Нити и Лезвия

      В Конохе впервые так много ветра. Качает верхушки деревьев, срывает с них золотистый покров и гонит его вдоль улиц. Хлопают приоткрытые двери торговых лавок, закрываются окна, люди прячутся в домах. Поправляют одежду, волосы, сумки. Набухшие тучи медленно проплывают над деревней: впитали в себя пыль и посерели, слившись с небосводом. Макушки домов залиты тенью, растекающейся тёмной, почти чёрной глазурью по щербатой черепице, свисающей с покатых краёв, тающей в пасмурном тумане.       До носа доносится знакомый запах сырости: Шикамару, загородившись ладонью, быстро чиркает зажигалкой. На губах оседает горький сигаретный дым, а в лёгких появляется привычная тяжесть. Главное — сделать первый шаг. Пока не начался дождь.       У ног вьются сухие листья дуба: царапнув оголённую кожу выше ботинок, они подрываются дальше, уносясь в конец квартала. Вздохнув, Шикамару неохотно выходит из дома. Теперь нужно добраться вовремя. Срезать через парочку дворов, обогнуть слева и оказаться у резиденции, где его уже ждёт Наруто, работа и отчёты на ночь.       Шикамару почему-то отделял отчёты от основной работы. Не из-за пренебрежения ими — это были не единственные заботы, которым, по его мнению, уделялось слишком много внимания и без того занятых по горло людей. Скорее, из-за самого процесса. Это не было похоже ни на что: прохладный поздний вечер, мягкие тени, рассыпавшаяся маска вечно счастливого хокаге и обволакивающее уединение двоих в одном большом здании. Наруто преображался в себя настоящего и подкупал прозрачным стеклом своих глаз. Шикамару переключался с разума на чувства и пытался понять, как вернуть другу прежнюю синеву.       Дождь начинает лить на втором квартале – юркнув под навес кафе, Шикамару осматривается. Вариантов немного – или ждать, или идти. Тучи слиплись в тяжёлую серую пену и теперь угрожающе опускаются к кронам оголённых деревьев. Туман медленно облепил дома и размыл дороги, пока вытянутые капли разбиваются о землю. Так быстро непогода не кончится – нужно идти.       Впрочем, Шикамару пошёл бы в любом случае.       Дождь колет кожу – от головы до пят, забираясь под одежду, расползаясь неприятными мокрыми лужами. Шикамару нетерпеливо одёргивается, пытается скинуть с себя некстати налипнувшую влагу. В обычное время путь до резиденции кажется коротким, но сейчас внутри тлеет ощущение нескончаемости.       Оказавшись перед резиденцией, Шикамару тормозит: приглаживает растрепавшиеся волосы и затягивает хвост туже. Он торопился сюда не из-за непогоды – сейчас он стоял без чувства лишнего неудобства под проливным дождём. Хотелось поскорее увидеться с Наруто, погрузиться в рабочий ритм до вечера, до дурацких отчётов и дискуссий со старым другом.       За спиной громыхает — встрепенувшись, Шикамару заходит внутрь. Его приветствует осторожная полутишина: штабские негромко переговариваются друг с другом и здороваются кивком головы, других шиноби почти нет: никому не охота выходить из дома в такую погоду. Библиотека закрыта на ключ, в коридоре на удивление пусто, словно ливень смыл не только пыль со старых дорог, но и посторонних людей из резиденции. Дверь в кабинет хокаге захлопнута, и на секунду становится страшно, что за ней — никого.       Быть того не может.       Опустив ручку, Шикамару заходит внутрь, и его встречает промозглый всплеск ветра. Наруто тут же кидается закрывать окно, параллельно неловко смеясь и оправдываясь за недальновидность. Бумаги летят со стола – до коридора: прилипают к застывшим ногам, сползают к древенчатому полу. Шикамару заворожён игрой стихии, спрятавшейся под белым плащом Наруто, ерошащей светлую макушку – прозрачной, свободной, чистой.       Как его глаза. Светло-голубые, льдистые, хрустальные.       – Да ничего, бывает, – отвечает Шикамару на автомате, собирая упавшие к ногам документы. Шею ласково щекочет осенний холод — до мурашек под кожей от невысказанных некогда эмоций. Эта прохлада ласковая – как уставший взгляд Наруто в моменты, когда они остаются наедине вечером здесь, в резиденции. Как его улыбка, когда речь заходит о Боруто; как его касания, когда он пытается растолкать задремавшего напарника, потому что пора домой.       Шикамару хочется хоть раз привести его в свой пустой дом.       – Сегодня пришло письмо от Райкаге, – начинает Наруто, и чувства уступают разуму, покорно прячась до поры до времени. Шикамару мгновенно включается: анализирует и ищет пути решения ещё не обозначенной проблемы, продумывая на несколько шагов вперёд.

***

      С Шикамару работать приятно. С Шикамару работа не кажется каторгой из бесконечных бумажек: рядом с ним любая рутина увлекает – потому что даже в бюрократической волоките Нара способен зацепиться за что-то стоящее. С Шикамару работать не просто приятно — с ним интересно: и за письменным столом, и в узких проходах архивов и в старом баре на другом конце деревни. Наруто хочет пригласить друга выпить, однако проблема во времени — которого начиная с двадцати не хватает катастрофически.       Отсыпьте, пожалуйста, пару часов. Вон тех, для отдыха с коллегой в какой-нибудь местной забегаловке, на разнавес. Ага. Спасибо.       Солнечные блики на спине Наруто постепенно рассыпаются – пока Шикамару устало курит в окошко резиденции, деревня кутается в объятья душного вечера. Суета постепенно заполняет кабинет: шиноби перед окончанием рабочего дня отчитываются о проделанной работе под синхронное кивание хокаге и его помощника. Шикамару кажется, что он даже кивает с издёвкой. Может, хватить рапортовать о каждой спасённой с дерева кошке?       Наруто говорит, что это тоже миссии. Любая миссия приносит деньги. Любая миссия важна. Даже если кажется мелкой и незначительной. Каждая миссия способствует как развитию отдельного шиноби, так и всей деревни. Из большинства маленьких дел собирается одно большое. Если спасешь кошку десять раз, на одиннадцатый раз сделаешь это быстрее и качественнее. Значит, потратишь меньше времени на задачу, что позволит заплатить за твой труд чуточку больше.       Шикамару полон скепсиса. Миссии каждого ранга всегда оплачиваются в конкретном диапазоне и больше зависят от платёжеспособности конкретного человека. А им, шиноби, приходится мириться с выставленной суммой, так как заказов мало, брать необходимо всё, что предлагают. В конце концов, больше высшей границы не заплатит. Хоть всех кошек за минуту спаси, накорми и успокой.       Наруто несогласно усмехается, но ничего на очередную тираду не отвечает. Думай как хочешь, Нара.       Когда последний припозднившийся сотрудник покидает кабинет, Шикамару опускается рядом со столом на корточки. Наруто кусает губы, нервно поглядывая на стопку отчётов, а затем резко встаёт.       «Я заебался», – читается в его взгляде. Но тишину нарушает спокойное:       – Пойдём по домам. Я устал. Голова вообще не соображает.

***

      Сквозь туман проглядывает луна: мягкий свет продирается через серое марево, устало ложится на черепичные крыши и простирается до покатых краев. Сигаретный дым привычно щекочет нос, и тихий гул засыпающей деревни приятно ласкает слух. Сейчас, когда он вышагивает вдоль знакомых улочек — без спешки — на сердце спокойно, и ничего не тревожит. Такие моменты имеют особенную ценность — и Наруто хватается за каждый из них, как за спасательную соломинку.       Иногда хочется провести ночь здесь, на улице: забраться на влажную крышу, молчать о чём-то общем вместе и вдыхать аромат табака и сырой земли.       – Мы ходим по кругу, – замечает Шикамару.       Наруто кивает. Идти куда-то — домой — хочется меньше всего. Там суета, давно не приносящая удовольствия. К постоянной усталости добавляется головная боль, и день завершается ожиданием следующего — чтобы сбежать поскорее в резиденцию.       Иногда Наруто кажется, что хуже него родителя и супруга не найти.       – Я знаю, – наконец отвечает он.       Для Шикамару это не новость. Мотивы примерно понятны — они схожи с его собственными. Только один из них боится погружаться в молчание стен, а другой — в суету внутри этих стен. Зато каждому из них нужен этот немой диалог в бесцельной прогулке вдоль промокших домов в отдалении от центра деревни.       В груди скребётся сизая горечь от каждой фразы без звучного «даттебайо». Шикамару пытается вспомнить, когда он в последний раз слышал это от Наруто, и с ужасом понимает, что это было не сегодня. Сначала улыбка, потом взгляд, потом «даттебайо»… Что ещё заберёшь, взрослая жизнь?       Дело не в слове и в нём же одновременно. Оно знаменует собой юность и лёгкость, бесконечную веру в мир и неиссякаемый позитив, любовь к себе, к близким, ко всему живому вокруг. И сегодня этого нет — а без этого нет и Наруто.       Шикамару не хочет терять Наруто в любом из смыслов.       Вязкая прохлада приятно щекочет кожу, плавно перебирая соломенные пряди. Наруто свободней дышится здесь, на отшибе, вдалеке от домов с детьми и работой. Он даже думает, не отправить ли клона туда, к жене и детям, но быстро отметает эту мысль — это будет совершенно по-свински. А он не свинья. Он любит и уважает свою семью.       Да и куда идти, если не домой? Его нигде больше не ждут, а статус не позволит заночевать в гостинице без сопутствующего ореола сплетен и перешептываний. Никто не отменял технику перевоплощения, но Наруто устал. Выгорел, истлел и рассыпался.       Он всё чаще просыпается с мыслью о том, что он не хочет ни титула, ни семьи, ни этого бесконечно быстро развивающегося мира вокруг. Хочется под ногами песка, над головой — неба, рядом — близкого друга и вокруг — глупой, ничего не значащей болтовни ни о чём и обо всём на свете одновременно. Чтобы мысли не перебивали друг друга, а мягкими облаками плыли и оседали на подкорке сознания, ожидая своей очереди, а не выскакивая внезапно в самый неожидаемый момент. Чтобы с губ срывалась привычная сумбурная речь, а не допустимые регламентом фразы первого лица деревни, чтобы кончики пальцев подрагивали от нетерпения, а не нервного переутомления, чтобы было весело, чтобы было улыбчиво, чтобы видеть хоть что-то хорошее.       Наруто это напоминает юность — когда старый лис захватывал контроль, окутывал ненавистью и вёл его по этой дорожке. Сейчас то же самое, только захватила тоска — окутала пылью дома, людей, мысли и сердце. Стащила жёлтые очки, нацепила серые — раскидала тучи по небу, смяла переживания в огромный ком и закинула глубоко в душу. Как будто ничего светлого, есть только дым и невыносимое чувство печали.       Шикамару не хочется нудить, он уверен, что Наруто и без него понимает странность происходящего, но волнение за друга быстрее мысли. На очередном повороте пальцы сминают чёрные полосы рукава, с губ срывается негромкое:       – Погоди.       Наруто замирает, но оборачивается не сразу. Он закрывает глаза и немного задирает голову, наслаждаясь ласковым шёпотом ветра. Тишина вечера нежит слух, и он впитывает каждое мгновение внезапно обретенного спокойствия, вынырнув из затянувшего болота рефлексии, как будто все тревоги уснули вместе с деревней. Их молчаливый диалог с Шикамару вытеснил все мысли: развеял сомнения и угрызения совести, подарил отдых от рабочей рутины и семейного быта, такого проблемного, что набил уже оскомину. Когда-нибудь за такие рассуждения придёт расплата — вина придёт вместе с тягучей тоской, но сейчас пока не время. Сейчас жизнь — суматошная и муторная одновременно — стоит на паузе, и можно спокойно выдохнуть. Если этому цена — нескончаемая прогулка по кругу, то Наруто готов заплатить больше, чем полностью.       – Мы всё ещё ходим кругами.       Наруто поворачивается почти механически, пока в голове мелькает паническое «нет-нет-нет». Он не готов расставаться с умиротворением вечера и больше всего боится услышать предложение разойтись по домам. Ветер, словно смеясь, взвивает жухлые листья под ногами, шумит, срываясь с шёпота на скрежещущий вой.       В темноте Шикамару смотрится органично: от тени его отличает дым сигареты, струящийся ввысь, к осыревшим крышам и тяжёлому небу. Наруто слабо улыбается этой мысли, морально пытаясь подготовиться к иссякающей беззаботности сегодняшнего вечера. Всё плохое рано или поздно заканчивается, да вот беда, что и хорошее тоже.       – Мы, может, зайдём куда-нибудь? Или так и будем бродить? – Шикамару усмехается, опустив взгляд к разбушевавшемуся ветру у ног и, зажмурившись, затягивается. Не дождавшись ответа, он выпускает дым из лёгких — тот рассеивается в ночи полупрозрачными нитями – и продолжает: – Рядом есть бар. Я знаю, ты такие места не любишь, но мы можем взять выпить и пойти ко мне. Тут пару кварталов.       Но если хочешь бродить всю ночь, я готов остаться рядом, думает Шикамару.       Наруто расплывается в широкой улыбке, и Шикамару с облегчением понимает, что снова может читать друга как открытую книгу. Словно они те самые раздолбаи с академии, а не взрослые мужчины, посвятившие несколько часов своего времени молчаливой ходьбе вокруг отдалённого района деревни.       – Да, давай, – смеётся Наруто, по-лисьи щуря глаза. – Отличная идея.       Шикамару чувствует себя польщёно, он чувствует, знает, что ребячество и всплески голубого неба в глазах напротив — его заслуга. Он потащил усталого хокаге прогуляться перед тем, как пойти домой, он терпеливо ждал, пока суровая складка между светлыми бровями разгладится, он дал волю волнению — и дал вовремя, когда уже можно было остановить этот молчаливый променад.       Бар встречает духотой. Шикамару морщится от липкого налёта в воздухе и спешит вглубь. Наруто остаётся снаружи – ночной визит в подобное место привлечёт слишком много внимания, и они оба это понимают.       Выслушав заказ, бармен, мельком взглянув на незнакомого шиноби, кивает и скрывается за стойкой. Редкие посетители сливаются с интерьером — такие же тёмные, как лакированные столешницы, они прячутся в углах и пытаются допить набранный алкоголь до того, как заведение закроется.       Прилавок с закусками почти опустел: лишь небольшая горстка рисовых чипсов и сырая капуста с солью, которая этим вечером явно спросом не пользовалась. Что из этого похоже на рамэн? Ничего, но не варить же посреди ночи только потому, что других предпочтений в еде Наруто не имеет?       В голове мелькает крамольное «а почему нет?», и Шикамару неловко пытается отмахнуться от этой мысли. Глупость какая. Пригласить в гости на пиво и приготовить рамэн. С его скудными запасами еды хорошо, если найдётся какая-нибудь лапша быстрого приготовления, желательно, не с истёкшим сроком годности.       Поблагодарив бармена, Шикамару принимает пакет и разворачивается к двери. За то недолгое время, что он находился здесь, хмельная хмарь растеклась по заведению и пропитала его, словно тени, въевшиеся в стены его квартиры.       Он приведёт в эти тени друга — потухшее солнце внутри которого ещё можно зажечь снова. По крайней мере, в это очень хочется верить — и Шикамару верит, как верит, что смурное бесцветное небо снова станет ясным и безоблачным. Здесь главное найти нужную нить — надёжно закрепить, чтобы не болталась. Потом появится опора, дышать станет легче, и сквозь некогда серую мглу начнут пробиваться полуденные лучи.       Развеяв технику, Шикамару подходит к Наруто. Он застыл сбоку бара: растянув губы в слабой улыбке, но такой искренней, что сердечный ритм ненадолго сбивается. Расслабленный, расслабившийся — покорный этой ночи и её неторопливому темпу, не придавленный ворохом бюрократической волокиты — не хокаге. Друг. Самый верный, самый лучший, самый близкий.       Шикамару, пожалуй, готов был назвать его даже самым любимым другом.       – Я всё взял, мы идём?       В ответ мягкий кивок, окутанный прохладой осенней ночи.

***

      Шикамару неловко озирается в собственной квартире — и пока суетится, ищет чистые кружки, Наруто достаёт из пакета бутылку, откупоривает её и устраивается прямо на полу.       Полумрак комнаты размазывает по углам — нити теней тянутся вдоль плинтусов к приоткрытому окну, к уличному дурману. Пятки нежно щекочет прохлада, и Шикамару невольно поджимает пальцы на ногах. Приятно.       – Ты чего там застрял, даттебайо-о? – недовольно тянет Наруто и хлопает по полу рядом с собой. – Давай сюда!       И правда, что он застрял перед этими шкафчиками в поисках ненужной посуды? Пиво можно выпить из бутылки, закуски достать из упаковки, а сидеть не обязательно на стуле. Особенно когда это дружеская встреча, а не романтический ужин при свечах.       Поморщившись от собственных мыслей, Шикамару отходит от кухонного гарнитура. Наруто уже пьёт, не дождавшись друга, щурясь на подглядывающую в окно луну. Блики последней стелются вдоль комнаты, заигрывают с торчащим ёжиком светлых волос. Это красиво и естественно, когда рядом с ним свет. Воля огня в нём живая — болезненная, почти иссохшая, но всё ещё живая. Было бы проще ее отпустить и не мучить ни себя, ни потрёпанную философию их молодости, но Наруто такой путь не по душе. Поэтому он по-прежнему из последних сил дарит всего себя деревне: теплом, как настоящее бушующее пламя.       Шикамару присаживается рядом – отвинчивает пробку с бутылки и молча чокается. Тишину нарушают лишь звуки быстрых глотков — как будто Наруто спешит напиться, а не насладиться вкусом алкоголя.       Глядя на него, Шикамару понимает, что так оно и есть.       Это чувство понятно и близко, но только решение в перспективе иллюзорно. Кажется, если напьёшься, то забудешься в алкогольной дрёме, заблудишься в промилле, и проблемы растают, как тает в воздухе сигаретный дым. Но реальность суровей: мысли становятся быстрее и перебивают друг друга ещё отчаяннее, чем обычно. В голове хор голосов: и каждая проблема теперь отчётливо слышна каждую секунду.       Каждую грёбаную секунду слышишь каждую свою грёбаную проблему.       – Ты куда-то торопишься? – уточняет Шикамару, мягко отводя бутылку от губ Наруто. Ему страшно: он прочёл в бледной синеве напротив тоску, которую пивом не глушат. Он хочет эту синеву защитить: дать распогодиться, прогнать тучи, позволить ветру смести эти мутные облака.       – Напиться, – подтверждает догадки Наруто, но не вырывает запястья из чужих рук. Ему в целом всё равно, как забываться: отвлечься можно и выпивкой, и беседой, и даже в тишине можно отложить тревоги на задний план, когда комфортно.       Наруто очень комфортно. Вот здесь, неудобно сидя на полу, ёжась от лёгкой прохлады, вдыхая пыльный аромат сигарет и мыла. Наслаждаясь покоем внутри квартиры и за её пределами, понимая, что ничто не может этот покой потревожить.       Наруто хочет поглотить небесконечность этой ночи, насытиться ею сполна: нежным дыханием на коже, скорыми мурашками на затылке, взглядом напротив — чутким, внимательным, родным. Хочет раствориться в этой неге — расслабить пальцы, выронить бутылку и податься вперёд: окунуться в мягкое безумие, нырнуть с головой и не выплывать наружу. Хочет позволить себе непозволительное: табуированное в первую очередь самим собой для самого себя, потому что это неправильно, невежественно, недопустимо.       Пиво разливается по полу, и лёгкий запах хмеля разносится по комнате. Наруто должен чувствовать влагу на штанах — бутылка где-то около колен — но чувствует лишь, как падает в бездну, словно сознание отсекло всё лишнее — внешнее, неважное, ненужное. Перед ним — пустошь, выжженный дотла лес: одинокий, покинутый, но живой.       Пока ещё живой.       Сквозь испепелённые ветви тянется тень – узкая, тонкая, хрупкая, она обвивается у запястий покорной змеёй, греет охладевшую кожу мягкой пульсацией. Мысли слипаются в ком, трансформируются в желание спрятать тень от пепла и огня, вывести в цветущий лес — под шелестящие кроны деревьев.       Наруто блуждает по измученным тропам, пальцами гладит тень на коже. Он чувствует губами сбитое дыхание — хмельное, горячее, близкое. Он жмурится, но лес молчит, пропускает в иссушенные дебри дальше, знакомит со своей горечью.       Небо — иссечённое, раненое, скомканное — прячется за веками. Чужое тепло сминает пальцы, натягивает нервы до предела. Где-то под ногами липкая лужа — Шикамару знает, что наверняка влез в неё, но ощущает лишь, как застрял в квёлой паутине чужих чувств. Он тянет руки к Наруто и тянется к нему сам, не осознавая, как крепко прижимает друга к своей груди, как совсем не по-дружески запускает руку в соломенные волосы и как заходится его уже давно влюблённое в тоскующее небо сердце.       Шикамару совсем не пьян, но опьянён вольготностью этой ночи. Она ворвалась в этот дом влажным ветром, разметала по углам комнаты унылую хмарь, окутала коконом, подарила глоток воздуха перед поцелуем — робким в макушку, невесомым, как оседающая на плечи тень. Тень теперь в его руках — светлая, молча шепчет о том, как устала.       Пальцы перебирают мягкие пряди — совсем не такие, как у самого Шикамару, нежные, тёплые, как ласковый рассветный луч, пробивающийся сквозь пыльные жалюзи. Время загустевает, делит плоскость на ноль и затягивает в безбрежность минут. Они тянутся часами, но этого мало: хочется, чтобы эти несуразные объятия никогда не заканчивались.       Совсем никогда.       Шикамару живёт в условиях нескончаемого цейтнота: ему не хватило времени осознать, что им с Темари не по пути, не хватило времени грамотно выстроить отношения в семье, чтобы к неизбежному расставанию минимально травмировать как сына, так и уже бывшую супругу, не хватило времени вовремя окликнуть Наруто, вовремя переубедить, вовремя высказаться — ещё до брака, до сына, до титула и до войны.       Не хватило времени увидеть и осознать те нити, которыми он был связан с Наруто уже давно.       Не хватает времени и сейчас: укрепить связи, поговорить подольше, насладиться талой тишиной вместе. Для последнего времени всегда будет недостаточно.       Шикамару знает об этом наверняка.       Он не жалеет о том, что уже произошло: если Шикадай – самый лучший мальчик на Земле — является результатом ошибки, то Шикамару готов ошибаться снова и снова. Губы невольно растягиваются в улыбке — вспоминать о сыне, обнимая другого мужчину, наверное, странно… Но мысль ведёт за собой сама, поэтому остаётся лишь покорно следовать за ней, не задумываясь о том, как это может выглядеть со стороны.       Со стороны никто не смотрит. Есть только он, Шикамару, и его вечная рефлексия в стенах квартиры.       Жалеет он только о том, чего не произошло: о словах — невысказанных, о чувствах — невыраженных, о действиях — не совершённых. Он видит, как родной человек увяз в трясине, но одна только идея протянуть руку обездвиживает. Тем не менее, Шикамару готов, как бы его ни пугали эти шаги навстречу.       По крайней мере, ему очень хочется верить, что он готов.       В объятиях свободно: Наруто давно не ощущал к себе такой бережности. Нет, Хината всё ещё добра и ласкова, но лишь как мама. Супружеская нежность давно сошла на нет, и винить в этом было некого.       Разве что себя самого.       Наруто не мог принимать холёную любовь: она опостылела, казалась неестественной и неживой. Как будто они были вместе и любили друг друга только потому, что так сказал кто-то другой. Часто казалось, что это чужой выбор, а не собственный: продиктованный чередой событий, в какой-то момент времени неверно интерпретированный. Наруто боялся мысли, что никогда не влюблялся в Хинату, а чувство безмерного уважения и благодарности принял за любовь.       Только сложность заключалась — и заключается до сих пор — не в том, чтобы понять проблему и принять. Как с этим дальше быть? Когда в глазах всей деревни ты — хокаге, герой войны, примерный семьянин и гордый отец двух подрастающих талантов? Как быть с детьми, особенно с Боруто, который сейчас изнывает от редких встреч с отцом? Как можно себе позволить делать, что хочется, жить, как хочется?       Наруто испытывал радость за Шикамару и завидовал ему одновременно.       Глупо было сравнивать, конечно: их семьи не тождественны, Хината не тиран, Темари не хранительница очага, брак Шикамару был построен на страсти, брак Наруто — на чувстве долга. Наруто не мог себе позволить абстрагироваться — это было недопустимо для семейного человека.       Но сегодня он себе это позволит.       Позволит, потому что лезвия впились под кожу, потому что вместо ненужных связей рвут его самого изнутри, потому что не может иначе, потому что сгорит, если бы не позволит. Потому что давно не делал то, чего действительно хочется.       Чужое тепло на кончиках пальцев расслабляет. Наруто жмётся ближе к широкой груди и жмурит глаза сильнее.

Иди со мной тенью — обволакивай, прячь от чужих взглядов, подари мне умиротворение.

      Наруто не замечает, как случайно проводит кончиком носа по нежной коже, как ласково касается щеки чужое тепло, как проскальзывают пальцы к затылку Шикамару и стаскивают резинку с хвоста. Наруто ощущает напряжение напротив, когда запрокидывает голову, ощущает растёкшуюся нежность и аромат хвои от рассыпавшихся по плечам волос. Наруто не понимает, когда подаётся вперёд, когда вдыхает исходящий от друга аромат, неловко ткнувшись ему в шею, когда заглядывает в карие глаза и видит такое же смятое, неправильное желание, противиться которому они не в силах.       Ничего не имеет значения извне, когда пламя, неумолимо затоптанное временем, разгорается с новой силой. В голове стучит лишь одно слово – «хочу», и Наруто поддаётся этому, потому что впервые себе позволяет не бороться с самим собой. Вся его жизнь борьба, и сейчас тот момент, когда смысла сопротивляться нет — хочется сдаться и позволить этой обжигающей страсти затянуть в пылающий водоворот чувств.       Эти ощущения Наруто не чужды: он уже испытывал подобное, когда Курама пытался захватить контроль над его телом. Но сейчас наружу рвётся сам Наруто — из клетки обязанностей и морали, правильности и степенности. Рвётся смазанными поцелуями и запутавшимися в длинных волосах пальцами, рвётся горячим дыханием на ухо и горящим взглядом, почти безумным, вырывается из цепей и падает в объятия теней, оплетающих тело шёлковыми нитями.       Шикамару боится того, что ему достаточно этой простой нежности, поцелуев и сплетённых на полу тел. Не говорит ли подобное желание о том, что происходящее несерьёзно, что между ними — игра? Как подчеркнуть, что важно каждое касание, каждый мазнувший по губам выдох, каждый взгляд?       Каждая капля синевы в полупрозрачном небе.       Хочется сказать как есть прямо сейчас: о том, что он влюблён в его искреннюю улыбку и ненавидит то, что видит её невероятно редко. И что цитрус, исходящий от его кожи, сводит с ума, и что полупрозрачный взгляд делает больно, и что главное желание Шикамару — не обладать, а защитить Наруто — как друга, как соратника и как возлюбленного.       Шикамару не уверен, что влюблён. Он думает, что уже любит.       Наруто отстраняется: крутит головой, цепляется за футон и неуклюже пытается его расстелить. Шикамару подползает ближе и вздрагивает, когда слышит:       – Ты же понимаешь, что я не пьян? Я не настолько пьян, чтобы не понимать, что мы делаем, но достаточно, чтобы отсечь предстоящие тревоги и сомнения прямо сейчас.       Серьёзность тона словно лезвием перерезает горло — Шикамару потрясённо молчит, пытаясь сделать глоток воздуха. Он не знает, что чувствовать, и чувствует всё сразу: и досаду, и восторг, и надежду.       – Что ты хочешь этим сказать? – с трудом срывается с губ.       Наруто тянет Шикамару на футон, давая нависнуть над собой. Впервые за жизнь стратегическое мышление дало промашку, впервые просчитать дальнейший ход не получается и, как ни странно, не хочется. Впервые хочется полностью окунуться в бессознательное, отбросив рациональное. Раствориться в пелене желаний связанных между собой душ.       – Я сказал именно то, что сказал, – выдержав паузу, отвечают снизу. – Мной не алкоголь движет. Я бы и без алкоголя это сделал бы, – Наруто протягивает ладони и опускает их на щёки Шикамару. От этой ласки хочется зажмуриться и чуть склонить голову, как одомашненный кот. – Ты понимаешь меня?       Шикамару понимает. Он словно в зеркало смотрит. Только показывающее не картинку, а чувства.       – Эта какая-то сложная хрень, я пожалею и не раз, но мне так хочется, Шика, хочется сейчас… а может, и не только сейчас… – не закончив мысль, Наруто, приподняв корпус, клюёт Шикамару в губы и сминает их своими. Мысли не поспевают за чувствами: осознанность, настоящесть поцелуя разбирает по кирпичикам выстроенные варианты событий.       Да они и не нужны. Не с ним и не здесь.       Ладони скользят под водолазкой: подушечки пальцев пробегают по позвонкам и останавливаются на талии, чуть сжимая податливое тело. Шикамару чувствует, как Наруто его обнимает: смыкает руки на затылке, зарывается в распущенные волосы, шепчет в шею: неразборчиво, словно забыл облечь эмоции в слова. Близость пьянит сильнее алкоголя: даёт свободу мыслям и действиям.       Шикамару целует напряжённый живот, выдыхает в пупок, когда пальцы Наруто тянут волосы на затылке. Касается бёдер, стягивает тёмные штаны и прикрывает глаза от лихорадочного волнения.       Впервые чувства перевешивают разум: и покуда последний вопит, что они делают что-то неправильное, Шикамару вязнет во взаимной жажде близости и чуткости. Губами — коснуться головки, кончиком языка — поддеть нежную уздечку, слухом — уловить сладостные стоны перед тем, как погрузить член в рот.       Наруто задыхается: на задворках сознания колеблется стыд, но его перекрывает удовольствие — до текущего момента неизвестное. Шикамару делает минет потрясающе, но пальцы сводит судорогой от чуткости и заботы, вложенных в каждое прикосновение.       С губ срывается хриплый стон — прогнувшись в спине, Наруто судорожно глотает воздух, сжимает в пальцах упругие волосы — длинные, спутанные, чуть влажные у корней от выступившего пота. Сильная рука соскальзывает с бока на ягодицу — гладит и мнёт, вынуждает согнуть ноги в коленях. Этот опыт незнаком, но понятен интуитивно и не страшен.       Наруто отстраняет Шикамару от паха, поддевает пальцами за подбородок, глухо зовёт к себе. Быть ближе, теснее прижать к себе влажное тело, уткнуться в ярёмную вену и ощутить её пульсацию. Ноги смыкаются на талии, губы обжигает томный поцелуй, сплетаются в дрожащем танце языки.       Стылый полумрак рассеивает утро: уже наступающее на пятки ночи, оно дребезжит пробуждающимся рассветом на горизонте. Туман тоже распадается на нити, оседает каплями у костровища: теплом человека рядом, физическим и эфемерным, окутавшим тело и душу в уют. Огонь не погас, он потянулся вверх, огороженный от тревог и забот, хотя бы сейчас не беспокоящих.       Наруто распаляется в ласке Шикамару, Шикамару сплетается со страстью Наруто. Нити — пока еще тонкие, эфемерные, – смыкаются на запястьях. Лезвия — ещё заточенные – не режут саднящие раны.       Оба — в предрассветом заполненной комнате – тают в гармонии, обретённой рядом друг с другом.