Санитар

      Приложение 3. Выдержки из личных записей бывшего санитара 531920 психиатрического центра «Маунт-Мэссив» Дэвида Аннапурны. Стр.63-71. Для подшивки.       11. «…Сегодня имел возможность познакомиться поближе с пациентом Арчимбодом или «отцом Мартином», как он сам себя называет. Странный человек, конечно, даже для психически больного, но я невольно отметил, что общаться с ним намного приятнее, чем с остальными пациентами и сотрудниками, хотя бы уже потому, что он настроен дружелюбно. Видно, что он плохо чувствует, что реально, а что — нет, но теперь я понял, почему ему позволили ходить везде: он дарит людям надежду и так необходимую тут моральную поддержку. Наверно, не все доктора, работающие в «Маунт-Мэссив», напрочь лишены сострадания, раз кто-то из них сжалился над пациентами и предоставил им хотя бы эту малость. Все очень просто: этот отец Мартин провозгласил себя священником, проповедником — он занимается тем, что утешает других пациентов, исповедует их как-то по-своему и ведет с ними беседы о боге. Хотя, надо сказать, в бога он верит уж очень своеобразно.       Я заметил его в зоне отдыха: он стоял на коленях и молился перед выключенным телевизором, сложив руки и опустив голову. Что только не увидишь, работая в психиатрической клинике, но я уже привык ко всему. Вмешиваться в происходящее я не стал и вместо этого подошел к дивану, стоявшему перед тем самым телевизором, присев прямо позади отца Мартина. Минут десять я просто сидел, подперев голову рукой, и наблюдал за тем, как он молится. Наконец, он закончил, медленно поднявшись с колен, и развернулся ко мне, ласково улыбаясь.       — Ну и что ты делаешь? — устало спросил я, рассматривая его.       Он даже ремнями обвязался так, чтобы на груди у него виднелся крест.       — Я отдаю дань уважения Господу Нашему, сын мой, — мягким тоном пояснил отец Мартин, присаживаясь на диван рядом со мной.       — Хорошее место ты выбрал, ничего не скажешь, — покачал головой я.       — Для того, чтобы воздать хвалу Всевышнему, не нужно какое-то особенное место, — по-прежнему улыбаясь, отозвался он.       — И то верно, — согласился я и протянул ему руку, — Дэвид Аннапурна. Отец Мартин не стал пожимать ее мне, вместо этого он только ответил:       — Я рад, что мы встретились с тобой. Можешь звать меня отцом Мартином.       — Ты в самом деле священник? В смысле, проводил службы до того, как попал сюда? — поинтересовался я, смотря в его светившиеся от счастья смеющиеся глаза.       — Мне пришлось взять на себя этот нелегкий труд, сын мой, и я могу только надеяться, что исполняю волю Его достойно, — уклончиво ответил отец Мартин.       — Так, а чем ты здесь занимаешься? — продолжил я.       — Мой долг — наставлять мирян на путь веры, нести свет Истины Господа Нашего до их сердец и поддерживать их в трудные минуты жизни. Мне остается только надеяться, что мои слова утешают их и помогают им переносить страдания. Я пытаюсь разъяснять им, что страдания эти — лишь испытание, врата, через которые мы войдем в Обитель Его, но я не знаю, слышат ли они меня, — закрывая глаза, уже вполне серьезно поделился со мной своей целью отец Мартин.       — Мне кажется, тебе стоит заглянуть в наше отделение, — задумчиво сказал я, — многие там, если не все, нуждаются в твоей поддержке.       Отец Мартин с грустью посмотрел на меня.       — Я бы очень хотел сделать это, сын мой, — дрогнувшим голосом ответил он, — у меня сердце обливается кровью, когда я вижу, какие мучения они испытывают там, но… к сожалению, это невозможно. Этот безбожный маньяк, жестокий бессердечный человек, не потерпит моего присутствия в своих владениях. Он убьет меня, и тогда моя миссия останется неисполненной.       — Кто? — не понял я.       — Ричард Трагер, — почти шепотом отозвался отец Мартин.       — Трагер?! — я не выдержал и рассмеялся. Конечно, Трагер отвратительный человек во всех отношениях, но такая характеристика была слишком уж жесткой даже для него. — Зачем ему убивать тебя?       — Он наслаждается этим, сын мой, — грустно ответил мой собеседник, — человеческий ужас радует его глаз, крики боли — мелодия для его слуха.       — Ну, это уже слишком, — сделал ему замечание я.       — Я поддерживаю их, как могу, но здесь мы все бессильны, — горестно вздохнул отец Мартин, — на все воля Господа Нашего Волрайдера.       — Кого-кого? — переспросил я. — Волрайдера? Это ты так бога называешь?       — Таково Его истинное Имя, сын мой.       Я усмехнулся, посмотрев в пол. Насколько я помню, так называется благотворительный проект, проводимый в клинике.       — Я слышал что угодно, но не это. Иегова, Иисус, Яхве, Аллах… как угодно, но уж точно не Волрайдер. Ты это сам выдумал?       — Волрайдер есть Истина, сын мой, святое Слово, Утешитель сердец наших, — пространно проговорил отец Мартин, — всем дарована способность принять Его, но не все готовы услышать это, прячась за страх. Моя миссия — помогать им отринуть эти страхи.       — Сложно ты выражаешься как-то. Думаю, людям непросто понять тебя, — заметил я, поднимаясь, — но тем не менее ты молодец, не бросай свое дело. К сожалению, пациентам тут мало кто сочувствует, и, хоть ты и несешь невесть что, слова поддержки никому не помешают. Всего хорошего, святой отец.       Уже стоя в проходе, я обернулся и добавил:       — А насчет Трагера не волнуйся. Скажешь, что это я тебя пригласил.       Он не придет. И жаль, потому что пациентам мужского отделения стало бы гораздо лучше, если бы собрат по несчастью навещал и поддерживал их, пусть даже и такой ерундой»;       Комментарий: пациент Арчимбод (см. Отчет о состоянии пациента проекта «Волрайдер» Мартина Арчимбода) 13 сентября 2013 года переведен на закрытое содержание в тюремный блок B. Персоналу, допустившему непростительную халатность, объявлен строгий выговор с занесением в личное дело. Ни один пациент впредь не должен получать свободу общения и перемещения.       12. «…Не могу передать словами, как я соскучился по дому. Иногда мне начинает казаться, что я уже и думать ни о чем другом не могу: чем бы я ни занимался, мои мысли неустанно возвращаются к веселым посиделкам с друзьями по вечерам и чашке горячего чая с утра. Я раньше даже как-то особо не задумывался над тем, как приятно и комфортно на самом деле спать в моей старенькой кровати. Это место давит на меня. Я работаю тут меньше месяца, но устал уже так, как будто у меня не было ни единого выходного за последние полгода. Виной всему эта тяжелая атмосфера отчаяния и безразличия — в жизни не доводилось работать в более мрачных условиях. Порой мне кажется, что эти деньги того не стоят.       Я пытался отвлекаться, больше обращать внимание на красоты заповедника «Маунт-Мэссив», но эти живописные места служат лишь насмешкой и напоминанием, что я здесь в ловушке. Я не могу уехать, мне не позволят. Если за этот месяц больше не будет замечаний, может быть, мне разрешат вырваться на пару дней, но это будет не раньше второй половины августа, в лучшем случае.       Видел сегодня, как какой-то сотрудник, одетый в дорогой костюм, складывал набор клюшек для гольфа в багажник своего черного внедорожника. Сразу видно, администратор. Им хорошо: не нужно получать эти унизительные разрешения, чтобы покинуть территорию комплекса. Некоторые из них уезжают раз в двое суток, другие появляются в клинике на два-три часа за неделю.       Порой мне кажется, что я сам скоро тронусь тут умом»;       13. «…Не могу понять, зачем вообще идти работать с людьми, если не испытываешь по отношению к ним никаких положительных чувств. Цинизм местных докторов поражает даже меня, хотя я как никто знаю, что при работе с психически больными он вырабатывается как защитная реакция собственной психики. Здоровая порция цинизма никому не повредит даже в повседневной жизни — так уж устроен наш мир — но сотрудники этой клиники переходят всякие разумные пределы.       В нашем отделении лежит один пациент, который, как я думал, не умеет разговаривать. Собственно говоря, я сделал такой вывод, потому что этот человек проявлял крайне низкие умственные способности, отвечая на любой вопрос либо тупым мычанием, либо пронзительным воем. Его взгляд тоже не оставлял сомнений в том, что он совсем ничего не понимает. Тем не менее пациент этот безобиден, первое время он меня боялся, но потом привык ко мне и перестал пугаться. К слову, перестал пугаться он только меня, потому что я, похоже, тут единственный, кто относится к этим людям без злобы. Я заметил это и взял этого человека под своеобразную опеку, потому что такие пациенты, как правило, гораздо беззащитнее остальных. Я кормил его, мыл, убирал за ним, даже старался регулярно выводить его на свежий воздух, на что он порой с благодарностью мычал. Но до недавнего времени я особо не задумывался над тем, почему он не разговаривает. Причина оказалась шоком для меня…       Я кормил этого пациента и совершенно случайно обнаружил, что у него отсутствует язык! Ничего не понимая, я подозвал других санитаров, чтобы разобраться, где он получил эту травму и как такое вообще могло случиться. Но, как и в предыдущие разы, никакого внятного объяснения от остальных я не получил. Кто-то посоветовал мне просто не обращать внимания, а кто-то только посмеялся, как обычно. Что может быть смешного в этой ситуации, мне понять не дано. Наконец один из санитаров, давясь со смеху, посоветовал мне спросить у Трагера, что я и сделал. Он только подошел ближе и, посмотрев, в чем дело, как ни в чем не бывало ответил:       — А, я его отрезал. Он все равно этим языком ничего путного не делал.       От такого я поначалу просто оторопел. Это хороший повод пошутить, понимаю. Впрочем, дальше Трагер развернулся ко мне, и от этого мне стало уже совсем не по себе.       — И меня немного беспокоит тот факт, что ты идешь по его стопам, — проговорил он, пристально глядя мне в глаза.       Я не выдержал этого взгляда, я вообще стараюсь не смотреть на него. Единственное, что я смог сказать:       — Я вообще-то серьезно.       — Я тоже, — кивнул Трагер.       Я не знаю, что и думать. Количество увечий у пациентов выглядит даже, я бы сказал, подозрительно. Но при этом я лично ни разу не видел, чтобы кто-то из них получал травму на моих глазах, да и как это возможно, если они целыми сутками лежат? У некоторых пациентов уже пролежни образовались!       Это — худшее отделение, в котором я когда-либо работал»;       14. «…И еще пару слов о травматизме. Вечером заступил на ночное дежурство и обнаружил, что у одного из пациентов сломана правая нога и на нее установлен компрессионно-дистракционный аппарат. Установлен крайне непрофессионально, надо отметить: швы наложены неаккуратно, из ран сочится кровь. Пациент находился в крайне тяжелом состоянии: дыхание и частота сердцебиения у него были ускорены, давление — наоборот, сильно понижено, его кожные покровы побледнели, местами на коже проступил холодный пот, сознание почти отсутствовало. Несмотря на явные признаки тяжелой формы травматического шока, его какого-то черта привезли в наше отделение и бросили лежать на койке. В отделении даже не было нормальных быстродействующих анальгетиков! Я начал громко возмущаться и грозиться, что подам заявление об уходе, и через полтора часа все же появилась бригада, которая увезла его в другое отделение, в котором, я надеюсь, уже будет все необходимое.       Все это время из ординаторской за мной наблюдали несколько человек, другие санитары. Когда пострадавшего наконец забрали, я вернулся к ним, усевшись в кресло в полном непонимании происходящего.       — Что вообще тут у вас за чертовщина творится? — задал я вопрос, который уже давно мучает меня. — По всему отделению какие-то пятна крови, пациенты постоянно получают травмы и увечья, непонятно, когда и при каких обстоятельствах, никому из вас дела нет до этого!       Все собравшиеся в комнате переглянулись, а затем один из санитаров спросил у старшего смены:       — Может, уже стоит рассказать ему обо всем?       Тот окинул меня взглядом с ног до головы и отрицательно покачал головой.       — Нет, рано еще. Пусть втянется, а там — посмотрим, — и они опять посмеялись с меня, подонки.       — Да пошли вы все нахрен с юмором вашим! Совсем меры никакой не знаете, — в сердцах выпалил я и вышел из ординаторской.       Они меня начинают всерьез раздражать, кажется, я никогда не втянусь в этот коллектив. Я не собираюсь становиться таким же равнодушным, циничным мерзавцем, как они»;       15. «…Кое в чем отец Мартин был прав. Этот человек — садист. Я имею в виду Трагера. Сегодня он превзошел себя: если до сего дня я становился свидетелем того, как он насмехается над людьми, часто переходя грань приличия, хотя здесь почти все это делают, то на этот раз от его произвола человек пострадал уже физически.       Сейчас, в самый разгар лета, в отделении просто невыносимо жарко. Мы все, персонал, с трудом переносим эту духоту, я уже не говорю ничего о пациентах, но окна открывать этот человек нам запретил: видите ли, от сквозняка в отделении он простыл! Самое интересное то, что когда на улице действительно ветрено, он, наоборот, все открывает нараспашку, даже двери. Мы пытались бороться с этим безобразием, как могли, но в обеденные часы находиться в палатах стало уже невозможно. Один из санитаров попался на том, что открывал форточку, когда Трагер выходил — он заставил его заколотить все три окна в палате досками.       Смотря на то, как пациенты изнывают от духоты, я в нетерпении сказал:       — Надо что-то делать: и мы, и они просто сваримся тут живьем к вечеру.       — Вперед, действуй, — без особой надежды предложил мне другой санитар, — ты же у нас поборник справедливости.       — Я, по крайней мере, хотя бы пытаюсь что-то сделать, а вы можете и дальше жаловаться на жизнь, ничего при этом не делая, чтобы как-то изменить ситуацию, — с недовольством ответил я.       Я просто не могу понять такое равнодушие ко всему, что творится вокруг этих людей.       Иногда мне начинает казаться, что им безразлична даже собственная жизнь и возникающие в ней проблемы: во всяком случае, большая часть персонала отделения предпочитает жаловаться и ныть, при этом совершенно ничего не пытаясь поменять к лучшему. Наверно, поэтому тут и царит эта дикая для нормального человека атмосфера.       Я завел Трагера в самую душную и непригодную для содержания людей палату, где находилось человек семь, все измученные от невыносимой жары, и начал объяснять, казалось бы, элементарные вещи, которые по идее должны быть понятны и без этого:       — Посмотрите, как здесь душно, просто дышать невозможно, в тени термометр показывает девяносто градусов. Находиться в этом месте физически трудно — давайте хотя бы ненадолго откроем окно, хотя бы на минут двадцать, если двери закрыть, сквозняка не будет. Посмотрите, в каком состоянии вынуждены лежать наши пациенты, это же нечеловеческие условия. Если так пойдет и дальше, к вечеру у нас будет десяток человек с тепловым ударом.       — А кто жалуется? — невозмутимо поинтересовался Трагер, повернув свое страшное лицо ко мне.       Я не выдерживаю его взгляда, это даже трудно объяснить. Что-то в нем есть такое, от чего мне становится неловко. Вот и в этот раз я невольно отвел глаза в сторону, посмотрев на одного из пациентов, того мужчину средних лет, который в первый день показался мне более или менее адекватным и в котором я впоследствии так ошибся. Я ни на что не намекал этим взглядом, не собирался демонстрировать какой-то скрытый подтекст, тем более что несчастный всего лишь лежал с закинутой головой и приоткрытым ртом, изнывая от жары, как и мы все. Но Трагер все понял иначе. А может, он как раз понял все правильно и намеренно решил уязвить меня таким изощренным способом, ведь ни для кого в отделении не секрет, что я единственный проявляю к пациентам какое-то сочувствие.       Посмотрев на изможденного пациента, он с притворной заботой спросил:       — Мистер Глускин?       Услышав свое имя, тот повернул голову к нам, с тревогой скосив взгляд на Трагера, подошедшего к его койке.       — Плохо чувствуешь себя, дружище? — склонившись над ним, продолжил Трагер. — Тебе жарко здесь? Голова болит? Может, будет лучше, если мы переведем тебя в другое место?       В отличие от меня, этот Глускин сразу почувствовал неладное. Пока я стоял у него в ногах, скрестив руки на груди, и победоносно смотрел на остальных санитаров, столпившихся у входа, он с тревогой в голосе ответил:       — Нет, не надо меня в другое место. Можно я здесь останусь?       Трагер негромко посмеялся и кивнул мне в сторону инвалидного кресла, стоявшего возле стены. Я понял, что от меня требуется, и, ничего не говоря, подкатил кресло к койке Глускина. Тот перепугался не на шутку.       — Дорогая? — взволнованно обратился он ко мне — по какой-то одному ему ведомой причине, он принимает меня за женщину, и никакие аргументы против этого не помогают.       — Дорогая… Я не хочу идти с ним. Дорогая? — мы вдвоем отвязали его от кровати и усадили в инвалидное кресло. — Зачем ты делаешь это со мной? Ты же не такая, как все! Зачем? Ты с ними заодно? Не делай этого со мной! Они меня там насилуют! У них там эти грязные машины! Они насилуют людей машинами! Он будет трахать мне мозги! За что?! За что?!       Я не сразу понял, о каких машинах он, собственно, кричит и почему так сильно испугался, но уже в скором времени мне предстояло узнать об этом. Этот Глускин принялся изо всех сил выдираться, но освободиться из инвалидного кресла уже не мог: он пытался разорвать ремни, просунуть руки через манжеты, но сделать это было нереально. Я сам неоднократно наблюдал, как пациенты пытаются освободиться от ремней, которыми мы привязываем их к койкам: все их попытки уже заранее обречены на провал, потому что все они подходят к решению проблемы однобоко. Оторвать ремни или развязать их невозможно — человеческая кисть недостаточно гибка для этого — а вот придвинуться к краю койки и отвязать ремни от нее в том месте, где они крепятся, вполне реально. Я даже доказывал это своим примером на спор другим санитарам, когда работал в первой клинике. Пациентам это знать, конечно, не обязательно.       — Ну, что такое? Что? — поинтересовался Трагер у мечущегося Глускина. — Давай развеемся немного. Сменим обстановку: ты уже, наверно, утомился в этих четырех стенах.       Он покатил кресло с орущим пациентом через всю палату в коридор, а я остался стоять, как стоял. Этот Глускин развернулся как мог назад и умоляюще прокричал:       — Нет! Дорогая, пожалуйста! Останови его! Не оставляй меня одного там! Подержи меня хотя бы за руку! Не игнорируй меня! Ты жестокая сука! — он уже скрылся в коридоре, но его возгласы были слышны во всем отделении. — Нет, прости меня! Дорогая, прости! Я не хотел! Я был слишком груб! Но не оставляй меня с ним! Не оставляй, пожалуйста!       Я устало опустился на койку, на которой до этого он и лежал, запустив руки в волосы и закрыв глаза. Ужасно выматывает. Другие санитары, как обычно, только посмеялись от происходящего, и один из них весело заявил мне:       — Да, Дэвид… Он отблагодарит тебя, если вернется. Как там говорится? Хотел, как лучше, а вышло, как всегда?       — Куда он его повез? Какие еще машины? — поднимая голову, спросил я.       Мой вопрос, должно быть, был очень смешным, потому как все оставшиеся в палате санитары опять рассмеялись.       — Ну, иди, сам смотри, — сказали мне.       — Ты чего? — не понял старший смены, бросив грозный взгляд на того, кто сказал это.       — А что? Его все равно туда не пустят, — пожал плечами тот.       Я уже тоже начал сомневаться в благородстве намерений Трагера, поэтому поднялся с койки и вышел в коридор, решив проследовать за ним. За мной из палаты высунулся еще один санитар.       — А, я думал, он его к двигателю повез. Или в подвал, — разочаровано махнул рукой он, глядя вслед Трагеру, и вернулся в палату.       Я же решил разобраться до конца. Трагер повез своего пациента на второй этаж отделения, я все это время, стараясь не шуметь, следовал за ним, и чем дальше мы продвигались, тем сильнее становились мои подозрения. Когда я понял, в чем на самом деле заключались намерения нашего администратора, я испытал странную смесь чувств: негодования, злости, отвращения и даже страха. Трагер отвез его в процедурный кабинет, где проводится электро-судорожная терапия. Для этого не было никакой терапевтической необходимости, это была просто его извращенная прихоть, желание причинить человеку страдания. Мне стало настолько омерзительно на душе, ведь именно я косвенно спровоцировал возникновение этой ситуации, что я просто встал столбом посреди коридора, не зная, что делать дальше.       Ко мне сзади подбежал другой санитар, тот, что предложил мне «сходить и посмотреть».       — Дэвид! Ух… Ты что, всерьез пошел сюда? Я же это так сказал, — по выражению моего лица он, скорее всего, догадался, что я уже все понял, — лучше идем, не стоит в это вмешиваться. Он не любит зрителей.       Он потянул меня за руку, но я вырвал ее.       — Слушай, ты ничего с этим не сделаешь, — сказал санитар, — просто поверь мне: лучше не встревать. Ты ничего не изменишь, только наживешь себе неприятности, причем очень серьезные, одним замечанием не отделаешься. Идем, нечего тут делать.       Я неуверенно, пребывая в полной растерянности, побрел за ним. Когда мы поднялись на наш третий этаж, я вышел из ступора и спросил у своего проводника:       — Зачем он это сделал?       — Ну… нравится ему это, понимаешь? — негромко ответил он. — Не думай, что это из-за тебя, не это — так другое что-нибудь сделал бы.       — Я буду жаловаться на него, — вполне серьезно сказал я, — это так оставлять нельзя.       — Кому ты будешь жаловаться? — иронично спросил санитар. — Ты в самом деле полагаешь, что они там наверху не знают, чем он занимается? — он помолчал. — Слушай…Ты неплохой парень, Дэвид, но уж больно бестолковый какой-то. Не пытайся бороться с местными порядками, это просто бесполезно. Трагер больше десяти лет в компании работает — он тебя в порошок сотрет, если перейдешь ему дорогу. До тебя, в мае, у нас тут был один санитар, который постоянно пререкался с ним, не по этой причине, по другой, — однажды он просто исчез. Ничего не сказал, пропал и все: вечером я с ним разговаривал, как с тобой сейчас, а утром он уже не пришел. Трагер в своем отделении не станет держать проблемного работника. Здесь не так-то и плохо на самом деле, привыкнуть только надо. Я привыкал в свое время, и ты привыкнешь.       — Привыкну к тому, что администратор отделения издевается над пациентами? — переспросил я.       Мой собеседник долго молчаливо смотрел на меня, затем вскинул брови и покачал головой, видно, решив, что бесполезно мне что-либо объяснять. Уже уходя, он повернулся и добавил:       — Не связывайся, Дэвид. Дружеский совет.       Я так ничего и не сделал, даже не сказал ничего. Стыдно признавать это, но я действительно побоялся связываться с Трагером: то, что он напрочь лишен человеколюбия, я уже понял. Я знаю, что повел себя крайне мелочно в этой ситуации, мне пациентам в глаза смотреть стыдно теперь. Увольнение меня не пугает, но все же вступать в открытую конфронтацию я не рискнул. Что уж там, побоялся. Все, что я сделал — открыл окна по всему отделению.       Молодец, Дэвид, можешь гордиться собой — из тебя вышла отличная тряпка...»;       Комментарий: для пациента Глускина (см. Отчет о состоянии пациента проекта «Волрайдер» Эдди Глускина) терапия морфегентического кондиционирования отложена до завершения первой стадии гормональной программы. При содержании пациента Аннапурны (см. Отчет о состоянии пациента проекта «Волрайдер» Дэвида Аннапурны) следует принимать во внимание его опыт работы в качестве санитара. Рекомендовано: физические средства ограничения подвижности (кожаные ремни) заменить на металлический аналог.