Санитар

      Приложение 3. Выдержки из личных записей бывшего санитара 531920 психиатрического центра «Маунт-Мэссив» Дэвида Аннапурны. Стр.74-80. Для подшивки.       16. Комментарий: копия заявления об увольнении, составленного мистером Аннапурной 24 июля 2013 года, представлена в приложении 4. В удовлетворении прошения отказано.       «Сил моих больше нет. Я терпел долго, убеждая себя в том, что все те отвратительные вещи, свидетелем которых я становился, являются случайностями, что я привыкну к условиям работы в «Маунт-Мэссив», что со временем все как-то нормализуется, но тщетно. Я не продержался тут и месяц.       После того, что случилось вчера, мне меньше всего хотелось идти утром в отделение.       Я не знал, как вести себя с Трагером, не знал, как разговаривать с другими сотрудниками, как смотреть в глаза пациентам, я тоже не знал. Но если можно было попытаться избежать первого и минимизировать второе, то уход за пациентами — моя прямая обязанность. От контакта с ними я уйти не могу. Конечно, не выходить на работу я тоже не мог, потому пришлось взять себя в руки и сделать это.       Поначалу все было еще более или менее сносно: я сразу занялся пациентами четвертой палаты и даже как-то забыл на время то, свидетелем чего я стал вчера. Несмотря на то, что сегодня было уже не так жарко и на улице шел дождь, духота в отделении ощущалась по-прежнему — она-то и не давала мне забыть о случившемся окончательно, хотя я полностью погрузился в работу. Ситуация, которая заставила меня сделать то, что я сделал, произошла, когда я вошел в первую палату.       На своем привычном месте лежал пациент Глускин. Даже издалека я приметил, что он сильно изможден: видно, этот садист Трагер хорошо поиздевался над ним вчера. Мне сразу стало крайне неловко и стыдно перед Глускиным, пусть он и вел себя все предыдущее время безобразно. Я знаю, что он пострадал незаслуженно, и в этом была часть моей вины. Но как бы мне было ни тяжело даже просто проходить мимо него, сделать это пришлось.       Подойдя к другому пациенту, темноволосому пареньку, у которого половина лица была изуродована ожогом и который страдал от тяжелой формы депрессии, я невольно устремил взгляд на измученное лицо Глускина. Он уже давно наблюдал за мной и поспешил воспользоваться моим вниманием.       — Понравились мои мучения? — спросил он, изучая меня воспаленными красными глазами.       Я решил сразу прояснить ситуацию.       — Послушай, — сказал я, поворачиваясь к нему уже полностью, — я понимаю твое состояние, и мне очень жаль, что так получилось. Но я ничем помочь тебе не мог: я всего лишь простой санитар, я тут ничего не решаю.       — Ты такая же, как все, — заявил он с неприкрытой злобой, — нет, ты хуже их: ты обманула меня, затуманила мой разум. Стерва.       — Я тебе все объяснил. И прекрати уже наконец обращаться ко мне как к женщине! — отозвался я.       — Ты сделала это специально, да? — продолжил Глускин, скалясь от злобы. — Тебе мало было отвергнуть меня, поэтому ты решила сделать больно не только моему сердцу, но и телу? Я думал, ты другая. Чистая, непорочная, неразвращенная. Я бы мог сделать тебя счастливой. А ты предала меня. Подлая стерва.       Я подошел к нему вплотную и присел на корточки около него.       — Объясняю еще раз, — проговорил я, — я просто хотел добиться того, чтобы он позволил нам открыть окна, чтоб вам состояние облегчить, между прочим. Я не знал, что он повезет тебя на электро-судорожную, но даже когда узнал, сделать нельзя было ничего: такие решения вне моей компетенции, понимаешь? Я ничего не решаю, мне говорят делать — и я делаю, потому что таковы мои обязанности, — я вздохнул, — мне правда жаль, что так вышло. Я не согласен с его решением, но мое мнение тут никого не интересует.       — Ты лжешь, — металлически жестко ответил он, — ты сделала это специально! Все вы, твари! Ненавижу вас!       Он никак не мог уняться, продолжая выкрикивать гневные оскорбления в мой адрес, что бы я ни делал и где бы ни находился. Я пытался говорить с ним по-хорошему, пытался просто игнорировать, но он, кажется, нашел себе занятие по душе. Даже в соседних палатах была слышна его ругань — другие санитары и некоторые пациенты, к моему неудовольствию, начали посмеиваться с этого. Наконец мое терпение лопнуло, что называется. Я подошел к Глускину и сказал:       — Ты угомонишься или нет?       — Я думал, ты не такая, как все, — разочаровано протянул он, — уже решил было, что ты и есть та единственная, которую я искал всю сознательную жизнь.       — Я тебе сказал нормальным языком: закрой рот, — теряя самообладание, заявил я.       — Стерва, — с презрением бросил Глускин, — довольна? Заставила меня страдать? Отвергла меня, да еще унизила! Предпочла его мне?       — Ты сейчас доиграешься, я не посмотрю, что ты пациент! — прикрикнул я, сжимая кулаки, но он будто специально напрашивался.       — Шлюха! Грязная, бессовестная шлюха! Подстилка! — проорал Глускин.       Я почувствовал, что сейчас сорвусь и сделаю то, чего не делал никогда за все время работы в качестве санитара. Вне себя от ярости, я наклонился к нему и, с трудом сдерживаясь, со злостью сказал:       — Я тебе сейчас врежу!       После этого, стараясь не слушать, что он несет, я быстро направился в коридор, чтобы ненароком не выйти из себя и не сделать то, о чем буду жалеть. Свидетелями этой сцены стали многие сотрудники отделения, от этого мне становилось еще хуже. Один из санитаров насмешливо бросил мне:       — Ну и тряпка ты, Аннапурна! Угомонить пациента не можешь? Что ты терпишь это: тресни его как следует, чтоб он заткнулся наконец!       Я сначала остановился, затем развернулся к стоявшим возле стены и подошел к тому, который сказал мне эти слова.       — Я не буду бить недееспособного больного человека за слова, в которых он не отдает себе отчет, — твердо, со всей накопившейся злобой, ответил я, — а вот ты лучше следи за своим языком! Тебе я такое одолжение делать не собираюсь!       Санитар презрительно усмехнулся и, посмотрев на меня, направился к койке Глускина. Разбушевавшийся сжался и втянул голову в плечи, догадавшись, что сейчас произойдет. Не церемонясь, санитар залепил ему такую оплеуху, что тот невольно отозвался стоном. После этого, взяв Глускина за подбородок, он развернул его к себе.       — Если ты сейчас не заткнешься, я сломаю тебе руку, — спокойно сказал санитар, — понял? — Глускин промолчал, и тот ударил его вновь. — Понял, я спрашиваю?       — Д-да, — выдавил из себя избитый, и только тогда санитар отпустил его.       Я не стал ничего комментировать, просто повернулся молча и вышел. С меня довольно. Я не хочу больше работать в «Маунт-Мэссив». Я подал заявление об увольнении»;       17. «…Странно, до сих пор не получил ответ на свое заявление, хотя прошли уже сутки. Наверно, в отделе кадров у них работы невпроворот, если моим заявлением до сих пор никто не занялся.       Так или иначе, пока я вынужден исполнять свои обязанности, как прежде. Когда я пришел утром в отделение, мне сразу бросилось в глаза отсутствие зачинщика вчерашнего беспорядка.       — А где этот… Глускин? — нехотя спросил я, обводя палату глазами, у одного из санитаров, который как раз сдавал смену.       — Его перевели ночью в другое отделение, — коротко пояснил он. — Ну и слава богу, — с облегчением вздохнул я.       Так будет лучше для всех, я уверен»;       18. «…Ответа по-прежнему нет. Такое ощущение, что мое письмо в отделе кадров проигнорировали, хотя, может, оно просто не дошло. Состояние у меня из-за этого подавленное, даже не знаю, что и думать. Скорее бы уже пришел ответ.       Остальные прекрасно видят, что настроение у меня не слишком веселое, и, естественно, используют это как повод для насмешек. Я понимаю, почему они ведут себя таким образом: клиника изолирована от внешнего мира, занять себя в свободное от работы время нечем, даже в выходные дни мы вынуждены оставаться тут и волей неволей крутиться в этой обстановке. Вечерами можно поиграть в бильярд или посидеть в кафетерии, но это все надоедает уже через три дня. Вот по этой причине сотрудники клиники и придумывают себе такие сомнительные развлечения.       — Эй, Дэвид, чего невеселый такой? — спросил меня сегодня другой санитар, когда я зашел передохнуть в ординаторскую. — Скучаешь по Глускину?       Я покосился на него, затем на остальных сидевших без дела санитаров. Многие из них начинают работать только тогда, когда рядом находится кто-то из докторов.       — Я подал заявление об увольнении, — сообщил я, — так что скоро я буду скучать не только по Глускину, но и по всем вам.       Находившиеся внутри переглянулись.       — Ну-ну, — кивнул старший смены, забирая свой кофе и покидая комнату.       — Не уходи, без тебя будет «не то», — сказал другой человек, — кто будет отстаивать права пациентов? Ты поступаешь несознательно. Я и не надеялся услышать что-то иное.       — Только Трагеру не говори, что ты уйти хочешь, — улыбаясь, посоветовал санитар, стоявший около стола, — он терпеть не может людей, которые бросают начатое на середине.       — Сачков, — уточнил, подняв указательный палец вверх, первый.       — Никто не любит сачков, — усмехнулся третий санитар, повторяя фразу, которую постоянно говорит наш администратор.       — Не, не так, — стоявший возле стола высунулся в коридор, огляделся по сторонам, убедившись, что все спокойно, зажал нос и гнусавым голосом, подделываясь под манеру разговора Трагера, произнес, — эй, никто не любит сачков!       Ординаторская взорвалась от хохота, потому что у него получилось и в самом деле очень похоже. Даже я невольно посмеялся.       И все же я уже не могу перестать грезить о том дне, когда переступлю, наконец, порог своего дома. Я знаю, это крайне неразумно — увольняться с одного места работы, не позаботившись предварительно о новом, но я подумаю над этим позже, когда окажусь в городе»;       19. «…Пятые сутки подряд идет дождь и не просто дождь, а неослабевающий ливень. Во дворе клиники уже образовались многометровые лужи, которые скоро превратятся в настоящие озера. Можно долго, не отрываясь, наблюдать, как утром все эти менеджеры в костюмах от Луи Витона и Джорджио Армани несутся, сломя голову, от своих дорогих внедорожников к главному входу клиники, прикрывая голову сумками. Я видел сегодня, когда завтракал, как один из них, презентабельно выглядящий мужчина лет тридцати пяти — сорока, которого я постоянно вижу тут, споткнулся о скользкий камень, пока бежал к дверям, и упал лицом прямо в одну из огромных луж. Когда он, ругая весь белый свет, наконец, появился в холле, к нему сразу бросилось человек десять, желавшие, по-видимому, выслужиться перед высоким начальством. «Вы не ушиблись, мистер Блэр?» «Позвольте, мистер Блэр, я донесу ваши вещи до кабинета?» «Мистер Блэр, что еще я могу сделать для вас?» Я, простой санитар, на фоне этого мистера Блэра являюсь незаметным человеком. Настолько незаметным, что даже мое заявление об увольнении осталось незамеченным. А как еще объяснить тот факт, что я уже пять дней жду ответ на него?       Заходил сегодня в отдел кадров после смены, интересовался, не поступали ли какие-то распоряжения на мой счет сверху. Мне ответили, что никакие приказы об увольнении не издавались: значит, я по-прежнему являюсь сотрудником корпорации «Меркоф».       Написал это и прочитал вслух: сотрудник корпорации «Меркоф». Звучит по-настоящему солидно, но я-то знаю правду, как никто другой. Я знаю, что наше отделение является чуть ли не самым запущенным местом во всей клинике, знаю, что ремонт там проводился в последний раз в середине прошлого века, что на третьем этаже протекает крыша, а механизм лифта не смазан. За этим величественным фасадом скрывается совсем нелицеприятная правда. Вот только кто о ней узнает? Прессу бы сюда пригласить»;       Комментарий: в отношении сотрудников, разглашающих информацию повышенной секретности, должен быть инициирован протокол 17.       20. «…Никак не могу понять, что такое «Волрайдер». Насколько мне известно — об этом я уже писал ранее — так называется благотворительный проект, который развернут на базе клиники «Маунт-Мэссив», но пациенты нашего отделения, как и содержащиеся в других местах, говорят о нем как о чем-то реальном, имеющем физическое воплощение.       Говорил сегодня об этом с одним из наших пациентов, который известен в отделении по прозвищу пироман. Такое прозвище он получил за то, что до помещения в «Маунт-Мэссив» много раз поджигал автомобили и офисы компаний. Неоднократно предпринимал попытки самоубийства путем самосожжения, о чем красноречиво свидетельствуют его обширные ожоги на лице и теле. Этот человек страдает от на редкость запущенной депрессии, хотя его умственные способности довольно высоки в сравнении с показателями других наших пациентов. Он гораздо охотнее остальных отвечает на вопросы, но разговаривать с ним непросто, так как депрессивные мотивы часто берут верх над ним. Строго говоря, мы не имеем права обсуждать с пациентами такие вещи, но я не смог удержаться.       — Почему вы все постоянно произносите слово «Волрайдер»? — поинтересовался я, меняя простынь на койке пиромана, в то время как он сидел рядом, пяля пустой взгляд в пол.       — Потому что мы все слабые, — проговорил апатично он, — нам не хватает смелости признать, что мы обречены.       — Обречены на что? — спросил я, смотря на него.       — На гибель, — горестно ответил он, — проще надеяться на что-то, жить в ожидании чего-то хорошего, но это все — самообман. Докторам это нравится.       — Я на твоем месте не был бы таким пессимистом. У тебя профессия есть какая-то? — задал вопрос я.       Пироман поднял голову на какое-то время, но потом опять обреченно опустил ее.       — Какое это уже имеет значение? — пробормотал он. — Теперь я уже никому не нужен: так же, как и все остальные, я никогда не выйду отсюда. «Меркоф» не отпускает никого, проще выбраться из пасти аллигатора, чем из ее цепких лап, — я в недоумении посмотрел на него, и он также скосил пустой взгляд на меня, — уезжай отсюда. Ты не такой, как они, тебе не место среди всех этих бессердечных тварей.       Признаюсь, тогда его слова заставили меня задуматься на какой-то миг о том, что я поступаю неправильно, подавая заявление об уходе и оставляя пациентов на произвол персонала. В моем лице они видят хоть какую-то поддержку: во всяком случае, с ними никто, кроме меня, больше не разговаривает на посторонние темы.       — Ты не ответил на мой первый вопрос, — заметил я, — про «Волрайдер».       — А что тут сказать? Волрайдеру я безразличен, как и всем остальным, — ответил пироман, медленно поднимаясь на ноги, — проповедник обманывает, когда говорит, что Волрайдер любит нас. Он ненавидит нас всех, он нас всех мучает.       — Ты говорил с этим Арчимбодом? Отцом Мартином? — спросил я, вспоминая, как тот рассказывал мне о боге, называя его этим словом.       — Говорил раньше, до того, как меня перевели сюда, — вздохнул горестно он, — я верил ему, но потом понял, что проповедник рассказывает мне горькую ложь, которой утешается сам. Это все бесполезно в конечном итоге. Волрайдер там, а я здесь. Лишь бы не мучили больше — я буду говорить то, что они хотят слышать от меня, про шумы и все остальное.       И все. Он лег на пол, свернувшись, и замкнулся в себе, не реагируя никак на мои обращения к нему. Я мало что понял из его ответов, но от других пациентов добиться чего-то внятного еще сложнее.       В принципе, навязчивые идеи тут не редкость, но доктора не обращают на это внимание. Часто страхи какого-то одного пациента начинают влиять на умы других, порой перерастая в массовый психоз: например, все они как один каждую ночь повторяют мантру о «кошмарах доктора Вернике». Кто первым придумал это, уже понять невозможно, но теперь наши реалии таковы, что пациенты борются со сном из последних сил, видно, опасаясь, что им приснятся кошмары. Некоторые ухитряются преодолевать действия седативных средств, даже барбитуратов, с чем я лично сталкиваюсь впервые. Все это как-то странно.       Но, возвращаясь к теме этого «Волрайдера», стоит отметить, что я примерно понимаю, откуда, вернее, от кого, эта навязчивая идея пошла. «Волрайдер» — благотворительный проект: возможно, к пациентам сюда когда-то приезжали волонтеры, помогавшие им, которых они запомнили. Это название стало ассоциироваться у них с чем-то, что приносит утешение, радость. Отец Мартин, взявший на свои плечи обязанности священника, связал это с богом, назвав его так же, как называется проект. А дальше все было проще некуда: он говорил об этом с остальными пациентами и, наконец, склонил их к этой своеобразной форме поклонения. Во всяком случае, другого объяснения происходящему я не нахожу. Как-то это все странно, что ли»;       Комментарий: не рекомендуется вступать в непосредственный контакт с пациентами в период проведения терапии морфогенетического кондиционирования. Несоблюдение правил техники безопасности может повлечь за собой тяжелые психические расстройства.