрушились. Вы слышали этот грохот в лагере? Я чуть не оглох!       — И как бы ты его уничтожил, Воробышек? — Бранд потрепал юношу по голове, тот развёл руками и улыбнулся.       — Не ходи туда, мастер мечей! — вдруг горячо попросил Эккли, беря Бранда за руку. — Вернёмся к герцогу все вместе. Мы же победили? Значит, будет мир?       — Бритт пощадил Адинафейна, а пока живо это чудовище, мир не в безопасности! Герцог это знает лучше меня, вот только из благородства не добьёт раненую змею.       — А ты добьёшь? — Эккли опустил голову. — В тебе не меньше благородства, но!.. — Его кулаки сжались, губы задрожали.       — Я поклялся защищать его мир, став его мечом. Но не вразрез своим принципам: я не убью раненого, не способного дать отпор.       — Знаю! — Эккли слегка знобило после контузии, звуки толкались в голове, то глохли, то звенели.       — Не спросишь про Тэба? — Бранд чуть смягчился.       — Я чувствую, что он жив. Мы опять прошли очень близко. Я обещал, что буду ждать!       Мечник смотрел, как Эккли бережно подхватил старика под руки и повёл, подстраиваясь под его шаркающие короткие шаги. Подумалось, что не встреть Бранд своего герцога, он бы видел только одного этого светлого человека. Слишком сильно переплелись судьбы, но Эккли был не рукой, не мечом, а сердцем, где обретали спокойствие, как дома, хранителем очага, у которого всегда ждали с теплом и любовью.       — Сообщи Бритту, что я скоро вернусь!       Бранд махнул солдатам, и небольшой отряд спустился к озеру. Оставив всех на берегу, мечник проник в Гору один. Пыль в воздухе никак не оседала, висела неподвижным облаком, отчего першило в горле и резало глаза. Его не встретил отряд вооруженных до зубов дроу, значит, поражение Адинафейна действительно никого не волновало. Храм, который мечник миновал, показался вымершим. Алтарь, где Тэб их испытывал, был покрыт пылью. Страшный пролом, куда оборвался Демон, уже так не пугал своей чернотой.       Бранд поднялся по ступеням на второй ярус. Поплутав по коридорам, он встретил двух престарелых дроу, которые собирали минералы. Повезло, что один из них был лекарь Дома Огня.       — Принц Адинафейн? Он вконец обезумел, напал на Госпожу Шриллару и был изгнан из родового гнезда. Мать отправила его в лабораторию с глаз долой! — лекарь отвечал нехотя, но не скрывал негодования.       — Где лаборатория принца? — Бранд скрипнул зубами, всё было хуже, чем он ожидал.       — Показать — не покажу, никогда не приближался к этому адскому месту. Но если пойдёте по этому коридору — мимо не проскочите!       Когда человек скрылся за поворотом, дроу переглянулись: начались странные времена. Раньше люди боялись приходить в Подземье, а сейчас темнота их не пугала.       Бранд быстро продвигался вперёд, зрение полукровки быстро привыкло к скудному освещению, и сейчас мечник ускорился до бега. Сквозняки принесли едкий запах и вонь мокрой шерсти. Бранд вынул меч: волколак мог поджидать за любым поворотом. Но человек всё бежал и бежал, так никого и не встретив.       Бранд однажды попросил Голдензака одолжить ему двуручный меч на пробу. Бритт сурово отметил, что оружие отлажено полностью под него, баланс клинка и рукояти подгонялся не один месяц тренировок. Кроме того, меч Голдензака крайне тяжёлый и своенравный.       — Как и я! — рассмеялся Бранд. — Все твои мечи под одну хозяйскую руку — никому не совладать!       Меч Бранд всё же опробовал: на его широком лезвии могла бы станцевать девушка; оружие было громоздким, при умелом замахе легко разрубало столб в два обхвата ладонями. Нужно было иметь массивное тело и сильные ноги, чтобы устоять, фехтуя таким мечом. Глядя на Бритта, казалось, что грозное оружие не весит ничего, так легко, всего лишь одной рукой, Голдензак управлялся с мечом. Бранд, сцепив зубы, схватил оружие двумя руками, чтобы описать полукруг и снести голову чучелу. Тело едва справилось с нагрузкой.       Какова же была сила Адинафейна, если он смог выстоять так долго? Вкупе с безумием и дикостью Принц Огня был серьёзным противником. Он провёл сложный бой с Лесным Королём, поэтому Бритт взял в левую руку самый своенравный свой меч. Герцог был честен до конца и уважал любого противника. Адинафейна ослабляли ярость и ненависть. Кроме того, это увидел не только Бранд, что-то точило принца изнутри. Болезнь или проклятие ранили, прогрызали крысиные норы. Если бы не это… Бритту было бы в разы сложнее победить. Адин сокрушал свою боль, а уже потом ненавистного герцога Голдензака. Одного не учёл высокомерный дроу: никто не хотел убивать, кроме него. Мир не заключается в смертельном для кого-то поединке. Такой мир будет отмечен кровавой печатью, а значит это всего лишь иллюзия мира, и не больше, ещё один повод для ненависти.       Обнажив легковесный клинок на случай внезапного нападения, Бранд бежал по длинному коридору. Полукровки тоже могут двигаться еле слышно, но в тоннеле малейший шорох камешков под ногами превращался в гулкое подозрительное эхо. Мечник был здесь незваным гостем, чужаком. Внезапно что-то изменилось. В голове ли помутилось от недостатка кислорода или обилия мыслей, но мимо него явно проскользнули две тени, по очертаниям — человеческая фигура и огромный волк. На группу вооруженных дроу отряхивающий дурман Бранд едва не налетел, так они замерли вдоль сырых стен около лаборатории. Дверь была распахнута, изнутри раздавалось пение, тихое и хрипловатое.       — Лорд Адинафейн Барриан здесь? — Бранд поклонился дроу, по опознавательным знакам на плащах понимая, что перед ним не простолюдины.       — И госпожа Шриллара!       Тёмные эльфы обнажили мечи.       — Я пришёл с миром от герцога Голдензака. Принц Барриан потерпел поражение в Поединке Сильнейших.       — Пусть этот человек войдёт! — раздался низкий женский голос из комнат. Стража отступила, и Бранд двинулся на зов.       Шриллара, Верховная Жрица и Мать Дома Баррианов, была довольно красивая женщина. Мечник опустился на одно колено — этикет не отменял никто. Дроу сидела на полу, точно окаменевшая, неестественно прямая, истончающаяся. Она уложила к себе на колени голову лежащего рядом сына. Тело Адинафейна окоченело в жуткой позе, выкрученное жестоким приступом и агонией смерти. Глотка принца была разодрана, такое мог сделать лишь зверь. Шриллара гладила спутанные белые волосы, глаза её горели сухим огнём.       — Как видите… лорд Адинафейн вам больше не угроза, мастер Бранд.       — Вы меня знаете, госпожа? — не поднимая головы, спросил Мечник.       — Даже под землёй ваша слава гремела не умолкая. Мой сын был тяжело болен. Я… узнала об этом слишком поздно. Все приступы он переносил здесь, в этой комнате, один, приковывая себя к постели.       — Где та жуткая зверюга, что ходила за ним по пятам? Следы на горле… это волколак Лорда Барриана?       — Орк умертвил Адинафейна. — Шриллара опустила глаза, чтобы снова смотреть на сына. — А следом… загрыз сам себя. Дроу примут любое решение от Союза людей и лесных эльфов.       — Союз пока не выдвинул свои требования, госпожа. Я прибыл, чтобы…       — Добить раненого… — Тонкие пальцы дроу впились в ткань чёрных одеяний. — Но смелости, мастер мечей, вам не занимать!       — Я воин, Госпожа. И если слухи обо мне долетают сюда, то вы должны знать, что в бесчестии я не был уличён ни разу! — Бранд встал и выпрямился. — Мой герцог победил лорда Барриана в честном бою. Но все вокруг видели, какая тьма клубилась вокруг Адинафейна. Все стороны хотят мира, и думается мне, дроу тоже заинтересованы в покое, когда заплачена такая страшная и дорогая цена.       Шриллара кивнула, медленно и устало.       — Мой сын… сражался ли он достойно на Поединке?       — Принц Адинафейн был сильнейшим противником, что я видел. Но и самым слабым одновременно.       Женщина вскинула глаза, тотчас наполнившиеся слезами.       — Почему?!       — Потому что ему не за что было сражаться, Госпожа. В ярости он говорил о вашей семье, о народе, о будущем. Я едва знаю устои жизни дроу, Леди Барриан, но мне кажется, самое время их пересмотреть.       — Не суйте нос в то, что не дано понять невеждам! — Шриллара вздёрнула подбородок. — Мы веками поклоняемся Великой Богине, а она оберегает наш народ, наделяет силой, знаниями и мудростью!       — Я вижу… плоды этой силы и мудрости. Мир должен быть равновесным для всех созданий, населяющих эту землю, иначе Мечи никогда не обретут покой, — мрачно произнёс Бранд. — Вы… что-то пели над телом сына… когда я вас прервал своим визитом. Уважая вашу скорбь, я больше не произнесу ни слова и немедленно удаляюсь.       — Я пела… не погребальную песнь… а колыбельную, — выдохнула Шриллара и беззвучно зарыдала, стараясь не выдать своей трагедии.       Сотрясание её худых плеч выглядело как конвульсия.       Став невольным свидетелем слабости Верховной Жрицы Дома Огня, Бранд и не подозревал, что он первый, кто видел слёзы Леди Барриан. Он хотел спросить про Тэба, но вряд ли госпожа могла знать про берсерка с обломком имени.       Бранд поклонился и вышел. Стража не шелохнулась: нет приказа — нет движений. Мечник цыкнул и прогулялся до самого завала. Место выглядело жутко: по каменным стенам водяные слёзы прибило пылью. Там Бранд нашёл труп Орка. Здоровая голова волколака с порванной глоткой на миг напомнила голову Адинафейна. Вторая, с вывалившимся чёрным языком, выглядела ужасно, остекленевшие глаза смотрели в разные стороны.       — Значит… ты был с ним на равных. Не хозяин и слуга, а рука и меч. — Бранд коснулся грязной жёсткой шерсти. — Убивать того, кому доверял, труднее всего. А матерью чудовища быть в разы труднее, чем другом. Ты удивлён, что не был настолько одинок, как считал, Адинафейн?       Бранд возвращался в раздумьях, что были глубже покидаемых пещер.       Солдаты ждали у воды, никто не расслабился. Неоформленный мир не гарантировал покой. Доверять дроу никто не собирался. С появлением Бранда люди оживились, но идти ночью промокшим до нитки ему не позволили. Ночи уже были по-осеннему холодны. Костёр развели, чтобы капитан просушился, да и самим надоело зябнуть. Рассевшись вокруг огня, солдаты посматривали на задумавшегося Бранда. Мечник всегда был неразговорчив, хотя с герцогом он дерзил и сыпал остротами. В кругу вояк его интересовали только мечи и практика. Но сейчас Бранд выглядел удручённо, словно не мог найти себе места, а раздумьям — применения. Вскоре Голдензак расформирует большую часть армии, и люди вернутся домой на свою землю, обнимут жён и детей, вспомнят о заботах насущных… Молодые заведут семьи, они не успели пропитаться войной насквозь, им будет проще. Ветераны долгими зимними вечерами будут вот так же сидеть у окна напротив домашнего очага и взвешивать мир на ладони. А что… он будет делать? Бритт отдал бразды правления сыну, но бросать его без советов герцог не собирался. Бранд будет по-прежнему капитаном личной охраны герцога, стоять за правым плечом, ждать приказа. Раньше он свободно проходил в покои Бритта с донесением или чтобы обсудить перемещение отрядов. Сейчас войти в спальню герцога значило бы демонстрацию «особых отношений» с повелителем. Бранд укусил фалангу большого пальца. В любом случае, его место рядом с Бриттом, что бы первый и последний не решил. Почему его… Бранда так озаботило его место в мире? Слишком очевидно было признание в пламени войны?       Один из капитанов протянул фляжку с горячительным. Вино было кислым, но замечательно обожгло горло и прогрело нутро. Бранд передал флягу по кругу. У другого воина нашлось немного хлеба и вяленого мяса. Зажевав хмельной глоток вина, мечник закутался в плащ.       — Что… вы будете делать, когда вернётесь домой?       Мужчины оживились. На Бранда пригоршнями посыпались хотения простого народа. Люди не потерялись от ощущения, что в руках больше нет меча. Они говорили о доме, о ремонте крыши, о покупке коров и лошадей, о рождении и свадьбе детей.       Бранд выдохнул.       И наконец отпустил напряжение, стесняющее грудь. Дело не во времени. Дело в нём самом — он не жил, озабоченный мирскими делами. Всё, что умел Бранд — это сражаться. Сначала его натаскивали наёмники, потом воспитывала война. Попав к Бритту, мечник прикоснулся к понятию «дом», получив первую оплеуху от герцога, осознал цену бессилия перед влечением.       Бритт стал той рукой, что не просто сдавила горло, а показала направление всем чувствам сразу. Одинокий, сильный, хмурый вожак принял чужедальнего новичка в семью. Бранд увидел далеко не идеальную картину, но он не был обманут или ложно впечатлён. Бритт был жесток и самоволен. Но он умел слушать и взвешивать, позволял спорить с ним и доказывать правоту. Бранд делал это, не боясь затрещин. Их и Эдар получал за горячий нрав и необдуманные поступки. Бритт знал, как охладить пыл молодых жеребцов, но никогда не унижал.       Кожа под плащом начала гореть, так захотелось под сильную огрубелую руку с мозолями от рукояти меча. Разгладится ли ладонь Бритта, как и глубокие складки на лбу и переносице… Однажды, когда утреннее солнце заглянет в окно его спальни… будет ли голова Бранда лежать на соседней подушке?       В лагере почти никто не спал. Людей охватила искренняя радость. Кто-то разбирал палатки и постройки, кто-то вёл нескончаемые беседы у костров с друзьями. Воины не хотели терять связи, звали друг друга в гости или приглашали перебраться в свои поселения, мол, хозяева земель подобрее да побогаче, много работы. Бранд замешкался около кухни, попросив горячей похлёбки, посидел со всеми у огня. Его хлопали по плечам, подсовывали фляги с вином — разделить по глотку радость окончания войны. Бранд не отказывался. Вопросов мечнику герцога не задавали: всем было ясно, куда он подастся.       Наевшись, Бранд поднялся, отстегнул тяжёлый пояс с мечом и двинулся к шатру герцога. Бритт не спал, хоть ему и постелили, внимательно изучал расходы по содержанию армии: предстояло со всеми расплатиться, победа — это всегда прибыльно.       — Не помешаю? — Бранд задержался на пороге под пристальным взглядом поднимающегося с места герцога.       — Подойди! Ты не ранен?       — Нет.       Бранд оставил меч у входа. Бритт с нетерпением указал на скамью за своим столом. Мечник рассказал обо всём по порядку: о своих раздумьях, о встрече с Верховной Матерью Дома Огня, о гибели Адинафейна и взрыве в тоннеле.       — Про обрушение я знаю от Эккли. Мальчишка привёл полубезумного учёного старика, говорящего много странных вещей. Я отослал обоих к Дориану. А Эккли изменился…       — Полагаешь, что это удивительно?       — Полагаю, что Эккли знает больше о взрыве, но не говорит. — Бритт потёр усталое лицо. — В любом случае, главное зло вновь скрыто в горе, Адинафейн мёртв, а его мать выказала смирение. Думать о возможном коварстве дроу сейчас — потеря времени. Оставим переговоры с тёмным народом Лесному Королю, они быстрее найдут общий язык. Людям пора думать о людях. Чем хотел бы заняться ты?       — Лечь в эту замечательную постель, мой герцог, и часов через шесть проспать рассвет и…       Бранда сжали до хруста и опрокинули в прохладу простыней, надолго запечатав рот.       — Тогда возьми меня с собой, — наконец произнёс Бритт и закрыл глаза.

***

      Эккли развешивал по всей натопленной хижине пучки собранных корней, часть непросушенных лежали на выделанной коже вокруг печки. Надо было ещё перебрать тьму ягод и плодов. Работа помогала от грусти. Два месяца прошло с новой точки отсчёта. Он остался с Дорианом помогать и учиться знахарству. Руки у него росли из нужного места, как говорил старый лекарь. Учёный жил с ними, наотрез отказавшись уйти с купцами морским путём в свою далёкую страну. Он мастерил диковинные вещицы и игрушки, давал советы оружейникам и кузнецам, не вспоминая об алхимии. Эккли улыбался, когда старики спорили по вечерам до истерики, не ввязываясь ни единым словом, слушал.       На заготовку целебных корневищ он вызвался сам. Заброшенный лесной домик оказался в удобном месте, чтобы усталому Эккли всякий раз затемно не возвращаться в город.       По вечерам подбиралась тоска, садилась рядом, касалась пальцев, роняла из них плоды и шишечки. Эккли с тоской не говорил, глубоко не пускал в душу. Он ждал, как и обещал, всякий раз готовя ужин на двоих и убирая остатки в холодный погреб.       Ноябрь грозил проливными дождями, куча примет об этом говорила. Дули затяжные западные ветра. Солнце постоянно пряталось в густые тучи с пурпурной окраской на востоке, а сами тучи опускались низко к земле. Ночью месяц заволакивало тусклой дымкой. Эккли ждал первого дождя, чтобы за ним приехал крытый экипаж и забрал целебные запасы на зиму.       Дориан жаловался на боли в суставах, а учёный хоть и хрустел костями, но стойко переносил старческие недуги. Эккли радовался, что на склоне лет эти двое, знающие так много, нашли друг друга.       Вечерние сумерки за окном сгустились, стал острее и ярче огонёк лампы. Эккли понял, что в заботах пропустил ужин, а есть даже не хотелось. Он попытался вспомнить, чем так сытно перекусил, что ему хватило до позднего вечера, но не смог. Сварив несколько картофелин и подогрев копчёный окорок, парень снова сел за стол. Хорошая еда показалась безвкусной; Эккли налил немного вина.       Ветка стукнула по крыше… крикнула ночная птица… у порога замерло ожидание. Эккли проглотил выпивку залпом и подошёл к двери, открывая её без промедления. Тёплая темнота двинулась внутрь хижины, обнимая знакомыми руками.       — Нальёшь и мне вина?       — Оно прошлогоднее, Тэб… эм, ваше высочество, со вкусом войны.       Эккли вспомнил, как увидел Демона на свадьбе герцога Эдара и леди Чэссен. Он привёл семью Хальдирры на правах Принца Первого Дома, принёс богатые дары… Эккли понял, что пропасть стала ещё шире. Из обломка выковали настоящий меч, вернули имя, законные ножны, позволили говорить. Тэбас Барриан теперь и выглядел по-другому. Они коснулись взглядами на официальной церемонии, за общий стол Эккли не сел, хотя имел полное право. Было нелегко смотреть на Демона в роскошных одеждах, с незнакомым взглядом. Он так легко стал принцем, перешагнув через годы истязаний в храме и позабыв о шрамах на коже? Эккли остался бывшим бродяжкой, который трудом заработал себе место в обществе.       Сейчас Тэбас смотрел, как прежде, на нём было простое походное платье.       — Хочу вспомнить этот вкус.       Губы ласково прошлись по губам дроу, руки — по плечам. Эккли подался навстречу всей тоской, испитой, избитой, покорно онемевшей. Тэб отвечал глубоко и грубовато, Эккли возвращал новой порцией нежности.       — У меня нет чистого белья…       — Помнится, я спал на камнях.       Дроу сел на скамейку, взял ещё тёплую картофелину, щедро обмакнул в масло, потом в соль и сунул в рот. Эккли улыбнулся.       — Я не хочу, чтобы ты вспоминал то время, Тэб, но… — Он пододвинул дроу тарелку с копчёным мясом. — Еда простолюдинов, тюфяк, набитый сеном, и угодливый слуга — всё что я по-прежнему могу предложить тебе.       — Это богатство, которого я всё ещё не достоин! — Тэб коснулся пальцами щеки Эккли. — Ты ждал меня, чтобы, растеряв уверенность, отказаться?       — От чего? — Парень лёг лицом в ладонь дроу. — Предложи мне что-нибудь, Принц Огня.       — Ужасная ответственность. — Рука Тэба сжала затылок Эккли.       — Но она твоя, от неё не сбежать. Твоей мудрости хватит изменить правила в Подземье. Ты уже делаешь многое — не бросай этих начинаний. Тьма легко поражает живых, как гниль — корни растений.       — Мой прекрасный человек! Как я скучал по этому голосу… этим глазам… этим словам. Я хочу… протянув руку ночью… находить тебя рядом в постели, делиться с тобой планами на день… на год… на всю вечность.       — А она… у нас будет? Я не эльф, мой век короток.       — Тогда не будем терять ни мгновения, Эккли.       — Все мгновения наши, Тэб, если мы этого захотим. Ох… хмель мне в помощь!       Парень отчаянно замахнул полкувшинчика вина, оно тонкими струйками потекло по подбородку. Дроу запоздало отобрал.       — Это ещё зачем? — он выглядел недоумённо и настороженно. Эккли, ловя первый приход хмеля, смутился.       — Видишь ли… я… давно не грею ничьих лежанок… и…       — Великая Богиня! — Тэб выдохнул и, сгребая в охапку Эккли, отнёс его в постель.       — Ты пахнешь дождём и свежестью, — шепнул человек, когда на его лицо упали тёмные пряди волос.       — Ты пахнешь травами и вином, трусишка. Позволь, я сам тебя раздену?       Эккли прикусил губу и поднял руки вверх. Дроу стянул с него одежду, чуть повозившись со шнуровкой на штанах. Пока Тэб раздевался сам, Эккли считал сердечные удары, гадая, насколько он готов сейчас принять дроу. Но вот лёгкое сильное тело опустилось рядом. Руки выгладили спину, спустились по бокам к пояснице. Эккли, одуревшему от спиртного и ласк, показалось, что у Тэба несколько рук, нетерпеливых и настойчивых. Парень лёг ничком, пряча лицо в ладони, но его шлёпнули по заду и развернули. Дроу навис над Эккли, опираясь на руки и сверкая глазами.       — Я… знаешь ли… не жрица любви… — Парень обнял Тэба за плечи, покусывая губы. — Ох!.. — Дроу вжался в него и начал плавно потираться всем телом, смешивая запахи кожи. — Как ты любишь? — Эккли обжал ладонью горячую восставшую плоть Тэба. — Ртом или рукой? — Наградой был глухой сладкий стон и жадный кусающий поцелуй.       Так Эккли не ласкал никогда. Дроу рвался из-под его губ и рук, слишком остры были ощущения, вздрагивал, перехватывал в поцелуях выдохи и вдохи, пока любое прикосновение не превратилось в мучительное наслаждение. Бесстыдными у обоих стали губы, взгляды, руки, истекающие росой чресла. Колени одинаково дрожали и раздвигались. Ни один не мог оседлать другого. Ни один не решался применить силу, вжать в постель и притереться членом к напряжённому входу.       Страсть уравняла в правах обоих мужчин, катающихся по кровати. Пока рука Эккли не оказалась твёрже стали, не обхватила за торс… а губы не прильнули между лопаток, собрав бисер пота. Запах лавандового масла оглушил, Тэб закинулся на человека, сжал внутри его пальцы. Эккли целовал изгиб сильной шеи, настойчиво раскрывал, шептал сбивчиво имя… и ещё что-то, пока дроу, измученный ласками, не начал насаживаться сам.       — Никто и никогда… не увидит тебя таким, Тэб! Или я убью его! — Эккли обнял дроу со спины, скрестив руки на его груди, и вошёл в горячее тело тремя медленными бережными толчками.       Тэб пролился семенем на последнем. Эккли протянул ещё несколько мгновений и, не выдержав, догнал своего любимого.       — Мне сказали… что я едва тебя не потерял, Тэб. — Эккли чуть куснул край остроконечного уха, деля на двоих очередную порцию сладкой дрожи. — Я бы не оправился… я бы ушёл за тобой, неистовый Демон.       — Я бы ждал тебя у края мира, Человек! — Дроу выдохнул, пытаясь восстановить сбившееся дыхание.       Эккли зарылся губами в чёрные шелковистые волосы, осторожно толкаясь в Тэба неопадающей плотью, наслаждаясь, как поддаётся напору тугое нутро, как рычит его Демон, а рык истончается в стон. И снова низ живота словно наполнился кипятком, ноги двоих переплелись как корни под землёй, а на висках чувственно забились вены…       — Забери меня полностью… в себя… Тэб…       — До самого сердца… Эккли…

***

      Экклис Барриан помнил себя другим не потому, что прошлое не забывалось или было дорого. Он никогда бы не отказался от Эккли до нового имени и новой жизни. Причисленный к мужчинам Дома Огня, он доказал, что дроу тоже нужна помощь лекаря и дружеская забота. Человек учил суровых эгоистичных созданий, мало проявляющих эмоции на людях, что доброжелательность не уронит их чести в глазах Семьи, а жить легче, когда можно на кого-то положиться. Повседневные дела можно делать совместно, а задушевные разговоры никогда не были проявлением слабости. Шрилларе было тяжело привыкнуть к спутнику вновь обретённого сына, но терпения Эккли было не занимать, и чай на травах он заваривал отменно. Главная Жрица Первого Дома так и не поняла, когда высокий юноша с лучистыми глазами, которому даже дышать в Подземье было нелегко, вдруг приблизился ко всему семейству. Тэбас улыбался, зная силу духа своего Эккли. Но также принц видел, как человека угнетала нехватка воздуха и солнечного света. Так появилась надземная часть замка, где Эккли жил в тёплое время года, уже не задыхаясь, занимался привычными вещами, дожидаясь прихода Тэба. Дроу приходил и днём, жадно обнимал, почти кусая в шею, расспрашивал о сущих мелочах, что-то рассказывал сам. Лишённый когда-то возможности говорить, сейчас Тэб транжирил слова, смаковал их вкус, говорил долго и витиевато, потом внимательно слушал. Выдохнув жар, Эккли спешил зашторить огромные окна, чтобы слепящее, уходящее на покой дорогое солнце не тревожило любимого дроу. Сам он любил закаты и рассветы, благодаря каждый прожитый день и встречая новый, когда Тэбас уже спал. Не в правилах дроу было ложиться раз в сутки в кровать: этот народ достаточно вынослив, чтобы не отдыхать два или три дня. Но Тэб любил поспать и не отказывал себе в этом ночью ещё и потому, что Эккли настигала усталость.       Они занимались любовью подолгу и исступлённо, не насыщаясь друг другом, меняясь в правах брать или отдаваться, никогда не спрашивая, действовали так, как хотели тела. Тэб мог выглядеть неприступно, холодно, как скала, Эккли часто наблюдал за ним. Но стоило коснуться, обнять со спины, вдохнуть запах волос, в глазах Тэба высверкивала страсть.       Время шло. Шло для Эккли, не для дроу. Но человек не боялся завтрашнего дня. Тэбас заполнял каждый из них собой.       Эккли волновался возвращаться в замок Голдензаков. Они это делали несколько раз в году. Тэб знал, что любимому человеку были важны поездки, общение и какие-то общие дела. Эккли отчаянно не хотел, чтобы о нём забыли. Всякий раз собираясь в наземный город, он не мог скрыть растерянную, долгую улыбку на губах, весь светился, и Тэб ускорял визит и продлевал время пребывания среди людей. Гостей из Подземья ждали всегда.       Леди Чэссен родила Эдару двоих детей. Старший, Малагурр, уже мало походил на ребёнка, вытянулся и большую часть времени проводил с дедом Бейллем в лесу. Этим детям достался светлый мир. Беременности не помешали маленькой женщине вместе с супругом объездить все земли Голдензаков, перезнакомиться со множеством семейств, неважно, в каком сословии они состояли. Кому-то молодой герцог помог обустроить хозяйство — купить корову, построить мельницу, а кому-то — отправить сыновей на службу королю. Нужно было восстанавливать мир и таким простым способом — вселяя надежду и уверенность. Эдара стали почитать как истинного правителя. Бритт, немного отдохнув от ратных дел, остался советником в замке. Его немного удручало отсутствие лавины каждодневных дел, и герцог искал их себе, веселя сына и Бранда.       Эккли нетерпеливо подстёгивал жеребца. Грациозное животное пританцовывало под седоком. Тэбас улыбался, ему нравилось, когда Эккли переполняла кипучая радость. Воробышек повзрослел, чуть изменился внешне. Черты лица стали благороднее, долговязое тело приобрело величавую осанку, в развороте плеч и прямом взгляде читались удовлетворение и спокойствие. Эккли перестал опускать голову или глаза, встречал открыто любой вопрос, из движений ушла спешность, из мироощущения — услужливость. Его никто не забыл. Люди всякий раз, завидев Эккли, возвращающегося в замок Голдензаков, узнавали и переговаривались между собой:       — Это же наш Эккли! Посмотрите-ка, как парень поднялся, и не скажешь, что когда-то бегал сломя голову, разрываясь между десятком тяжёлых дел. Сидит в седле как важный господин…       Дальше обсуждалась его служба при Доме дроу, потом приподнимался край простыни, но чесать языки — дело пустое и неблагодарное. Простому люду некогда долго завидовать — то пришла пора пахать, то сеять, то жатва подоспела… А вот капитаны-графы могли кривить румяные рты и усмехаться сколько угодно. Эккли это не беспокоило. Чьим он был любовником, не касалось никого.       Эккли научился фехтовать, на его поясе меч теперь висел не для красоты. Только это был короткий боевой клинок — Тэбас настоял. Воробышек никак не мог приноровиться к длинному мечу, не ощущал его, он выворачивался из захвата, выпадал из рук. Тэб дал Эккли нож. Всё изменилось в мгновение ока. Исчез ласковый добрый человек, появился расчётливый в движениях, уверенный в каждом своём действии мужчина, сжимающий в руке знакомое с детства оружие. Тэб был втайне рад, что не узнал Эккли таким. Бой стал острым и аккуратным, но дроу поблажек не давал даже любимому. В Подземье всегда будут те, кто посмотрит косо или затаит злобу — Эккли должен был уметь себя защитить. Тэб понял, что не только меч делает человека сильнее. Обломок в руке тоже может стать грозным оружием, которое не раз поможет выжить. Эккли целовал перевязанное плечо дроу, Тэб гладил пострадавшую ногу человека. Это был честный бой равных по силе. Эккли хромал до зимы, и дроу серьёзно забеспокоился. Но человек начал много ходить и бегать, пока мышца постепенно не восстановилась. Шрам остался как официальное признание Экклиса Барриана.       Тепло в этом году пришло лишь в третий месяц весны. Зима затянулась, запустив ледяные когти в землю, проморозив её до глубоких слоёв, не сдавала позиции, как опытный стратег. Весна подступала днями, разогревала солнце, топила плотный, зализанный ветрами наст на полянах. Но каждый раз ночью заморозки превращали ручьи в лёд. Хотелось вкусного запаха первой листвы, пронзительности зелени и сладости зацветающих садов. Эккли дышал поданным воздухом жадно, ноздри чуть дрожали, глаза смачивала влага слёз, душный тёплый плащ хотелось распахнуть, ведь когда-то он не простывал и в лёгкой куртке, а сейчас знобило от любого порыва ветра.       Изнежился! Эккли прикусил губу и погнал жеребца на холм, где высился величавый старый замок, тянулся башнями к солнцу. Тэб рванул следом, не понимая досады человека. Нагнал, перехватил рукой коня за сбрую, увидел мокрые глаза и обнял. Десять лет прошло… Это был срок для смертного, как не обманывай себя. Следующие десять лет опять заберут с собой много памятного и важного.       Гости прибыли с рассветом. Когда яркое весеннее солнце вызолотило шпили на башнях замка, им открыли тяжёлые непроснувшиеся ворота. Эккли задохнулся от избытка чувств и, тут же спрыгнув с коня, поспешил на зов поющих клинков. На заднем дворе Бранд в одной рубахе упражнялся на мечах с Эдаром.       — Вор-р-робышек! — пробасил молодой герцог и облапил Эккли первым. — Эльфийский плащ и котта в пол — рядят тебя в бабу.       Бранд подошёл вторым, обнял, рассматривая долго и пристально. Бледный, удивительно стройный, ставший ещё больше похожим на эльфа, Эккли лучился. Тэб вырос позади, ревностно оттеснил мужчин, так глубоко засевших в сердце Воробышка. Эдар обхватил могучей рукой, надавив на шею, попытался пригнуть к земле, но не смог. Немного поборовшись, принц и герцог с хохотом обнялись. Бранд подал разгорячённому Эдару плащ и намекнул, что на кухне стынут пироги. Эккли поймал его, удерживая перед ступенями пристройки.       — В здравии ли сэр Бритт?       — В полном порядке! — глаза Бранда блеснули. — Строг, силён и беспокоен, как и раньше. Немного потяжелел за долгую зиму, но это коснулось всех нас. Не тревожься.       Эккли рванул в дом, заалев скулами.       — Стой!       Эккли круто развернулся.       — Неужели не понимаешь?! Я не трясусь над годами, но понимаю, что мы с герцогом всего лишь люди. Ты почти не изменился за десять лет, а у Бритта появилось серебро в волосах. Эдар всё больше напоминает отца, которого знал я.       — Прости… Я ни мига не сожалею, что человек. Это мои чувства и моя жизнь, я буду рядом с Тэбом до конца. Но… я не увижу и десятой доли его жизни.       Бранд не зашёл на кухню, несмотря на то, что Эккли виновато и отчаянно цеплялся за его взгляд. Он разделял те же страхи, что и Воробышек, возможно, даже острее. Бритту минуло пятьдесят, он был всё ещё здоров и полон сил, упражняясь со своим двуручным мечом. Постель их раскалялась от страсти, зрелой и выдержанной, как дорогое вино… Но, отсчитывая каждый год, Мечник всё больше хотел забыть об отмеренных жизненных сроках и отдать Бритту половину своего. Или озадачить двух закостенелых стариков заняться таким эликсиром…       Бранд оставил мечи в ножнах и без пояса и плаща, как был, взвинченный и пропотевший, рванул по лестнице главного здания в ещё завешанную портьерами спальню.       Надо было разбудить Руку долгим тягучим поцелуем для нового бесценного дня.       Мир наступает, когда без страха идёшь в завтрашний день.

МИРЪ