Нити и Лезвия

Сплошная морока — работа хокаге. Это не открытие, но Шикамару неприятно удивляется каждый раз, наблюдая за разбредшимися по резиденции теневыми клонами. Сам Наруто привычно сидит за столом — подперев голову кулаком, перебирает последние отчёты с миссий. На любое возражение помощника только вздыхает и негромко объясняет, что так нельзя: люди же старались, писали. Явно не для того, чтобы их задвигали в долгий ящик. – Нехорошо, – довершает он, откладывая в сторону чуть измятые листы. А когда вся деревня против тебя вилы точила, мало кого интересовало — хорошо это или плохо, – невпопад злится Шикамару, но молчит — лишь кивает в знак согласия. И снова остаётся до победного со своим Хокаге, пока тот зарывается в бюрократический ворох глубже и глубже. Персиковый закат расплескался по небу и протянул лучи к окнам — мягкий свет, заливая притихший кабинет, неуклюже путается в коротких волосах Наруто. Кроны оголённых деревьев плавно качаются, сбрасывая последние иссохшие листочки. Резкий стук: ютившаяся на карнизе ласточка резко взлетает, покидая резиденцию, и Шикамару лениво оборачивается. – Хокаге-сама? – раздаётся из коридора. – Войдите, – хрипло отзывается Наруто не поднимая головы. На стол ложится новая пачка отчётов. Шикамару возводит глаза к потолку: эти бумажки никогда не закончатся. Неужели он так и просидит всю жизнь в ожидании того, когда все отчёты будут прочтены? Этого ли он ждал? Хотел? А ждал ли он вообще хоть чего-то? Вопреки всеобщему мнению, Шикамару и хотел, и ждал. Лениво, плывя по течению, но хотел. От простой семейной жизни — без криков и постоянных упреков — до интересной аналитики в процессе работы бок о бок с Наруто. Ни с тем, ни с другим не вышло. Зато Мирай выросла отличным шиноби. Вспомнив о ней, Шикамару улыбается. Хоть где-то он не облажался. Правда, это не только его заслуга. С Темари всё не просто. Шикадай растет как на дрожжах, и к горлу подступает ком после каждой ссоры с супругой. Как объяснить ребёнку, почему отец не рядом с ними? Что с мамой быть даже по привычке не получается? И что эта нездоровая атмосфера постоянных скандалов, но вместе, гораздо хуже, чем жить отдельно друг от друга? В голове Шикамару навязчивым комаром осело чувство вины. Он мотает головой, чтобы прогнать надоедливые мысли, и снова смотрит на потолок. По нему расползся серый узор теней – растущие из углов нити ветвей, подрагивающие от лёгкого дуновения ветра. Они похожи на тонкие лапы шинигами клана Узумаки. Шикамару никогда их не видел, но представлял именно так. Это всё ужасно утомительно. Едва сжав пальцами шершавый лист, Шикамару с молчаливого согласия Наруто пробегается по отчёту. Скукотища — был там, сделал это, взял то, вернул туда и записал. Дата, подпись. Хоть бы эпитет какой ввернули, для красноречия. Стараются они. Надо придумать, как оптимизировать систему отчётов. – Ты никогда не жалел, что стал хокаге? – неожиданно для себя спрашивает Шикамару. Случайно: в бумажной волоките очень тяжело отделить мысли от произносимых вслух фраз. Неудобных и неуместных сейчас. Хотя, таким вопросам никогда не будет ни места, ни времени. – Ты дурак? – возвращает Наруто, вскинув голову. Дурак, про себя соглашается Нара. – Нет, ну… – мнётся он. – Едва ли ты ожидал от звания самого сильного ниндзя кучу бумажек. – Откуда тебе знать, чего я ожидал? – устало опускается на спинку кресла Наруто, всматриваясь в помощника. От лазурного неба не осталось ни следа — Шикамару в глазах напротив видит лишь растопленный лёд. – В конце концов, я не раз наблюдал, как работает бабуля Цунаде… А это — не куча бумажек. Это отчёты жителей деревни, которые вверили свою безопасность мне в руки. И каждый из них важен... От прежней теплоты Наруто мало что осталось: вместо ярко пылающего огня тлеющий уголёк, раздуваемый весточкой от Учихи. Некогда разгоревшееся пламя Конохи было иссушено, как пожухлая трава у ворот деревни. – Да понял я, понял, – устало отзывается Шикамару. – Был неправ. Наруто поднимается, стряхнув с плеч припыленный вечер, и плавно потягивается. Белый плащ спадает на кресло: Шикамару откладывает в сторону очередной отчет и зевает, прикрывая ладонью рот. – Пойдём прогуляемся, – предлагает он. *** Вечерняя Коноха гудит суматохой. Штатские на пороге прощаются с хокаге, выбирая параллельно бар – сегодня пятница. Уже освободившиеся от занятий в академии будущие шиноби — короли, как называл их Асума, – рассекают по узким улочкам, выбегая иногда под ноги взрослым. Шикамару украдкой смотрит на Наруто – тот даже не поднимает головы от усталости. Затолкать его домой, что ли? Поймать в технику и насильно довести, если будет сопротивляться. Шикамару гонит колючие мысли прочь. Вести Наруто домой можно только если он сам просит. В противном случае лезть не стоит. – Седьмой! – зовут сбоку. Наруто отвлекается на продавца масок за прилавком, и Шикамару морщится. Он слишком долго игнорировал своё непринятие, чтобы спокойно проходить мимо. Пока Узумаки завоёвывал уважение у жителей деревни, в душе у Шикамару разрасталась неприязнь к двойным стандартам. Вырвись из Наруто Кьюби — плевать, по какой причине — и их снова начнут воспринимать единым целым, уничтожающим злом, сводящим на нет тебя настоящего. Шикамару ёжится: не будет такого. Никуда Девятихвостый не денется, Наруто останется до конца жизни любимцем деревни – авторитет его прочно укреплён даже за пределами страны Огня. Но сама мысль о том, что признание нынешнему хокаге пришлось завоёвывать потом и кровью с малых лет — пока, почти себя не разрушив, он таки спас деревню, – жгла Шикамару внутренности. Ему не хотелось с этим мириться. Страсть как хочется сказать Наруто о том, что он, Шика, признает его с самого начала пути. Это сейчас он уважает и любит, а тогда… Тогда признавал, что он есть. Задиристый, шумный, изрисовавший лица хокаге от недостатка внимания. Вечно влекущий за собой проблемы. Хулиган, улыбается про себя Шикамару. Ватные облака набухли, порозовели, замерли над крышами домов. Вот это похоже на причёску Темари, думает Шикамару, почёсывая заросший щетиной подбородок. Побриться бы, что ли… Наруто всё еще стоит у прилавка, держа в руках две маски — для Боруто и Химавари. В груди разрастается непонятная тоска — пульсирует по паутине вен, обжигает нервные окончания. Когда они успели повзрослеть? Шикамару кажется, что они не взрослели. Просто мир вокруг изменился, а они подстроились, напялив на себя важные маски тридцатилетних шиноби. – Еле отвязался, – смеётся Наруто, приближаясь. – Такой учтивый старичок. Этот старичок в молодости называл тебя отребьем и устроил на рынке скандал только потому, что ты решил посмотреть на маски. Помнишь такое? Шикамару пугается своей озлобленности и только лениво мотает головой: – Ну, а как ты хотел? Без лизоблюдства, отзывается в сердце Наруто. Но он лишь смеётся и неловко чешет затылок: – И правда, даттебайо. Возвращаться в резиденцию желания мало. В окружении клонов и бумаг, с которыми что работай, что не работай — меньше не станет. Наруто действительно хочется верить в то, что ему не всё равно на эти отчёты. Это жители его деревни, семья, с таким трудом приобретённая. Голос каждого его члена одинаково важен. Но где-то в глубине души разбухало недовольство, и Наруто его старательно прятал. Отчёты, оформленные под копирку, проблемы распределения миссий, профицит шиноби, дефицит заданий. Всё это накладывалось на бунтарское поведение Боруто, который доводил порой до белого каления своими выходками. Достаточно ли счастливое у него детство, думал Наруто, глядя на торчащие волосы сына. Тот топал ногами и возмущался – крики превратились в белый шум и оставалось только устало ждать, когда же Боруто успокоится. Как только Хината заходила в комнату, он умолкал и белый шум отступал. Наруто облегчённо вздыхал и с усталой улыбкой просил прощения — то ли у супруги, то ли у сына, то ли у них обоих сразу. Он не знал и не хотел знать: все действия дома давно были автоматизированы и уложены в одну привычную схему поведения. Наруто выгорел, но верить этому отказывался. *** Рассеяв технику, Наруто утомленно выдыхает. Шикамару, склонившись над освещённым луной столом, пытливо всматривается в строки особенно длинного отчёта, щурится и немо ругается. Тугой хвост, собранный на макушке, давно рассыпался — оставив белую резинку где-то под ногами. Ночное умиротворение окутало деревню и прохладой заглянуло в кабинет. Погрузило беспокойных шиноби в вязкий сон, застрекотало сверчками, обняло улицы сырой свежестью. Наруто тянется к лампе и включает её: та вспыхивает тусклым солнцем, заливая светом письменный сон. Шикамару выпрямляется. – Ерунда какая-то. Ничего не могу понять, – устало вздыхает он и протягивает отчёт. – Как будто шифр. Наруто берёт истрёпанный лист из рук напарника и моментально заключает, стоит ему увидеть характерные закорючки: – Или кто-то по приколу засунул его сюда. Это от Боруто. Он узнает почерк сына из тысячи. И всё равно читает — несмотря на то, что написана несусветная чушь. Затем откладывает в ящик — там, где хранит осколки кристалла Первого, старую бандану или потрёпанный зеленый шарф от мамы. – Он же даже не учится в академии, – удивляется Шикамару, и Наруто согласно кивает, опуская локти на стол. – Угу. В его голосе сквозит усталость, проволокой тянущаяся через длинные гласные. Её можно ощутить почти физически — Шикамару невольно теребит мочку, опираясь на спинку стула. Наруто неизбежно любит своего сына и не любит себя — потому что Боруто слишком на него похож. По крайней мере, так кажется со стороны. – Не могу больше. Я устал, – сдаётся Наруто и берёт в руки новый листок. В голове возникает закономерный вопрос «от чего конкретно?», но Шикамару боится его озвучить. Вместо этого следует примеру, взяв в руки новый отчёт. – Мы застряли здесь надолго, даттебайо, – срывается на хрип он, и в этой интонации узнаётся детское отчаяние — когда измотанный маленький мальчик на берегу реки продолжал делать клонов, складывая печати лёжа. – Мы можем оставить это на потом. Это не первостепенная задача. Эту систему ведения документации нужно пересмотреть, – Шикамару удаётся отвлечь Узумаки: он покорно откладывает в сторону отчёт. – У тебя и так полно другой работы. В итоге приоритеты смещаются: после решения важных вопросов ты добиваешь себя этими отчётами, и к следующей задаче оказываешься неготовым из-за усталости. Это абсолютно неэффективно. – Наруто поднимает голову, чтобы возразить, но Шикамару не позволяет: – Даже с клонами. – И что ты предлагаешь? – разбито огрызаются напротив. – Новые обязанности или новые должности подразумевают дополнительную оплату. Ни на надбавки, ни на расширение штата средств у деревни нет. Миссий мало, шиноби почти не нужны – мирное время. – Я не знаю, – отзывается Нара. – Я думаю. – Я тоже, – вторит Наруто. Они сидят какое-то время в темноте – ублаженные сумрачной тишиной, расслабившиеся на своих местах. Шикамару чувствует себя здесь максимально важным и нужным, без пустого одиночества, лоснящегося со спины. Дома пусто, здесь всё трепещет от необходимости что-то делать, говорить, куда-то ходить. Всё бытовые заботы за пределами резиденции обвиваются вокруг шеи и лишают кислорода: они не чувствуются действительно необходимыми для жизни. Для существования — да. А только существовать не хочется. Мир расцвел — конфликты позади, в деревне новые ячейки общества, дети растут счастливо. Но что-то неизменно дерёт глотку Шикамару, когда он думает об этом. Это всё не приносит жизни, все самые тёплые чувства давно сдёрнуты, и в руках только теплится поволока любви к сыну. Иногда Шикамару страшно, что ему нечего дать Шикадаю. Хочется любить больше — до тёплой дрожжи в коленях, по-юному наивно. Впервые он так взглянул на Темари, ещё на экзамене, когда острые порывы ветра теребили её колючие хвостики. Потом — во время пересекающихся миссий, на фронте, перед свадьбой Наруто и Хинаты… Темари было очень важно, чтобы её слушались. Шикамару хотел, чтобы его оставили в покое. Вопрос преимущественно стоял в том, что делать дальше. Отец оставался с матерью до последнего: иногда обреченно смеясь на её требования. Сердце болезненно пульсирует от воспоминаний, и Шикамару снова гонит их прочь. Так жить просто нельзя. Он решил это ещё в детстве, сжимая мозолистую ладонь Шикаку. Подняв голову, Шикамару всматривается в помутневшие глаза Наруто и видит в них себя: изможденного собственными размышлениями, с тонкой плёнкой теней под глазами. Мозг работает постоянно: сублимирует переживания, накопленные за день, в отрывочные эпизоды сна, не утруждаясь их связать. Параллельно следит за функционированием организма: дыши-не дыши, лежи, не дёргайся и отдыхай. Мозг не отдыхает никогда. Наруто, кажется, тоже превратился в эту машину: завалил себя задачами и не отступается. Шикамару представляется происходящее сном: не бывает такой блёклой синевы и заботливой тишины в жизни. Синева отдаёт цветом до последнего, сверкает даже в полумраке. А сейчас перед ним был осеревший диск, от которого становилось не по себе. Уютная тишина — это вообще не про тишину, отсутствие звуков обычно отдаётся в ушах неприятным звоном, избавиться от которого можно только посредством шума. Исходя из этого, Шикамару выбрал квартиру около бара. Он закрывает на секунду глаза, а когда открывает, от выцветшей усталости Наруто не остаётся и следа. Тонкие ресницы вздрагивают над жужжащим светом, и пальцы тянутся к выключателю. Бережно вытянув лист из-под локтей друга, Шикамару в полутьме пробегает по мелкой писанине взглядом. Всё нормально, никакой ерунды в виде придуманного Боруто отчёта о несуществующей миссии. Тень накрывает Наруто тонким одеялом, и Шикамару становится смешно от игры слов: одна тень накрывает другую. Обогнув стол, он прикрывает окна, вглядываясь в темноту. Разбросанные по деревне фонари чёткой гирляндой обрамили дома, осветили истоптанные дороги. В какой-то момент охота растолкать Наруто и отвести домой, но если он проснётся, то снова врубит на полную мощь режим хокаге. «Поспал минуточку, и хватит, даттебайо!» – бодро хрюкнет и ещё клонов понаделает. Шикамару улыбается. По-отечески опустив руку на плечо Наруто, он про себя желает спокойной ночи. Лишь бы не болело тело наутро, а так пусть спит спокойно. Его не потревожат – в резиденции никого нет. Тепло на ладони странно дребезжит и обвивает запястья. В остывшем коридоре каждый шаг отзывается эхом – Шикамару старается идти тихо, почти на цыпочках, чтобы не спугнуть растянувшийся сквозь плинтуса покой. Уличный туман ласково щекочет ноги, и пальцы сжимают выуженную из брюк пачку сигарет. Курить не хочется — легкие наполняет приятная прохлада ночи, соразмерная тяжелому дыму табака. Издалека слышится шум — шагая по пыльной тропинке, Шикамару по старой привычке напрягает слух. Весёлые выкрики про выпивку и чёртовы отчёты, которые уже опостылели. Стараются они, как же. Как писали на отъебись, так и пишут. Дом встречает его запахом влажной древесины и моли. Устало стащив с себя плащ, Шикамару скидывает сандалии и проходит вглубь комнаты. Тени шепчутся в углах квартиры: кажется, что чем дольше здесь находишься, тем отчётливее слышатся их разговоры. Помявшись с минуту, Шикамару ставит на плиту чайник и садится на единственный стул у окна. Серый сумрак расстелился по улице: лизнул порог круглосуточного бара напротив и лениво покрошился у невысоких ступеней. Выходная суета — пятничная — ощущается чушью, конфетти, рассыпавшимся на щербатом бетоне, которое с утра сметёт хмурый дворник. Комнату наполняет терпкий аромат табака: перебивает сырую древесину, сминает запах старой моли и выбрасывает наружу, как выплевывает из себя бар перепивших шиноби. Шикамару узнаёт в них Кибу — отдалившегося от них всех, посвятившего себя всего собакам. Не то чтобы это было чем-то странным, скорее, любой другой расклад со стороны казался бы неестественным… Но чувствовалось в этой склонившейся над урной фигурой что-то болезненно-едкое, сломанное, как первая наледь под тяжелыми ботинками. Что-то заставляющее забывать вечера в дешёвом баре. Может, Киба не так уж и сильно любил собак. Или свой клан. Может, он вообще мечтал о другом. Потушив сигарету, Шикамару оглядывается на чайник и замечает, что не включил плиту. Чёрт с ним. Перед сном можно и обойтись простой водой из-под крана. Шёл бы ещё этот сон, а не шлялся где ни попадя. Часы на микроволновке устало моргают на мгновение и показывают четыре часа утра. Шикамару понимает, что пора хотя бы лечь — не дойдя до ванной, он ополаскивает лицо в раковине кухни и плетётся к расстеленному футону. Сейчас уже и не вспомнить, когда он в последний раз был собран. Как и не вспомнить тёплых объятий в кровати. А ведь хотелось: насладиться чужим теплом — породниться с ним и закутаться, как в одеяло. Шикамару был живым и хотел жить — даже на промерзшем футоне, на котором, кроме него самого, лежала только налетевшая с окон уличная пыль. Иногда становилось совсем невмоготу: тогда приходилось искать какие-то варианты, но что-то тормозило на полпути, сжимая плечи жгутами. Вечер заканчивался в окружении клубка теней в углу и быстрым самоудовлетворением в ванной. Лёгким решением было вернуться к супруге, но никакое тепло не стоило психологического насилия. Шикамару возводил стены несокрушимого спокойствия не для того, чтобы их рушили. Даже если это делал когда-то любимый человек. Потому и не было чёткого понимания, как живёт Наруто, раз за разом расколотый выходками сына – без стен, принимающий каждый удар прямо. Шикамару был счастлив, понимая, что с Шикадаем пока таких проблем не возникает. Жаль лишь, что ему не объяснить так просто очевидные взрослые вещи. Поворочавшись, Шикамару сует руки под подушку и прислушался. Галдёж, как назло, стих, уступив эстафету мерному гулу сверчков. Перед глазами мелькает образ спящего хокаге — дышащего почти неслышно, собранного даже во сне. Шикамару очерчивает в воздухе колючий затылок Наруто и мягко его касается. Если человек способен вызвать в памяти визуальный образ, то это должно сработать и с остальными органами чувств. Зажмурившись, он пробует воспроизвести картину сегодняшнего вечера: от сонной тишины, почти баюкающей, то запаха свежих чернил и апельсинов. Мазнув взглядом по напряженной спине, Шикамару вздыхает, откинувшись на спинку стула и послушно засыпая. *** Утро начинается с вялого ворчания Шикадая и недовольных вздохов Темари. – Я сына к тебе привела. Посиди с ним сегодня, муженёк, – ядовито-грустно отрезает она на пороге. Шикамару, проведя ладонью по зачёсанным волосам, опускается на корточки – бесцеремонность супруги уже давно воспринималась как нечто должное. Надо — посидит. – Привет, друг, – здоровается он с сыном. Последний, потерев левый глаз, поднимает взгляд: кончиками губ несмело улыбается и обнимает за шею. Подхватив его на руки, Шикамару меланхолично соглашается: – Хорошо. Конечно. И никакой тебе мороки: Шикадай – спокойный мальчик. Они обязательно найдут совместное занятие, одинаково не утомляющее их обоих. – Совсем про семью забыл, – обвиняюще заявляет Темари перед тем, как хлопнуть дверью его же, шикамаровской, квартиры. Ты же знаешь, что я постоянно на работе. Так он говорил раньше. Сейчас в голове роились навязчивые сомнения, можно ли вообще называть семьёй их расколовшуюся ячейку общества. Два чужих друг другу человека, которых объединяет один родной. Самый хороший мальчик на Земле. – Ты голоден? – спрашивает Шикамару, не выпуская сына из рук. Тот сонливо жмётся к груди и покрепче обхватывает шею отца. – Хочу спать, – бурчит. Невозможно отказать в такой слабости ни сыну, ни себе самому. Утреннее золото заливает комнату, и Шикамару опускает жалюзи, погружая квартиру в искусственный вечер. Затем плавно садится на футон и пытается уложить Шикадая, но тот упрямо держится, не расцепляя маленьких ладошек. От капризов сына в груди сладко ноет: из головы упрямо не уходит мысль о том, что этот ребёнок — самый лучший на Земле. Погладив Шикадая по спине, Шикамару смиренно уступает: пусть так. Вытянув ноги, он устраивается поудобнее, мельком бросив взгляд на окно. Солнце почти не проглядывает сквозь окна, исполосив лишь кусок линолеума на маленькой кухне. Сейчас здесь не одиноко, и Шикамару счастлив. Он вслушивается в лёгкое сопение сына, чувствуя небывалое умиротворение, как в кабинете хокаге накануне, когда вялый туман усыпил всю деревню. Такие моменты приятно выуживать из памяти и погружаться в них, словно в большое пуховое одеяло. Их не очень много скопилось за три десятка лет: рождение Шикадая, прогулка перед свадьбой с Темари, последняя совместная миссия формации ИноШикаЧо, затянувшийся просмотр отчётов в резиденции вместе с Наруто… С последним было странно. Возможно, даже стыдно. Как можно приравнивать тёплые семейные воспоминания и рабочие моменты? Только от этого удовольствие от времяпрепровождения рядом с Наруто никуда не исчезало. Посмотрев на уснувшего сына, Шикамару тоже зажмуривается. В голове тут же проносятся образы с такой частотой, что выловить единственный и остановиться на нём не представляется возможным. Здесь собралось всё: поджатые губы Темари, выкрики штабских об отчётах, персиковый аромат осени, тепло маленьких ладошек Шикадая, высохшая трава под ногами и поблекший взгляд Наруто. На последнем мелькание заканчивается, и Шикамару смотрит в разбавленное морем небо: бледное, почти выцветшее, солёное, как слёзы маленького мальчика, которому не дали посмотреть на маски. Поскорее бы провалиться в сон, чтобы не видеть этой боли. Живот скучивается в узел, и к горлу подступает тошнота: порой от чужих страданий плохо физически. Шикамару уже давно плохо от страданий Наруто. Шикамару плохо при одной мысли о том, что Наруто переживает так страдания каждого, кого встречает на своём пути. Он совсем не умеет беречь себя. Положивший всё на защиту всего на свете, он забыл беречь самое главное — себя. Дремота постепенно укутывает Шикамару: ему снится резиденция, бегающий по кабинету Шикадай и отдохнувший Наруто. Снится золотой песок на побережье Суны, тёплое синее море и тёплые синие глаза. Искренний смех и не вымученное «даттебайо», проносящееся по всей деревне. Счастливая Темари, вернувшаяся к исполнению миссий, работающий план по оптимизации, долгожданный вечер среди старых друзей. Шикамару снится всё то, чего ему не хватает. Они спят очень долго: вставать приходится лишь затем, чтобы накормить Шикадая. За неимением чего-то одинаково вкусного и полезного дома, еда заказывается из ближайшего кафе, до которого не лень идти. Хотя ради сына Шикамару не лень идти хоть куда. Даже в Ичираку, который находится на другом конце деревни. – Почистишь зубы, поешь и пойдёшь снова спать, – уговаривает Шикамару сына. Он упрямится, жуя щётку, и почти не раскрывает глаз. Такая сонливость — это вообще нормально для ребёнка, ровесники которого рассекают по деревне вдоль и поперек? Проглотив волнение, Шикамару сам чистит Шикадаю зубы и отправляет на кухню. Сакуре его показать, что ли? Или у них это семейное? Нет, ну одно дело лень: она ни у кого не вызывала вопросов. Сам он спит, потому что недосыпает, но какие проблемы со сном могут быть у маленького мальчика? – Шикадай, – выходя из ванной, спрашивает он, – дома всё хорошо? – Нет, – невозмутимо взросло отвечает сын и больше не даёт никаких объяснений — додумывай, папа, сам. Упорно игнорируя этот намёк, Шикамару садится напротив. – И что не так? – Всё. Шикамару раздосадованно крутит в руках стакан с вишнёвым соком. День начинался хорошо, пока серая реальность не плюхнулась перед ним как ни в чем не бывало. Словно очередная партия новых отчётов. – Я могу что-то сделать? – роняет Шикамару вслух, и сразу получает короткий ответ: – Нет. «Ты можешь отменить своё появление в моей жизни», – вспоминаются слова Темари, от которых бросает в дрожь. Их брак оказался с браком, это сложно не признать. Но между ними нити — невидимые, но прочные, как леска. Какие бы ни были разногласия, они неизменно связаны. Дёргаешь один конец — на другом всё чувствуется. Но их нить прогрызена молью — поэтому на другом конце для них обоих тишина. *** – Теперь ты ещё и спишь на работе? Наруто не хочется открывать глаза, но мягкий тон супруги игнорировать не в силах. Промычав что-то средне-утвердительное, он пытается разогнуться и морщится от боли в затёкших мышцах. Засыпать в кресле – идея неудачная. Но это вышло случайно. – Да уж… Доброе утро, Хината… – Наруто опускает взгляд и замечает детей. – Боруто, Химавари… вам тоже. Как у вас дела? Боруто упрямится и отворачивается: не желает разговаривать. Хината склоняется к нему, пока Химавари осторожно шагает вперед к отцу, растопырив пальцы на ладошках. Улыбнувшись, Наруто мягко поднимает её и усаживает себе на колено. Он не помнит, как уснул — помнит отчёт, мурашки на шее от ветра, треск настольной лампы и задремавшего прямо на стуле Шикамару. Здравый смысл подсказывал разбудить напарника и отправить домой, но Наруто не решился. Он впервые видел лицо друга расслабленным, без извечной морщинки меж бровей, и не посмел тревожить. – Мы очень скучаем по тебе, – наконец отзывается Хината, взяв сына за руку. Наруто понятливо кивает и встает вместе с Химавари. – Я сегодня отдыхаю, так что… проведём день вместе, – предлагает он. Боруто прячет довольную улыбку, а Хината счастливо смотрит на супруга. На душе от взгляда холодная тоска: Наруто стыдно не разделять с ней радость совместного досуга. Он смотрит на неё и чувствует усталость, как чувствует усталость от всего вокруг. Всё, чего ему хочется сейчас, – побыть одному, без клонов, без отчётов, без постоянной суматохи под окнами и каши по утрам от жены. Клоны справляются отлично, отчёты хорошие, суматоха под окнами оправдана бурной деятельностью жителей, а каша потрясающе вкусная, в меру сладкая с кусочками персиков и абрикосов. Но всё это осточертело уже давно. В детстве Наруто мечтал быть постоянно кому-то нужным. Быть постоянно занятым, чтобы времени на придумывание развлечений не хватало. Чтобы валиться с ног от нескончаемых миссий и дел, чтобы каждый в деревне знал его в лицо не как демона-лиса, а как бесконечно необходимого человека, без которого не ступить и шагу. Статус хокаге как сильнейшего шиноби объединял всё то, за чем неумолимо гнался Наруто. А когда догнал, понял, что ничего сложнее и не придумаешь. Его чувства законсервировались довольно давно: испытываемая ранее гордость за большую семью стухла, от взгляда на Хинату становилось грустно — за неё, — а от обижающегося сына болезненно сжималось сердце. Наруто не представлял, что будет, если Химавари тоже разочаруется в нем. – Только при условии, что наш товарищ перестанет дуться, – продолжает он, ероша непослушную шевелюру сына. Насупившийся Боруто быстро сдувается, прекращает сдерживать улыбку и наконец поднимает голову. «Не обижайся, – мысленно просит его Наруто, – мне жаль, что я не могу дать тебе всего, что ты хочешь. Но я приложу все усилия. Я тебя очень люблю, – и устало добавляет, – даттебайо». Только вот Боруто по глазам читать не умеет. – Ладно, – кусает губы он и тут же получает замечание от Хинаты. Наруто улыбается в ответ, пряча усталость в дальний ящик, как прячет памятные вещи в своём столе. Он вернётся к ней потом, вечером, когда все будут спать. Наруто чувствует под кожей эти лезвия, оставленные на потом: от отложенного отпуска в одиночестве до обещанной тренировки с Боруто, от усовершенствования задач хокаге до разговора по душам с Шикамару в баре напротив его квартиры. Теперь к ним добавилась усталость. – У меня для вас небольшой сюрприз есть… – отвлекается Наруто, открывая ящик стола. Он протягивает маски АНБУ, подаренные продавцом в лавке сувениров. Боруто выбирает себе самую разрисованную, яркую, с маленьким колокольчиком на ухе. Химавари тянется к той, что попроще, с красным узором вокруг рта. Хината мягко смотрит на супруга. Наруто улавливает её взгляд – склоняет голову в немом вопросе. – Всё хорошо, Наруто-кун, – едва слышно шепчут в ответ. Ворвавшийся ветер разбрасывает отчёты со стола по кабинету, заставляя присутствующих вздрогнуть. Замечая зарождающееся недовольство сына, Наруто опускает Химавари и закрывает окно до конца. Этим можно заняться и позже, думает он, упорно игнорируя новый осколок лезвия. Наруто очень хочет вытащить каждое из них и перестать кровоточить.