Добро пожаловать в физмат

      Солнечные лучи игриво просачивались сквозь тюль, будили не желающего так рано вставать с постели выпускника, касались подрагивающих ресниц и будто бы смеялись, давая начало новому школьному дню. Последнему школьному дню. Двадцать пятое мая наступило чрезвычайно быстро. Небо было ярко-голубым, на столе по-прежнему лежали стопки учебников и тетрадей, на двери висел глаженый костюм, но помимо пиджака и брюк на плечиках разместился новый аксессуар: алая атласная лента со сложенной из ажурных золотых букв надписью «Выпускник 2022». Женя ещё долго сверлил взглядом свой образ в зеркале после того, как закончил собираться, чувствуя некоторое смятение. Ведь если снять эту ленту, то вот он, обычный старшеклассник, у которого через несколько дней начнутся каникулы, и целое лето будет радовать погодой и развлечениями. Всё было как всегда, но эта полоска атласа, перекинутая через плечо, словно потихоньку открывала дверь в неизбежное будущее, подталкивала переступить черту — грань между детством, которое никогда не вернётся, и взрослостью, что будет идти с ним бок о бок до конца его дней. — Ты уже такой взрослый, — улыбнулась госпожа Онегина, входя в комнату сына. Перед её глазами миновали мгновения, собранные в восемнадцать лет, и вот её ребёнок уже не тот маленький хулиган-пианист, а взрослый прекрасный юноша. Женщина подошла к зеркалу, встала подле сына и положила руки ему на плечи, воспроизводя подобный этому момент, но одиннадцать лет назад: маленький Женечка собирается в первый класс. И сегодня Женечка заканчивает одиннадцатый. — Красавец, — мама мягко ущипнула его за щёчку, прям как тогда. — Ну мам, — пробубнил Женя, не замечая, как запылали собственные уши. — Разве я не права? Ты у меня самый красивый мальчик! — сказала женщина и рассмеялась, кладя голову на плечо сына. Совсем скоро он уедет, возможно, даже в другую страну, оставит в этой комнате не только пианино, книги и ненужные вещи, но и частичку себя, полную детского трепета и неподдельного юношеского счастья. Госпожа Онегина вспоминала моменты, когда её сын готов был биться головой от безнадёжности и когда он заливался краской при разговорах о неком Ленском. Когда он отыгрывал этюды на пианино девять часов подряд и когда возвращался домой с дипломом призовой степени. Когда самостоятельно обрабатывал полученные в очередной драке ранки и когда ругался на французском, ошпаривая пальцы маслом во время готовки. Когда холодно разговаривал с отцом, а потом громко смеялся, общаясь с друзьями по видеозвонку. Женщина сморгнула влагу с длинных накрашенных ресниц и, не переставая улыбаться, прошептала: — Я горжусь тобой. Прежде напряжённые Женины плечи в ту же секунду расслабились, и он выдохнул, с теплотой в голубых глазах смотря на маму. — Je t'aime, mon fils. (Люблю тебя, сынок) Она по-родительски потрепала его волосы на макушке. Женя заметил, что, когда она улыбалась, вокруг её рта и в уголках глаз образовывались маленькие морщинки, едва заметные. Было нелегко осознавать, что эта женщина тоже когда-то училась в школе, влюблялась, приходила домой поздно, подворачивала рукава форменной блузки, повязывала галстук на бёдра. Она была слишком хороша для его отца. — Je t'aime aussi, maman. (Я тоже люблю тебя, мама) Солнечные зайчики задорно очерчивали каждый квадратный метр спальни, теряясь в клавишах пианино, запрыгивая на рамки с фотографиями, и утопали в светлых материнских локонах, красиво уложенных и блестящих. Мама смотрела на сына полными гордости и одновременно печали глазами. — Ты так быстро вырос… — чуть слышно промолвила она. — Я даже не заметила, как время пролетело. Кажется, ещё недавно баюкала тебя на руках, такого маленького, закутанного в пелёнку… Её нежные руки никогда не давали пощёчин, никогда не тыкали и не толкали в глубину страха и отчаяния. Они всегда открывали дверь и ловили измученного мальчишку в свои объятия. — Мам, — успокаивающе похлопал её по плечу Женя. Женщина кивнула своему отражению и мгновенно утёрла влагу, вновь накопившуюся на глазах: — Ох, не дай бог тушь потечёт, я полчаса глаза красила. Они оба засмеялись, и накатившее чувство ностальгии растворилось в потоке солнечных лучей, льющихся из окна прямо в сторону двух силуэтов. Когда они выходили, женщина ещё раз посмотрела на своего сына, прежде чем положить телефон и блеск для губ в лаковую чёрную сумочку. Через десять минут они должны заехать за четой Ленских, а значит они уже опоздали: добираться до дома, где живет Володя, не менее тридцати минут на машине. — Мам, перестань сверлить меня взглядом, — настойчиво попросил Женя. Женщина всплеснула руками: — Ну разве я могу?! — пожурив сына щипком за ухо, она безукоризненно резюмировала. — Володя голову потеряет, когда увидит тебя. — Надеюсь, нет. Он мне целым нужен. — Сына, не душни!

***

      Меряя шагами двор, брат с сестрой медленно, но верно подходили к месту, где отбыли срок в одиннадцать лет и уже почти выбрались на свободу. Осталось сдать экзамены и всё-всё будет хорошо. — Мне ботинки натирают, — жаловался, точно пенсионер, Родион, каждые два шага останавливаясь и потирая пальцами область между кожей, на которой уже набухала мозоль, и обувью. — Ну надо было сланцы надевать, — закатила глаза Дуня. Удерживая брата под локоть, она скорее хотела прийти в школу и посмотреть на Танечку, которая вместе с Олей и матерью добралась раньше остальных. Удивительно, учитывая, сколько времени младшей Лариной нужно для того, чтобы нарисовать стрелки и ровно накрасить губы. Сегодня должно произойти настоящее чудо! — Да вообще босиком надо было. Как монах, — хохотнул юноша. — Ты когда в церкви-то в последний раз был? — парировала сестрица. Родион задумался. — Неважно, сколько раз я там был, важно то, что верую! — и с этими словами он прижал ладони к груди, закрыл глаза и притворился молящимся. Дуня пихнула его в бок и ускорила шаг. — Ну что ты так! Увидишь свою ненаглядную ещё! Куда торопиться-то? Трава под подошвами была совсем зелёная, вокруг пахло свежескошенным газоном. Подняв голову, Родион обнаружил, что на небе облачная рябь подгоняется ветром, хотя никакого дуновения он не ощущал. — А где твой принц на белом коне запропастился? — зыркнула на него Дуня. Родион ехидно усмехнулся: — В подвале ждёт, а что? Девушка цокнула языком, но не удержалась, и их обоих прорвало на продолжительные полторы минуты нескончаемого хохота. Живот свело судорогой, и Родион даже присел, но никак не мог перестать смеяться. Казалось, ещё совсем немного, и он просто лопнет, разлетится цветастым конфетти, и Дуне придётся одной топать до школы. Ему было донельзя странно и хорошо, когда он думал, что, находясь в компании этих людей, он всегда счастлив. Ему ни на кого не хочется накричать, никого не хочется обидеть и все шутки, пусть и самые язвительные, не несут в себе никакого злого умысла. Это… поистине удивительно. Он нашёл тех, кого смело смог обозначить в своей жизни словосочетанием «лучшие друзья». Улыбка проскользнула на его губах, и душа преисполнилась чем-то тёплым и сокровенным.

— …Но почему ко мне люди не тянутся? — Потому что они не смогли разглядеть в тебе твою звезду. Они слишком рано отвернулись, так и не заметив твоего сияния. А ведь ты сияешь, сынок. Я уверяю тебя, спустя года ты встретишь тех, кого будешь называть лучшими друзьями. — Правда? — Честное пионерское.

Глубоко внутри себя Родион залился громким нелепым смехом: о, мама, как всегда, оказалась права. Колонки, выставленные на улицу, уже вовсю грохотали, изрыгая песни о последнем звонке вперемешку с помехами и шорохами. Отвечающие за организацию всего торжества суетились, метаясь туда-сюда, одетые как с иголочки выпускники смотрели на всё с одной только мыслью: «Классика». Что первое сентября, что последний звонок, — такое чувство, что изменилось только содержание музыкального репертуара: тогда это «Здравствуй, школа!», сейчас — «Прощай, школа!» — Какой кринж, — коротко и ясно оценил Родион. — И не говори, — согласилась Дуня. В их родном кабинете уже собралось большинство ребят. Родителей попросили ожидать в актовом зале, где и начнётся церемония с речью директрисы Таисии Павловны. — Мать честная, Родион Раскольников в белой рубашке? — в изумлении воскликнул Петя, прижав ладонь ко рту. Родион покрутился вокруг себя, точно воображулька (как очень часто делает Оля): — Завидуй молча. На подоконнике, раскачивая ногами, сидел Саша. — Порошок поди для цветного кончился, — засмеялся он. — Ха, ха, ха, — закатил глаза Раскольников, — поаккуратнее, окно позади тебя открыто. — У меня завтра экзамен по литературе. Толкай, — и, расставив руки в сторону, Чацкий с драматично сдвинутыми домиком бровями, наклонился чуть назад. — Эй, я первая! — вклинилась Оля, у которой завтра химия, из-за чего тряслась не только она, но и весь химбио класс. Даже Женя Базаров боялся перепутать алканы с алкинами. Дуня обнялась с подругой и замерла, заметив стоящую возле третьей парты и смотрящую на неё Таню. С заплетенными в французские косы кудрями, с кружевным фартуком и белым накрахмаленным воротником, в облегающем сарафане она выглядела до такой степени замечательно, что Раскольникова неосознанно поднесла пальцы к носу: не дай бог снова кровь пойдёт… Если она так прекрасна на последнем звонке, что же будет в день выпускного? Дуню на скорой увезут от потрясения? — Танюша… — неслышно, одними губами произнесла она, подходя к девушке. Складки на собственной юбке внезапно оказались очень интересными, и Дуне пришлось, чтобы ненароком не наброситься на Ларину с объятиями, крепко стиснуть подол. — Привет, — Дуня мысленно дала себя смачную оплеуху, когда поняла, что голос её стал выше и будто бы писклявее. Ох. Таня такая красивая с этими лентами в волосах. — Здравствуй, — тихо поздоровалась Ларина, находя покрасневшие щёки своей возлюбленной очень милыми. Дуне самой свой наряд казался едва привлекательным: чёрная юбка, чёрная водолазка, того же цвета колготки и массивные лоферы с золотыми цепями, и, как атрибут истинной выпускницы, аккуратный фартук, который Пульхерия Александровна пошила сама. — Мне очень нравится твой образ, — улыбнулась Танечка, — эти цвета — твои. Выглядишь чудесно. А? Что? Непривлекательно? Забудьте, забудьте! Если Таня сказала «чудесно», значит — чудесно! — Спасибо, ты… — даже прокашлявшись, Дуня всё равно хрипела. — Ты тоже очень красивая. Приподняв правую бровь, Таня хитро улыбнулась и, наклонившись к чужому уху, что-то прошептала. Когда она отстранилась и отошла помочь сестре подвязать волосы бантом, Дуня рухнула на стул, вся красная и пылающая от переизбытка чувств. Аж пальцы подрагивали. — Лёша скоро придёт? — зажав между зубами шпильку для волос, спросила Оля и повернулась к Саше. Таня, стоявшая позади неё, крайне настойчиво попросила сестру не вертеться, и та послушно склонила голову, вспоминая, сколько уже раз дёргалась то туда то сюда, и надеясь, что не останется по итогу без скальпа. — Пишет, что они уже рядом, — ответил Чацкий, не отрываясь от телефона. — Они? — поднял голову Коля. — Они? — предвкушенно заозиралась Оля, желая посмотреть на Сашу, но руки сестры не позволяли и двинуть головой. Тут дверь в класс снова открылась. Оля, краем глаза заметив вошедших, не вытерпела, вскочила со стула и захлопала в ладоши. — Лиза! — чуть ли не завизжала она, ринувшись обнимать наряженную девочку. Лиза Молчалина действительно пришла вместе с Лёшей, пусть не как родитель (эту роль на себя взяла госпожа Чацкая), но как близкий человек, который захотел присутствовать на таком важном для юноши мероприятии. Таня, держа в руке расчёску и бант, позвала неугомонную сестру: — Оля. От этого холодного тона всё внутри Оли покрылось ледяной корочкой, и она смиренно вернулась на свое место. Всё-таки, она сама попросила старшую о помощи. — Всем привет, — помахала рукой Лиза, отдавая брату завернутый в кулёк пакет. — Что это? — подал голос Петя. — Кокаин, — улыбнулся Молчалин. После того, как все поприветствовали младшую сестру Лёши, девочке пора было уходить в актовый зал к ожидающим там родителям и родственникам. — А где актовый зал? — На третьем этаже. Дверцы такие белые, сразу увидишь, — отозвался Лёша. — Что, даже не проводишь сестру, тунеядец? — фыркнула Лиза. — У нас школа крохотная, в ней невозможно заблудиться, — заверила Дуня. — Пойдём, Лизун, доведу тебя. Там моя мама сидит, вот и познакомитесь, — предложил Саша и спрыгнул с подоконника. Не в окно. Лёша поторопился крепко обнять его, прижав со спины к своей груди: — Будущая родня? — С чего бы это? — показательно вскинув левую бровь, спросил Саша. — Ты мой будущий муж, — насупился Лёша, зарываясь лицом в чужие мягкие волосы на затылке. — Я подумаю над этим, — деловито изъявил Чацкий и вместе с Лизой вышел в коридор. Молчалин так и остался в кабинете, влюбленными глазами таращась на закрытую дверь. — Мне что, нужно будет заказывать лимузин и миллион алых роз? — понуро поинтересовался он. — Зачем столько морок? — ухмыльнулся Родион. — А что мне сделать, чтобы он согласился? — Всего-то карточка с безлимитным балансом и всё. Пустяки! Лёша толкнул друга в плечо и отошёл к его сестрице, надеясь, что хоть один из четы Раскольниковых не станет над ним потешаться. — Дунь. — М? — Я забыл, какое там движение после того поворота на второй минуте? Девушка повернулась в его сторону и угрожающе пообещала: — Только попробуй запороть хоть одно движение этого дурацкого вальса. Убью собственноручно. Бедная Пульхерия Александровна! Она знает, что оба её ребёнка — дьяволы воплоти?! — После поворота будет обычный квадрат, повторяющийся два раза, — ответила на прежде заданный вопрос Таня. — Спасибо, Танюша, — ласково пролепетал Лёша и, показав Дуне язык, отвернулся от неё в ожидании возвращения своего ненаглядного. В этот знаменательный день последний звонок отмечают не только одиннадцатые, но и девятые классы, поэтому весь этот карнавал будет длиться не менее двух часов. Как минимум. Подумать только: аттестаты будут вручать больше, чем сотне человек! И всё это на улице, без стульев и прочих удобств, при орущих над ухом полудохлых колонках, которым не место даже в самой дешманской лавке с техникой. — Погодите, а где Ленский с Онегиным? Через двадцать минут уже всё начнётся, а нам ещё танец надо прогнать минимум два раза, — опомнился Петруша. Одетый в клетчатый костюм, он напоминал детектива из пятидесятых. И смотрелся очень гармонично с облаченным в чёрное Ставрогиным, походившего на босса мафии. Разумеется, Оля никому не расскажет, что уже придумала сюжет для фанфика, а просто молча скинет его в беседу и уйдёт в закат. — Нахуй ещё танец прогонять? Мы и так репетировали его хуй знает сколько раз, — заворчал Лёша. — Чтоб ты спросил, — цыкнул Верховенский, — если ты всё идеально помнишь, то вперёд, покажи нам шоу! — Саша вышел, как мне вальс одному танцевать? — пробубнил Лёша и уткнулся лицом в изгиб локтя. — Какие вы все злые… А потом, подумав, добавил: — Кроме тебя, Танюш. Старшая Ларина наградила его тёплым взглядом и одновременно с этим заколола последнюю невидимку, тем самым завершая финальные штрихи, длившиеся вечность из-за сестры-непоседы. Оля, поняв, что наконец свободна, спрыгнула со стула, посмотрелась на себя в отражении планшета и ясно улыбнулась: — Какая прелесть! Таня, у тебя золотые руки! Спасибо! — и, поцеловав сестру в щёку, убежала в коридор делать миллиард селфи. — А если реально, где эту парочку носит? — осведомилась Дуня. — Володя пишет в беседе, что они в пробке, — усмехнулся Родион. — В пробке — где? — посмотрела на брата девушка. — На К-ном бульваре. Все издали протяжный, полный негодования вздох. К-ный бульвар находился в нескольких километрах от школы. Если они сейчас там, то, судя по восьмибалльным пробкам, прибудут на церемонию к тому моменту, когда уже колонки с улицы будут заносить обратно в актовый зал. — Родь, звони им прямо сейчас, говори, чтоб выходили из машины и бежали на своих двоих, — скомандовала Дуня. Родион ничего не ответил, только хмыкнул и вышел в коридор в надежде, что переставший ловить сеть телефон заработает вновь, ловя электромагнитные или радиоционные, а может, световые — да, он не учил физику, будучи учеником физмата. Нет, ему не стыдно — волны. Внезапно упавший ему на лицо луч солнца ослепил на какое-то мгновение, заставил сморщиться и чихнуть. Раскольников ходил взад-вперёд по на удивление неоживленному коридору, пепеля взглядом букву «Е» в правом углу экрана и две еле живые полосочки связи. Ох, ну надо же! Он будто снова очутился в деревне, где некоторые до сих пор общаются с помощью телеграмм. Из ближайших кабинетов доносились обрывки разговоров, из которых можно было почерпнуть весьма интересные факты: — Смотри, я водку положу в пиджак, а ты, если что, под платье спрячь. Оно у тебя такое пышное, целый ящик пронести можно! — Идиоты, лучше бы волновались, как шпоры на экзамены пронести. — А что тут думать? Шорты под длинную юбку надену, а там уже по карманам мини-сборники и «гармошки» с решениями распихаю. — Игорь, ты дурачок? Родион тихо рассмеялся и посмотрел в окно, откуда было видно их небольшой, но богатый на воспоминания стадион. Недавно, будучи наказанными за мятеж в столовой из-за подорожавших на шесть рублей булочек со сгущёнкой, они наводили порядки в облезлом подвале, где стопками лежали пожелтевшие от старости отчёты, перевязанные бичевкой стопки книг, покрытые ужасно толстым слоем пыли коробки и прочий гуталин. Не все коробки оказались заклеенными, и в открытых обнаружились очень старые фотоальбомы с ещё черно-белыми фотокарточками. Каждый альбом был датирован. 1978 год — гласила самая ранняя дата. С фотографий в этом альбоме на них смотрели, широко улыбаясь, такие же подростки, как они сами. Наверняка многих из них уже нет в живых, но их счастливые лица навсегда останутся запечатлены в ЧБ-снимках, несущих в себе историю целых поколений. Первое фото — обычное групповое, напротив агитационных плакатов пионерии. Второе — сидящие за партой две девушки. Третье — волейбольная команда на фоне стадиона, сохранившегося в таком же виде и по сей день. Разве что, теперь всё облезлое и ржавое. Наталья Андреевна тоже собирала альбом. И не один. Она обещала показать их на выпускном. Мы тоже станем частью истории. Пусть не самой удачной и примерной, но зато самой запоминающейся. Родион так и стоял возле окошка, пока сзади не раздался голос: — Такой красивый и совсем один. Можно с Вами познакомиться, сэр? Сердце мгновенно наполнилось горячим киселем, таким розовым и приторным. Настолько сладко, что очень хорошо. — Я, между прочим, занятой молодой человек. Если мой парень узнает, что ко мне кто-то подкатывает… — Родион краем глаза посмотрел в сторону подходящего и усмехнулся. — О, какой ужас. Но ничего! За такого юношу я готов сразиться не на жизнь, а на смерть! — безоговорочно заявил Дима, а потом засмеялся, обнимая со спины «занятого молодого человека». Родина спина больше не напрягалась, когда его обнимали, как в самом начале их отношений, когда они только-только прощупывали границы друг друга. Родя больше не втягивал носом воздух, не отворачивался и не огрызался с агрессией. Не выворачивался из тёплых объятий, как в период ещё не совсем дружбы, но и уже не просто приятельских отношений. Не молчал, не игнорировал и не прогонял. Вау. У Разумихина голова кругом: путь, длинной в школьную скамью, что сплел их души в единую систему уравнений, ответ на которую — бесконечность, был таким долгим, поначалу тернистым и пахнущим чужим презрением, вовсе не заканчивался, простирая свои границы далеко вперёд, где им все двери открыты. Двери, в которые они будут входить вместе. — Хорошо пахнешь, — сказал Родион. — М-м-м, спасибо, — пробормотал куда-то тому в шею Дима, — это мамин дезодорант. С ароматом роз. А от тебя, — глубоко вдохнув, от чего бледная кожа покрылась мурашками, он заключил, — пахнет ещё лучше. — Спасибо. Это стиральный порошок, — прыснул Родион, а потом добавил, — для белого. Разумихин беззвучно захихикал и обнял этого человека ещё сильнее, сцепив руки на его животе в замок. Когда он почувствовал, как Родион положил свои ладони поверх его и едва ощутимо погладил, всё сразу стало хорошо. На самом деле, всё стало хорошо, когда Родя прислал с утра голосовое весьма романтичного содержания. «Мне снилась какая-то лошадь, которую убили. Там ещё была церковь с зелёными куполами. Пиздец, я такой хуйни даже с похмелья не видел. Психоделика. А, доброе утро, кстати. Ты там жив?» И всё стало ещё лучше, когда он увидел Родиона вживую. Ему не всегда можно было дотрагиваться до него, поэтому Дима привык смотреть. Когда-то он довольствовался одними лишь взглядами, пусть и однородными, невзаимными, но самыми чувственными. Дуня давала ему крепких подзатыльников со словами: «Перестань пялиться на моего брата». Он покачал головой: — Я немного опоздал. — О, ты опоздал? Женя с Володей сейчас в пробке на К-ном бульваре стоят. Дуня написала им, чтоб выходили из тачки и уже пешком добирались. — Где?! — Считай, что ты пришёл вовремя. Родион принял решение развернуться, и замок из рук Разумихина перекочевал к нему на поясницу. Тёплое дыхание опалило лицо, и глаза озарились хитрым загадочным блеском. Только Дима собирался озвучить свои мысли, как почти на весь этаж зазвучал голос, снившийся Родиону в кошмарах. — Молодые люди, чем это мы тут занимаемся? Любовь Григорьевна. Их дражайшая учительница физики. — Ничем. — Решили друг другу в рот подышать. Ответы парней прозвучали одновременно. Любовь Григорьевна цыкнула. За годы преподавания у этого класса она видела многое, так что вставлять свои пять копеек было лишним. Женщина взглянула на Диму: — Ты решил варианты, которые я тебе давала? — Решил… — Только попробуй сдать меньше, чем на восемьдесят пять баллов! Убью! — закончила Любовь Григорьевна и удалилась. Как только звуки цокающих по полу каблуков стихли, Родион в голос засмеялся, откидывая голову назад и не видя сверкающего взгляда стоящего впритык к нему парня. Дима спокойно улыбался, чувствуя, как от этого смеха всё внутри будто бы цветёт: одуванчики распускаются вдоль и поперёк рёбер, хочется жить и любить. — «Подышать друг другу в рот»? — таинственным голосом спросил он. Этот соблазняющий тон Родион знал как свои пять пальцев. Как и то, что за ним следует. — Конечно, она поверила бы в то, что мы ничего не делаем. Ты так близко стоишь, потому что мне что-то в глаз попало, верно? — Нет, я считаю твои ресницы. — Посчитал? — Ты моргаешь. — Предлагаешь не моргать? Разумихин притянул парня ещё ближе к себе и прямо в губы прошептал: — Предлагаю подышать друг другу в рот! Но план по осуществлению поцелуя снова провалился. — Молодые люди, чем это мы тут занимаемся? — кто-то засмеялся и издал забавное «оу?» Родион закатил глаза: — Ленский, не тебе мне о правилах приличия затирать. — Фу, какой злой, — фыркнул Володя, а потом помахал рукой Диме, — привет! — Вы… Как с К-ного бульвара так быстро добрались сюда? Вы реально на своих двух бежали? — обезьяна в голове Разумихина обронила тарелки, не успев захлопать. Женя усмехнулся: — Секреты фирмы. Взял Володю за руку и молча увёл, не желая портить момент. — И кто же выйдет следующим? — ворчливо произнес Родион, по инерции потянув руки вверх, чтобы скрестить их на груди, но Дима был так близко, что это оказалось невозможным. Тут из какого-то кабинета вышла орава девятиклассников, сканируя двух юношей глазами: они вполне могли сойти за друзей, если бы не Димины ладони на пояснице Раскольникова, расположившиеся так, словно там им самое место. Когда ребята ушли, их уже окликнула Дуня, созывая репетировать танец. — Проклятье… — У нас есть полминуты, прежде чем твоя сестра выйдет сюда и наподдаст нам, — заговорщически прошептал Дима. Родион посмотрел прямо ему в глаза. — Твоё предложение всё ещё в силе? Разумихин, не раздумывая, ответил: — Да. И прильнул к чужим холодным губам. К слову, Дуня вышла через пятнадцать секунд, и каждый получил добрую порцию пинков под зад.

***

      Когда аттестаты были выданы (какое счастье, в актовом зале), а основные речи сказаны, всех присутствующих пригласили пройти в школьный двор для продолжения мероприятия, а именно — для просмотра творческих номеров и вальса. Голубые шарики взлетали в небо то тут, то там: все петербургские старшеклассники праздновали последний звонок. Ученики физмата столпились в кучку, держа в руках по синей подставке для кружки (и одной красной) и стараясь лишний раз не волноваться перед выступлением. Номера шли по старшинству, поэтому открыть партию песен и плясок было суждено девятому «А». Пересёкшись взглядом с Машей Мироновой, Оля, не державшая больше зла (и никогда в принципе не думающая о зле в сторону бывшей подруги, но глубоко раненая), кивнула той на удачу и отвела глаза в сторону. Будто бы зелёная листва на берёзах была интереснее. — Уверена, что сможешь поднять меня? — в сотый раз спрашивала Соня Мармеладова, теребя край белоснежного фартука. Оля посмотрела на неё и лучезарно улыбнулась: — Точно. Соня же была такой худенькой. Одетая в этот простенький коричневый сарафанчик, она выглядела гораздо младше своих лет. У неё были тонкие-тонкие запястья и острые коленки, и иногда это даже пугало, но девушка утверждала, что с её питанием всё замечательно и что это она от природы такая «угловатая». Оля потом ещё долго говорила, что: «Не угловатая, а миниатюрная и очень хорошенькая!» — Я переживаю… — пробормотала Соня. Оля взяла её ладонь и стиснула в своей. Дуня сначала посмотрела на них, потом на сцепленные руки, а потом бегло взглянула в сторону Маши, которая уже встала в позицию танца, а за талию её придерживал Гринёв. Раскольникова усмехнулась. Забавно. Ведь Маша смотрела на Олю, Оля — на Соню, а Соня — на свои слегка подрагивающие от нервов пальцы. — Мы слишком долго отрабатывали этот гребанный вальс. Мы вообще самые пиздатые, — рассмеялась Оля, а потом чуть было не похлопала себя по ярко-накрашенным губам, — простите за мой французский. Мармеладова едва не прыснула: — После версус-баттлов Родиона и Коли моим ушам уже ничего не страшно… Надо ли упомянуть о том, что этих двоих потом отправили драить туалеты? (Которые, разумеется, никто и трогать не стал, но покурили они славно). Ларина расхохоталась, припоминая этот зимний день. У неё ведь даже видео есть. Её галерея — целая хроника, хранилище компромата, кринжа и юности. — Да, ты права, — кивнула она, — куда, кстати, хочешь поступать? — В разные города подам документы. Не хочу особо бросать семью, матушка болеет, а за маленькими братьями и сестрой надо присматривать… Но… — Хочется свободы? Соня осеклась и наконец подняла глаза, при этом одарив Олю таким взглядом, словно та всю её жизнь и судьбу пересказала. Что такое свобода? Заметив, что одноклассница молчит, Оля добавила: — Уверена, ты сделаешь правильный для себя выбор. Главное, ничего не бояться. Соня благодарно кивнула, и на этом моменте громыхнули колонки. Музыка заиграла. Оле не тяжело было узнать Лану Дель Рей, один из альбомов которой Женя выкупил на каком-то иностранном аукционе и подарил ей на день рождения. Нужно ли говорить, что Онегина тогда чуть не задушили в объятиях, а визгов было столько, что перепуганные соседи вызвали полицию? Оля безмолвно смотрела представление, пока её ушей не коснулся робкий комплимент: — Ты очень красивая сегодня. Ларина замерла, явно не ожидая таких слов от молчаливой одноклассницы, которая никогда не говорила больше нужного, а лимит её фраз за день мог порой ограничиться тем, сколько раз её спросят на уроке. — Только сегодня? — хихикнула блондинка. Не зная, насколько она смутила этим вопросом свою приятельницу, Оля вновь переключила внимание на выступление. Сонины щёки мгновенно покрылись алыми пятнами, и она опустила голову, проглотив правдивое, но слишком откровенное: «Всегда». Когда девятые классы закончили выступать, и несколько бурь аплодисментов прокатились по толпе, настала очередь одиннадцатиклассников поражать всех наповал своими талантами. Одиннадцатых классов было три: физмат, химбио и соцэконом. Гуманитарный профиль для этой параллели остался вытеснен и похоронен. Зато у нынешних десятиклассников он есть. — У меня ноги ватные, — нервно хохотнул Петя, хватаясь за локоть Ставрогина. Коля протянул ему открытую бутылку Фреш Бара с киви, и Петя разом осушил оставшуюся половину сладкой газировки. Сахар ударил в мозг, и стало немного легче. — Уже празднуете? — весело подмигнул Молчалин. — Ты о чем? — повернулся к нему Коля. — В бутылке. — Фреш Бар. Лёша понимающе покачал головой, потом загадочно посмотрел на бутылку кока-колы в своей руке и отвернулся к Саше, шепча что-то ему на ухо. Чацкий отмахнулся от него, ожидая момента, когда их номер озвучат. Но пальцев, переплетенных с чужими, не убрал. — Возможно, многие из девятиклассников примут решение остаться в десятом классе и смогут побывать на ещё одном Последнем звонке. Но для нынешних одиннадцатиклассников сегодняшний Последний звонок — и правда последний в их жизни. Да, будет университет или колледж, и там тоже будут звонки, оповещающие начало или конец пары. Но это совсем другое. Таисия Павловна промокнула носовым платком влагу на глазах, и на этой сцене почти все физматовцы прыснули. — Запомните этот величайший момент, — прошептал Володя. Сколько эта женщина доставила им проблем — не счесть, но они ей — в тысячу раз больше. Эта неравная многолетняя битва заканчивается сегодня. — Приглашаю выступить одиннадцатый «А», наш драгоценный физико-математический класс! — провозгласила директриса, и новый шквал одобряющих аплодисментов оглушил бедных технарей. От слова «драгоценный» Ленскому больше всех хотелось покатиться со смеху, но он только улыбнулся, взял под руку своего кавалера, и весь их небольшой профиль занял свои позиции на пустом пятачке асфальта, отведенном специально для показа номеров. Музыка заиграла.

Ты меня на рассвете разбудишь Проводить необутая выйдешь Ты меня никогда не забудешь Ты меня никогда не увидишь

Идея взять именно эту песню принадлежала Саше, который прочитал «Лето в пионерском галстуке» ещё в средней школе. Он, захлебнувшись эмоциями от прочтения, подбил прочитать Володю, смеясь, что этот Володя, который Ленский, тоже однажды встретит своего хулигана-пианиста. Кто же знал, что эти слова станут пророческими. Когда парни начали танцевать с парнями, а девушки — с девушками, по толпе прокатилась волна шепотков и возмущенных аханий. Таисия Павловна, стоящая вместе с завучем, стиснула выключенный микрофон в руке и смотрела на вальсирующих так, словно хотела испепелить до такой степени, чтобы ветру нечего было сдувать. Софья Фамусова, так и не изъявившая желания участвовать во всём этом «цирке», стояла со своим отцом и что-то ему щебетала. Подобная реакция со стороны зрителей была естественна. Всё-таки, не в том мире они живут, чтобы все приняли и поняли их такими, какие они есть. — Ваш Женечка такой красивый! Есть в кого, — задорно подмигнула госпожа Ленская, снимая детей на камеру. Госпожа Онегина, взглянув на неё, широко улыбнулась: — Мне очень приятно это слышать. Моему сыну невероятно повезло с Володей. Он у Вас очень добрый. Улыбка Володиной мамы стала ещё счастливее. Сходство между ней и сыном было колоссальное: тот же разрез глаз, тот же изгиб бровей и — самое главное — те же чёрные кудри. — Я отсюда могу слышать, как они обсуждают нас, — одними губами прошептал Володя. — Хорошо, что они общаются. Будущая родня. — Планируешь сделать предложение? — Планируешь согласиться?

Заслонивши тебя от простуды Я подумаю: Боже, Всевышний Я тебя никогда не забуду Я тебя никогда не увижу

Шаг назад, шаг вперёд, поворот, дуга, шаг вправо, потом влево, вновь поворот. Отточенные движения казались летящими и выглядели изящно. Многократные репетиции принесли свои плоды: ни единой заминки. Несмотря на «нетрадиционный вальс», песня была подобрана на ура: многие взрослые почувствовали в груди тоскливую тяжесть, вспомнив свою молодость. Когда-то рок-опера «Юнона и Авось» была одним из самых известных хитов, и не раз её включали на выпускных и дискотеках. Саша знает. Мама ему многое поведала о своей молодости. — Готова? — шёпотом спросила Дуня. Таня кивнула. Раз! — и тот самый элемент с поднятием партнёра и кружением его в воздухе осуществился за несколько секунд, вызвав долю восторга даже в тех глазах, которые сначала сочились презрением.

Не мигая, слезятся от ветра Безнадежные карие вишни Возвращаться плохая примета Я тебя никогда не увижу

— Боже, мы сделали это, — с облегчением выдохнул Петя. Ставрогин расплылся в самодовольной ухмылке: — А ты говорил, я тебя не подниму. Всего лишь несколько минут и первый и последний в их жизни вальс завершится. Второго такого не будет, ведь выпускного в актовом зале в конце июня у них не намечается. Вместо этого они сначала отметят с родителями в ресторане, потом прокатятся на яхте, и напоследок — пьяные и весёлые поедут в загородный коттедж. И это мероприятие — выпускной — будет также первым и последним. Да, будет университетский, с черными мантиями и квадратными академическими шапочками с кисточками. Но это другое. Казалось, они совсем недавно грезили о выпуске в надежде, что одиннадцатилетний срок подойдёт к концу, и их, как великомучеников, выпустят на свободу. Но вот он, последний звонок. Воочию. Время до ужаса быстротечно.

И качнутся бессмысленной высью Пара фраз залетевших отсюда Я тебя никогда не увижу Я тебя никогда не забуду

Вскоре песня утихла, и присутствующие не знали, что делать. Часть из них негодовала, другая часть — втайне пребывала в восторге от увиденного, и лишь единицы начали как можно громче хлопать в ладоши. — Это мои дети! — вложив в этот недлинный, но счастливый окрик всю силу, Наталья Андреевна убрала телефон с открытой камерой в карман брюк и быстрым шагом направилась к выпускникам. Эти «дети» образовали вокруг женщины подобие купола, обнимая её со всех сторон. Видя их улыбки, их повзрослевшие лица, она не могла не вспоминать маленьких пятиклашек, которых ей подкинули как-то уж слишком внезапно. Новость о взятии классного руководства ошарашила её, но отступать было некуда. Спустя годы, когда та звонкоголосая ребятня, носящаяся по коридорам, вымахала в умнейших юношей и девушек, она ни о чём не жалела. — От лица всего физмата хотим поблагодарить Наталью Андреевну, нашу любимую учительницу, что прошла с нами этот нелёгкий путь средних и старших классов. Вы поистине потрясающий человек. Мудрейшая женщина. Можно даже сказать — вторая мама, — держа микрофон в руках, Ленский от всей души произносил эти слова. Право на прощальную речь выпало ему неспроста: толкать красиво и со вкусом мог только он. — Спасибо, что несмотря на проказы и создаваемые нами проблемы, Вы защищали нас до последнего. Вы не считали нас проблемами, не осуждали нас, и, самое, наверное, главное, оставались на нашей стороне. — Ох, ребята… — дрогнувшим голосом отозвалась Наталья Андреевна. — Спасибо Вам за заботу, доброту и любовь, — добавила Дуня. — И за то, что всегда подставляли своё плечо, — улыбнулся Петруша. — За то, что были для нас не просто классной руководительницей, но и наставницей, — дополнил Саша, передавая микрофон Лёше. Молчалин поглядел на продолговатый предмет в своих руках и, вспомнив конфуз первого сентября, решил не наступать на одни и те же грабли и произнести хоть что-то умное: — Спасибо, что маме не сдали, когда я курил в туалете. Улыбка Натальи Андреевны стала нервной. Микрофон тут же оказался выхваченным Олей. — Идиота кусок, — пробубнила она, а затем расплылась в улыбке, обращая свой взор на женщину, которой нужно восхищаться, восхищаться и ещё раз восхищаться, — благодарим Вас за то, что были с нами на одной волне. — Каждого из нас поздравляли с днём рождения и делали подарочки. — Никогда не бранили нас на чем свет стоит. — А если и ругали, то только по делу. — Вы — самая лучшая. — Спасибо Вам за всё. Наталья Андреевна внезапно для себя осознала: её работа с этим классом не прошла даром. И теперь подошла к концу.

***

— Итак, улыбочку! Щёлк! Полароид зажужжал, и через несколько секунд из тонкого отверстия показалась ещё непроявившаяся ламинированная фотокарточка. — Прекрати тратить карточки попусту, закончатся же! — У меня с собой три набора картриджей, ничего не закончится, — фыркнула Оля и начала трясти фотографию, чтобы поскорее увидеть результат. Одетая в воздушное розовое «клубничное» платье, которое она однажды увидела на просторах пинтереста и безвозвратно влюбилась, младшая Ларина щёлкала всех подряд. Счастливая улыбка не сходила с её ярко-красных губ. Ещё бы она не была счастлива. Химию на восемьдесят шесть баллов сдала. Когда пришли результаты, девушка шла по торговому центру и так сильно накренилась вбок от шока, что буквально навалилась на кого-то, обронила пакет с продуктами и сама брякнулась. Она даже понять ничего не успела, как её аккуратно подняли и поставили на ноги, при этом как-то боязливо придерживая чуть выше локтей. Оля оторвала глаза от телефона и уже собралась осыпать столь доброго человека благодарностями за то, что он, в свою очередь, не осыпал её порцией мата, но, увидев, кто стоит перед ней, замерла. И всё внутри неё замерло. И вокруг них — тоже. — … Голова резко стала пустой, а ноги ватными, и если бы не руки, что удерживали её, то она с позором распласталась бы на кафельном полу на глазах у всех покупателей. На её глазах. Чёрных, глубоких, смотрящих на неё, как на сокровище. Машенька. Девушка, которая ей открылась и которой открылась она. Но после признания, после того злосчастного поцелуя всё то драгоценное, что было между ними, разбилось о болезненность девичьей любви, осыпалось осколками, о которые безусловно порежешь руки, если захочешь собрать. Оля больше не хотела ничего делать, поэтому ушла тогда, оставив вместе с разбитой любовью и своё разбитое, истерзанное сердце. — Оля… — едва слышно позвала засмотревшуюся девушку Миронова. Лето только вступило в свои права, а экзаменационный период закончился буквально на днях. Оля, вся изведенная в ожидании решающих судьбу результатов, совсем не хотела сыпать на раны горстки соли. Она не стала собирать осколки, зато кто-то другой сделал это за них двоих, бережно, кусочек за кусочком, полосуя кожу кровавыми нитями, сложил их все в отдельную ёмкость. И склеил. Да, получившаяся скульптура уже не столь приятна глазу, и содержимое пугает своей пустотой, но если… — Пожалуйста, выслушай меня. Если ещё раз попытаться? Если приложить усилия ещё раз, если попробовать, но уже не мучить никого недомолвками и открыто говорить о своих чувствах? У Маши в глазах плещется чернота холодных вод Невы, у Оли — полдень в майскую жару. Миронова потратила слишком много времени, блуждая в лабиринте страха, самонеприязни и призрачных проблесков света, которые ускользали всё дальше по мере того, как она к ним приближалась. Месяцы, полные раздумий, обернулись самым ужасным итогом: она потеряла всё. Оля больше не выходила на связь, не говорила с ней в школе и, кажется, вычеркнула её из своей жизни раз и навсегда. То, как каждый раз она разворачивалась и уходила в противоположном направлении, едва завидев девятиклассницу на горизонте, медленно, но действенно убивало Миронову.

«Этот пользователь ограничил доступ к своей странице»

Надпись, выжженная на коже раскаленными спицами. Исправитьисправитьисправитьисправитьисправитьисправитьисправитьисправитьисправитьисправитьисправитьисправитьисправитьисправитьисправитьисправитьисправитьисправитьисправитьисправить. Ошибка, ставшая пропастью. Поцелуй, обернувшийся смертью. Петя Гринёв не стоил Олиного мизинца. Да, он был хорошим, но никогда рядом с ним Маша не была такой же счастливой, как в компании старшей подруги. Он был не тем. Совсем не тем. Жаль, что понять это получилось, когда уже было поздно. Маша искала встречи, и вот теперь, глядя на Олю обеспокоенными глазами, она слышала, как голоса в её голове кричат, ослепленные желанием расколоть ей череп. Простипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипростипрости!!! Прости меня, пожалуйста. Прошу тебя. Умоляю. Если ты позволишь мне снова быть рядом, я больше никогда не обижу тебя, никогда не дам тебе уйти, я буду беречь и любить тебя, я буду слушать всё, что ты говоришь, я буду с тобой, буду близко-близко… Только, пожалуйста, прости меня. — У меня восемьдесят шесть баллов, — внезапно прошептала Оля, словно находясь в другой реальности. Машины брови дёрнулись, но она нашла в себе силы улыбнуться и искренне поздравить: — Ты такая молодец. Я никогда в тебе не сомневалась. И никогда не буду. Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя. Позволь мне исправить всё, что я накуролесила. Они вдвоём вышли из торгового центра, Маша купила им двоим по молочному коктейлю, и они присели на качели на какой-то старенькой детской площадке, где всё поросло одуванчиками. Разговор, полный обдумывающих пауз, слез и извинений, длился семь часов. Разошлись, когда время перевалило за полночь, и им обеим нужно было расходиться по домам. Иссиня-черное небо было усыпано крохотными вкраплениями звёзд, воздух был свежий и прохладный, качели со скрипом не хотели отпускать своих гостей. Когда настала пора расставаться возле станции метро, они поцеловались. Никто никого больше не отталкивал. В ту летнюю ночь в мире стало на одну возлюбленную пару больше. — Если кто-нибудь упадёт с борта в речку, ждать не будем, добирайтесь сами, — Дуня очень многозначительно посмотрела в сторону Петруши. Верховенский напыщенно фыркнул: — И почему это адресовано мне? — Да тебя постоянно почему-то тянет выпадывать откуда ни попадя. Петя уже давно смирился с тем, что тот прыжок со второго этажа заклеймился на нём стикером со строчкой «И камнем вниз…». Здравого смысла: ноль. Оправдание: молодость всё простит. Двухэтажная белая яхта, которую для них любезно арендовали взрослые, плавно покачивалась на воде, про себя молясь, что эти выпускники не напьются раньше времени и действительно не захотят понырять. Родители постарались на славу: палуба была украшена мигающими гирляндами, всё тонуло в неоне, на небольшом столике стояли разного сорта напитки, и колонки, из которых доносился плейлист Олечки Лариной, могли похвастаться отличным звучанием. Кровь из ушей не лилась, а вот знакомый текст изо рта — очень даже, и уже через несколько минут Володя, Оля, Саша и Петя снимали тикток под Младшего Лейтенанта. — …Мальчик молодой, все хотят потанцевать с тобой! Если бы ты знал женскую тоску по си-и-ильному плечу-у! Женя, с улыбкой глядящий на развернувшийся бесплатный концерт, согласился пофотографировать Дуню с Таней, потому что первая уж очень хотела кадр на фоне вечернего Питера со своей девушкой, так ещё и на яхте. Когда Раскольникова увидела Таню в её выпускном платье, то уже наперёд прижала ладонь к носу, и не зря: спустя несколько мгновений она стыдливо почувствовала, как пальцы намокли от чего-то тёплого, и немедленно отвернулась, шманая собственную сумку на наличие салфеток. У неё пошла кровь из носа. Опять! Сколько раз она опасалась повтора позорнейшей ситуации, но это снова случилось… — Ты в порядке? — обеспокоенно поинтересовалась тогда Ларина, явно не ожидая такой реакции. Раскольникова замахала свободной рукой, мол, всё прекрасно, а на деле словила такую lesbian панику, что готова была включить I kissed a girl и лечь замертво к Таниным ногам. Она даже забыла, что может замарать собственное платье, чёрное и шёлковое, с тонкими бретельками и вырезом на левой ноге, прилегающее к её гибкой фигуре так хорошо, что даже Родион, увидев сестру в нём, присвистнул и сказал только одно слово: «Королева». Но Таня… Даже термин «Богиня» не был даже близок к тому, насколько ошеломляющей, восхитительной и потрясающей была эта девушка в глазах Раскольниковой. Она словно вышла из книги, где краски сгущаются вокруг представителей королевских семей, ведьм сжигают на кострах, в моде пышные длинные платья, а интриги льются из разных уголков быстрее, чем вино. — Всё хорошо, всё хорошо! — нервно посмеивалась Дуня, уже плюнув на сохранность макияжа, на который убила полтора часа. Чем дольше Таня на неё смотрела, тем громче кричал внутренний голос: «Прекрати, блять, позориться!» На Тане было нежное светло-голубое платьице, с большим количеством юбок и воздушными кружевными рукавами, оголяющими плечи, родинки на которых Дуня знает вдоль и поперёк. На талии был затянут белый корсет, зашнурованный такого же цвета лентой. От линии середины переда вверх тянулись две жемчужные цепочки, прикреплённые к обрамляющему шею белому рюшчатому чокеру. Раскольникова умирала, воскресала и снова умирала. Таня то и дело посматривала на хохочущую за её спиной младшую сестру, совсем ничего не понимая. — Она от тебя без ума, — подмигнула Оля. — Замолчи! — гаркнула Дуня, неряшливо останавливая кровотечение. И сейчас, стоя на краю палубы и обнимая свою избранницу за талию, Раскольникова чувствует себя бесконечно счастливой. Таня примкнула своими губами к её губам, и Дуня ничего не успела сделать, как вспышка фотокамеры с громким «Щёлк!» запечатлела её широко распахнутые глаза. Онегин довольно показывает девушкам получившиеся кадры и отходит к столику с напитками, возле которого по-хозяйски что-то намешивал Родион. — Есть вода? — спросил Женя, не видя среди пёстрых банок с содовой ни единого намёка на хотя бы обычную минералку. Раскольников усмехнулся и, точно фокусник, вытащил откуда-то две одинаковые пластиковые бутылки, протянул обе товарищу и предложил: — Выбирай. Содержимое было одинаково прозрачным, голубые этикетки гласили: «Вода. Негазированная». Женя обвёл глазами два сосуда и хмыкнул: — Серьёзно? — М? — улыбка Раскольникова напоминала злодейский оскал. Музыка резко перескочила на тридцать лет вперёд, и спустя короткую паузу запела Никки Минаж. — Ты протащил водку? — хохотнул Женя. Раскольников драматично прижал руку к груди и покачал головой. — Ну разве я мог предложить столь умнейшему и интеллигентному молодому человеку, как вы, водку? — он открыл одну из бутылок, поднёс горлышко к Жениному носу и, когда тот поморщился, тихо засмеялся. — Это чистый спирт! — Кто-то сказал «спирт»? — волшебным образом рядом с ними очутился Коля. Темно-коричневый костюм и шляпа делали из него настолько солидного человека, что даже госпожа Ставрогина Варвара Петровна, увидев своего сына в новом наряде, не могла узнать в нём прежнего мальчишку. Первая из трёх составных сегодняшнего мероприятия проходила в ресторане. Мест было много: для родителей, выпускников и Натальи Андреевны. Вместе с ней взрослые глядели на оканчивающих школу некогда маленьких цветочков. Любовь и гордость зализывали бьющееся в груди сердце: их чада действительно выросли, и уже ничего не вернёшь назад. Этот выпускной — последняя встреча всего физико-математического профиля вместе, ведь учебники они сдали ещё месяц назад, а экзамены закончились. По сути, кроме беседы в ВКонтакте их ничего больше связывать не должно, ведь все разъедутся кто-куда, у всех начнётся новая жизнь. Но это не так. Их души переплетены, а судьбы — связаны. Они больше, чем просто класс.

Возьмёмся за руки, встанем в круг и превратимся в сказочную колыбельную.

— Соня, вставай к нам фотографироваться! — весело позвал Володя, который увидел, что девушка, заметив собравшихся сделать общий кадр ребят, взяла фотокамеру. Мармеладова повела плечами: — Я… Я не уверена. — Соня, ты профильную математику на девяносто два балла сдала! — возопила Оля. — Ты физмат больше, чем все мы вместе взятые! За этот экзамен Оля еле-еле наскребла шестьдесят два. Зато Женя, у которого за профильную математику девяносто восемь баллов, одобряюще кивнул. — Сонечка-а, — протяжно пролепетал Лёша. — Давай к нам! — У нас есть штатив, все влезем! — Ты такая красивая сегодня, грех не пофотаться. И Соня Мармеладова, преодолев робость, встала куда-то к краешку, но была сдвинута Володей ближе к середине. — Страна должна знать своих гениев, — лучезарно улыбнулся он, сдунув с лица вылезшую из обвязанного красной лентой пучка кудряшку. Соня, не найдя что ответить, просто кивнула, почти физически чувствуя, как оковы отчужденности разбиваются, и покрытых молитвенными пеленами плечей касаются лучи того самого солнца, которое освещает правильный путь. И пусть сейчас на небе кто-то разлил чернила, но ей слепит глаза. И тепло. Очень-очень тепло. Когда Дима кое-как установил штатив ровно и настроил камеру, все встали как можно ближе друг к другу, без раздумий обнимая и улыбаясь как можно шире. 22.06.2022 — будет гласить дата на обратной стороне этой фотокарточки. Через много лет такие же ребята как они найдут забытый в одной из коробок фотоальбом, с треснутым корешком и пожелтевшими от жестокости времени страницами. Сдунув с обложки слой пыли, они увидят потрепанную выгравированную надпись.

Вперёд к чудесным светлым звёздам

На первых страницах будут дети, только-только переступившие порог средней школы; на последних — те же самые дети, лишь с виду взрослые, но сумевшие сберечь искры беззаботного счастья. История 5-11"А". История о коллективе таких разных, но нашедших друг в друге значение понятия «лучший друг» учеников обычной Питерской школы, где вместе со скрипом качель и руганью педагогического персонала звучит неподдельный, полный детской радости смех. — Коля, ты мне щас причёску испортишь, не жмись так близко, — прошипела Оля, каблуком отдавливая другу ногу. Ставрогин запыхтел: — Спасибо, пидружка, теперь хоть по инвалидности в армию не заберут. — Вспышка такая яркая, я постоянно моргаю, — пожаловался Саша. — За твоими окулярами не видно, — усмехнулся Родион. — Раскольников. — М? — Надеюсь, ты взял с собой запасной наряд. Родион, сощурившись, покосился на Чацкого. — Что ты имеешь в виду?

***

      Разморенные напитками и едой, подростки лежали в просторной гостиной, расположившись кто в кресле, кто на плюшевом пуфике, кто на диване, а кто без сил валялся на полу, медленно, но верно открывая второе дыхание. — Я отомщу, — процедил Родион, опустошая бокал шампанского. — Да-да, мы поняли, — закатила глаза Дуня, приподнимаясь на локтях и толкая брата ногой, чтоб не бубнил слишком много. Как же всё было? Саша действительно толкнул Родиона с борта, но тот, на минуточку, тоже не пальцем деланный: в последний момент ухватился за рукав чужой рубашки, и они оба кубарем улетели в ледяную воду. И сейчас, пребывая в заранее арендованном коттедже, оба отогревались, несмотря на то, что прошло по крайней мере два часа. Раскольников ворчал, косясь на товарища, который, между прочим, лежал с ним в обнимку под одним одеялом, сказав, что так теплее и что он не обижается. Родион, услышав это, вспыхнул. Надо же, какая милость! Он не обижается! — Я тоже тебя люблю, — зевнул полупьяный Чацкий, напоминавший котёнка, свернувшегося в клубок. Он клевал носом, время от времени вставляя свои пять копеек в разговор, темы которого скользили одна к другой, точно фигуристы, передающие эстафету. Внезапно в тёплую гостиную, впустив сквозняк, ворвалось кудрявое чудо со сверкающими то ли от алкоголя, то ли от чего-то ещё глазами. — Там бассейн на заднем дворе! По взгляду Володи уже можно было понять, к чему он клонит. Его выражение лица так и кричало: «Со мной вы или нет, я всё равно это сделаю». Оля, снимающая тиктоки в фотозоне, тут же переключила внимание на друга: — Бассейн?! — Большой такой! — воскликнул он, а потом заговорщически прошептал: — С подсветкой. Ларина моментально прониклась его энтузиазмом. — У вас нет купальной одежды, — осеклась Соня Мармеладова. Ленский улыбнулся: — Пф-ф… Подумаешь. — Я не буду тебя лечить, когда ты заболеешь, — отрезал Онегин, вальяжно развалившийся в кресле. Володя посмотрел на него, махнув рукой, мол, куда ты денешься, а Женя подсознательно принял тот факт, что он слишком слаб перед своим парнем: определённо, никуда он не денется. Коттедж находился за городом, и сеть ловила раз через раз, поэтому музыка, гремящая из ручной Колиной колонки, состояла из песен, скачанных на его телефон: Михаил Круг, Лана Дель Рей, Альбина Сексова, Алла Пугачева, Элвис Пресли и даже старые треки группы Серебро. Успев поиграть и в карты, и в Твистер, и в Крокодила, они не знали, чем ещё заняться. Володина идея искупаться была безжалостно отвергнута правдой о том, что вода в бассейне холодная (на этом моменте Родион и Саша солидно фыркнули) и у них нет запасной одежды. Помимо бассейна (с подсветкой!) на участке находилась небольшая постройка, похожая на сарай, ну туда никто не заходил, баня, садик, где стояли резные качели, стулья, стол и гриль-барбекю. Никто не знал, сколько родители заплатили за весь этот тяжёлый люкс, но чем дольше они здесь тусовались, тем точнее понимали, что сумма вышла явно крупная. Очень крупная. — Кажется, погода портится, — сообщила Таня, закрывающая оконные ставни. — Дождь пойдёт? — отозвался Петя. Девушка покачала головой: — Сверкает. — Самое время пойти поиграть в бейсбол, — ухмыльнулся Ставрогин. — Самое время пойти поискать девочку-утопленницу, — хохотнул Лёша, играя бровями в сторону Оли. Блондинка больше не смущалась подобных шуток, но всё же взяла из пиалы с фруктами мандарин и кинула прямо Молчалину в лоб. Тот, ойкнув, уткнулся лицом в подушку и сделал вид, что плачет навзрыд. Все знали про возобновившееся общение между Лариной и Мироновой. Причём возобновившееся в новом ключе. Внезапно музыка прекратила играть, прервав Шнурова на его куплете в песне «Вояж». — Телефон сел, — печально хмыкнул Коля. — Нет, встал, — прыснул Родион. — Мне кажется, ты очень желаешь искупаться в бассейне. — Хочешь проверить? Дима, вошедший в гостиную с подносом, полным пирожных, спросил: — Что опять случилось? — Твой парень снова нарывается, — пожаловался Коля. Родион ахнул: — Это всё ложь, пиздёж и провокация. Дима спокойно улыбнулся и поставил поднос на маленький столик. — Я хочу спать, — снова зевнул Саша, переворачиваясь на спину. — Ахринел?! Ночь только началась! — возмутился Володя, подходя к другу и начиная тормошить пьяную тушку. — Володь, отъебись. На Родиона, который лежал впритык к Чацкому, тоже подействовало это «тормошение», и он брякнул: — Да, Володь, отъебись. — Вы ахуели? — Суки, не обижайте Володю, — заступилась Дуня. Соня, сидевшая в кресле-мешке, рассмеялась, глядя на «дружескую идиллию». Сколько бы эти ребята не подкалывали друг друга, никто не обижался, и это было так здорово, что ей даже стало немного не по себе от осознания того, что за всю жизнь у неё никогда не было такой компании. И так светлую комнату озарило белёсым свечением с улицы, а в следующую секунду прогремело так, что, казалось, пластиковые окна и те разобьются. — Ну и погодка, — усмехнулся Лёша. — И долго так греметь будет? — полюбопытствовала Оля. — Доставайте таро, будем смотреть. Спустя какое-то время все переместились на веранду. Вновь вспенилось шампанское, наполняя собой бокалы. — Пора сказать речь, — предложил Лёша. — Я начну! — взбодрился Саша, поднимаясь на стул. — Во-первых, я ебейше хочу жареный зефир. — Саша, слезай наху– — Во-вторых! — торжественно воскликнул он, точно член партии. — Во-вторых, я так рад, что сегодня мы собрались с вами здесь, в наш выпускной, все вместе. Ведь школьный выпускной бывает лишь раз в жизни. Разумеется, будет выпускной из университета, но, согласитесь, это будет не то. Мы уже будем взрослыми, вероятно, кто-то из нас будет женат или замужем… Будто что-то вспомнив, он сделал паузу и продолжил: — Ну, надеюсь, не в тюрьме мы встретимся… А… Подождите, о чём я говорил? — Вот пьянь, блять, — закатила глаза Дуня. — Вспомнил! Ну, в общем, сейчас мы здесь, и я считаю, это вообще ахуеть как здорово! Были времена, когда школьная жизнь казалась мне адом, но благодаря вам, мои хорошие, я смог это пережить. Ик– — Так, спускайся, Санёк, — Дима, стоявший рядом с чтецом, заметил, что тот странно кренится вправо. Но Чацкий напоследок добавил: — Несмотря на то, что когда-то я считал физмат полнейшей хуйней, наш физмат самый лучший! Ура, товарищи!!! С ликующим криком он рухнул прямо в объятия Молчалина и засопел. Все настолько привыкли к подобным выступлениям, что обошлись без комментариев. За окном снова грохотнуло, но дождя всё ещё не было. Ночное небо озарилось полоской молнии. — Я продолжу этот знаменательный тост, спасибо Александру Андреевичу за столь конструктивное начало, — улыбнулась Дуня, — несмотря на то, что все мы друг друга знали ещё до объединения в профильный класс, считаю, что физмат, несмотря на всю его сложность… Родя, Володя, Саша, я поражаюсь вашей выдержке… — И выдержке их парней, — вставил Лёша. Женя и Дима согласно кивнули. Ведь именно им троим выпал джекпот делать домашнюю работу по физике, информатике и математике в двойном размере, помогая троим гуманитариям. — Ну-ну! — возразил Родион. — Я за тебя карты по истории два года делал, так что всё поровну. Володь, вот ты писал за Женю сочинения? — Зачем ему сочинения хуже его собственных? — удивился Ленский. — Ты преувеличиваешь, — покачал головой Онегин. — Но это правда, — Володя, хлопая ресницами, в недоумении посмотрел на него. Женя вздохнул и не стал спорить, закончив разговор лаконичным: — Дома поговорим. Оля с Дуней загадочно переглянулись. — Считаю, что физмат, несмотря на всю его сложность и подводные камни, создал одну большую семью, — продолжила Раскольникова, — вы, ребята, стали мне родными людьми. Я вас очень-очень люблю. Последние слова утонули в шёпоте, и девушка, прикрыв глаза ладонью, шмыгнула носом. Пусть она по-прежнему улыбалась, но лицо её раскраснелось, а плечи слегка задрожали. — Ду-уня-я, — протянул Петя, выпячивая нижнюю губу, — я тоже сейчас плакать начну. — Что-то глаза намокли, — сказав это, Коля потянулся к своему носовому платку. — Это не слёзы, это просто дождь, — рассмеялась Дуня, максимально аккуратно промакивая влагу на глазах, чтобы ни в коем разе не стереть макияж. Ещё вся ночь впереди! — Хочу сказать, что это были не просто ахуенные школьные годы, а пиздец какие ахуенные школьные годы! — расплылся в улыбке Лёша, — жаль, что время так быстро пролетело… Мне было с вами очень весело, друзья! — Блять, да вы угараете, — бедный Петруша весь затрясся от слёз, — так, ладно, я тоже скажу пару слов. Собравшись с мыслями, он горестно вздохнул: — Я так не хочу с вами расставаться. Безусловно, студенчество разнесет нас по разным уголкам этого мира, но давайте никогда не будем забывать, что есть наш родной Петербург, что есть беседа «Фэшн Бичез», что есть мы и… Так, простите, я потерял ниточку моей речи. Попрошу вас всех об одном: давайте не будем терять друг друга. И, самое главное, не потеряем себя. Пусть огонь в наших сердцах никогда не погаснет. Он поднял вверх свой бокал с шампанским, чокнулся со всеми и опрокинул напиток в себя. Печальная улыбка застыла на его лице, и он ничего больше не мог сказать. Вдруг откуда-то послышалась вибрация. Коля достал подзаряженный телефон из кармана: — Пардон, матушка звонит, — и вышел на улицу, очень надеясь, что этим остолопам хватит мозгов не кричать «Тащи алкоголь», «Буха-аем!» и «Ну куда же ты его раздеваешь?». Когда такое произошло в первый раз, у Варвары Петровны возникли некоторые вопросы по поводу круга общения ее любимого сына. На стул поднялся Родя. — Дамы и господа, вы были лучшими жертвами моего юмора. Спасибо вам за всё. Поднимаю этот бокал за вас! Каждый говорил лишь самое сокровенное, то, что шло от сердца. В глазах блестели слёзы, а грудь щемило от ощущения, что всё закончилось. Наконец подошла Володина очередь. Он, уже переодетый в удобную домашнюю одежду, в своих радужных носках встал на стул и окинул любящим взором всех присутствующих. Ему не верилось, что эти люди прошли с ним рука об руку такой долгий, наполненный полноценной палитрой воспоминаний путь. — Ничего ещё не закончилось. Всё только начинается. Мы становимся взрослыми, и это абсолютно нормально. Хотя мне чертовски страшно взрослеть, я уверен, что буду ахуенным взрослым! — Надеемся, увидим тебя не в новостях с заголовками «Онегина Владимира Романовича в очередной раз задержали за его творчество, кишащее нетрадиционными взглядами», — хохотнула Дуня. А вслед за ней прыснула и Оля. И все остальные. Володя сначала не понял, в чём дело. А потом понял. Посмотрел на Женю, поймал его довольный взгляд, дерзко подмигнул ему и продолжил: — Готов признаться, что на моей учебной дороге я накуролесил немало. Но я ни о чём не жалею. И пусть меня запомнят, как мальчишку с феминной внешностью и революционными замашками, я рад, что провел свои золотые школьные годы именно так. Со мной были мои родители, мои друзья, я никогда не чувствовал себя одиноким. Будь у меня возможность, я бы с удовольствием вернулся в определённые промежутки времени, чтобы заново прожить их. И я уверен, что, когда я буду стариком, а в соседнем кресле будет посапывать мой достопочтенный супруг, я дам нашим внукам горку фотоальбомов и расскажу историю о неком физмате. А потом позову вас всех в гости и скажу им: «Вот они, друзья моей юности! Лучи моей школьной жизни!» Люди, с которыми он делил горе и радость. Люди, которых он берёг и которые берегли его. Люди, которым он доверил свою жизнь, которые делали его счастливым и заставляли смеяться даже в те моменты, когда хотелось спрятаться под плинтус, закрыть уши и отстраниться от всего сущего. «Вы уже такие большие ребята, но я надеюсь, что искра юности всегда будет полыхать в ваших сердцах. Не становитесь скучными взрослыми, не давайте рутине и жизненным испытаниям сломить вас. Любите друг друга, берегите друг друга, наслаждайтесь каждым мгновением вашей жизни, ведь она такая короткая. Я помню вас крохами-пятиклассниками, а сегодня вы покидаете стены нашей школы, вступаете на тропу более ответственную. Время пролетело так быстро, и поверьте, оно никогда не замедлится. Живите вашу жизнь так, как хотите. Живите её так, чтобы потом, в старости, не сожалеть об упущенных возможностях, о прожитых впустую годах. Мои дорогие дети, я горжусь вами, люблю вас и желаю вам счастливого пути!» — сказала Наталья Андреевна, когда в ресторане, где собрались и дети и родители, ей дали слово, как классному руководителю. Все плакали, обнимая эту женщину, как родную маму, которая отпускала их из-под своего крыла. Наталья Андреевна влажными от слёз глазами смотрела на них, не веря, что на следующий год ей дадут другой класс, и всё начнётся по-новому. «Я никогда вас не забуду» — обещала она. «И я очень надеюсь, что вы тоже будете меня помнить» — улыбалась она. «Мои удивительные дети. Мой дорогой физмат» — прощалась она, когда настала пора отъезжать в коттедж. Они уверили её, что будут писать ей и в будущем, будут рассказывать о своих новых приключениях, достижениях и неудачах. Ведь она столько всего для них сделала, разве могут они так просто выкинуть этого человека из своих жизней? — Предлагаю выпить за физмат, — предложил Дима. — Подождите, за такое надо пить всем вместе! Где там Ставрогин пропал? — Оля, оттянув в сторону занавеску, начала сканировать взглядом укрытый ночным мраком двор. Фонарей на улице не было, и единственными источниками освещения были льющийся из окна свет и рассекающие небо молнии. Было темно. А потом что-то очень, о-о-очень сильно громыхнуло. Б-Б-Б-Б-У-У-Х-Х-Х-Х-Х!!!!! До такой степени громко, что бедная Оля слишком резко отпрянула от окна, оступилась и упала, и весь дом будто бы задрожал, потому что от посуды, стоящей на столе, послышался отчётливый звон. Неожиданно стало чересчур светло. — Что это, нахрен, было? — полностью проснулся Саша. Никто не осмелился выйти и проверить. Буквально через несколько секунд в дом зашёл Коля. — Саш, — позвал он. — Что? — откликнулся потрезвевший Чацкий. — Ты же хотел жареный зефир? Он открыл дверь нараспашку, приглашая друзей наружу, но не успели они сойти с крыльца, как всех обдало таким жаром, словно они зашли в сауну. Ослепленные на мгновение, они наконец смогли увидеть причину невероятного шума. Сарай. Он… горел. Буквально. Полыхающая пламенем постройка выглядела, как один большой костёр. Искры летели во все стороны, намереваясь сжечь всё к чертям. — Блять, — выдохнули все, уже понимая, как ахуеют родители, когда узнают об этом. Молнии, прежде охватывающие всё небесное полотно своей паутиной, решили, точно небожители, спуститься на землю. И спалить сарай. Полтора года назад в кабинете физики сгорели шторы, теперь — невинный сарай. Все стояли и смотрели, как утопает в огне постройка, чувствуя своего рода удовлетворение. Вот это настоящие проводы школьной поры, а не эти ваши салюты да шарики в небе… — Ну что, ребят, за физмат? — нервно хохотнул Лёша, салютуя бутылкой кока-колы.

ЗА ФИЗМАТ!

Конец.