Санитар

      Приложение 3. Выдержки из личных записей бывшего санитара 531920 психиатрического центра «Маунт-Мэссив» Дэвида Аннапурны. Стр.85-93. Для подшивки.       21. «…Сегодня произошел еще один неприятный инцидент, собственно говоря, инцидентом это назвать будет не совсем правильно, ведь на этот раз ничего плохого вроде бы и не случилось, но все же… До сих пор не могу перестать думать об этом, хотя прошло уже немало времени. Все-таки не могу я нормально работать в этой клинике: постоянно что-то случается. Я уже отчаялся дождаться ответ на свое заявление.       Проводил сегодня влажную уборку в отделении вместе с другими санитарами: компания «Меркоф» экономит на техническом персонале, потому нам приходится заниматься такими вещами. Я как раз закончил убирать в третьей палате и направился в уборную, чтобы сменить воду, но стоило только зайти туда, как мне в глаза бросились несколько небольших пятен крови на полу, возле одной из кабинок. Я уже перестал удивляться этому: эти проклятые пятна появляются в разных местах отделения постоянно, независимо от того, стираю я их или нет. Вот и на сей раз я только устало вздохнул и подошел ближе, чтобы рассмотреть их.       Там было всего несколько маленьких капель, причем кровь уже успела свернуться, но меня напрягал тот факт, что утром я заходил в эту уборную и отлично запомнил, что никаких пятен крови на тот момент не было. Они появились за пару часов. Вздохнув в очередной раз и уже совсем ничего не понимая, я принялся оттирать их, перебирая в голове версии, откуда они могли взяться. Все пациенты находились на своих местах, никого из них в эту уборную не заводили, следовательно, эта кровь могла принадлежать только кому-то из сотрудников. Но я хотел бы посмотреть на человека, который чуть ли не каждый день ранится, оставляя повсюду следы своей крови!       Закончив оттирать кровь, я открыл кабинку. Внутри находился небольшой столик, на котором обычно развозят медикаменты, инструментарий или еду для тех пациентов, что не могут дойти до столовой. Но ничего из того, что я перечислил, на нем не было — перед моими глазами лежал очень странный предмет, для описания которого я даже не могу подобрать четких определений. Этот предмет представлял собой нечто, похожее то ли на огромные ножницы с длинными заточенными с обеих сторон лезвиями, то ли на садовый секатор с маленькими ручками. С недоумением я взял этот необычный инструмент в руки, вынеся на свет, поближе к умывальнику, чтобы можно было разглядеть его лучше. Осторожно потрогав внутреннюю сторону сорокасантиметровых лезвий, я убедился, что, несмотря на кое-где проступившую ржавчину, этой штукой вполне возможно серьезно порезаться: лезвия были заточены до состояния бритвы. Но я не мог понять не только, что это за диковинный инструмент, но и откуда он тут вообще взялся и, главное, кому мог принадлежать. Я не помнил такого, чтоб в наше отделение поднимался кто-то посторонний, даже из сотрудников, работающих на других участках. Следовательно, сделал вывод я, эта вещь была принесена сюда кем-то из нас.       От размышлений меня отвлек скрип открывающейся двери за спиной. Этот звук стал такой неожиданностью для меня, направившего все свое внимание на необычную находку, что я не на шутку перепугался. Мои рефлексы сработали быстрее меня, я резко бросил инструмент в умывальник и, закрыв его своей спиной, быстро развернулся к двери. Я и сам не знаю, почему отреагировал так глупо. Виновата атмосфера в отделении, я полагаю, — я стал очень беспокойным, даже сплю плохо, хотя раньше никогда не жаловался на проблемы со сном, ведь по роду деятельности мне приходится полдня дышать нейролептиками.       Это был всего лишь Трагер. На самом деле, я даже не знаю, кого ожидал увидеть, раз испугался так сильно, но увидев его, я испытал облегчение. Он, похоже, тоже был совсем не готов встретить кого-то в подобном месте, потому что, наткнувшись на меня, встал в проходе как вкопанный.       — Ох, — выдохнул я, переводя дыхание, — вы меня напугали.       — Правда? — по-дружески спросил он, приходя в себя. — Я это и собирался сделать. Что ты делаешь здесь?       Я опустил глаза, посмотрев на ведро с грязной водой и швабру. Странный вопрос, конечно: что может делать человек в уборной? Либо использовать ее по прямому назначению, либо наводить в ней порядок, чем я, собственно, и занимался до его внезапного появления.       — Я убираю тут, — подняв голову, произнес я, но почему-то получилось очень неуверенно, будто я извинялся за какой-то совершенный проступок.       Трагер смерил меня оценивающим взглядом и подступил ближе, отчего я вынужден был все-таки отойти в сторону, открывая его взору замечательную картину, которую, в общем, было глупо пытаться скрыть. Тогда же я догадался, что необычного вида инструмент, найденный мной, принадлежит именно ему. Взяв странную штуку в руки, Трагер внимательно осмотрел ее, как будто пытаясь выяснить, не испортил ли я ее ненароком, после чего все-таки перевел свой тяжелый взгляд на меня.       — Что это такое? — спросил я, продолжая разглядывать инструмент в его руках.       — Это — реберные ножницы, — со знанием дела пояснил он, — только очень старые, начала прошлого века. Они, дружище, старше, чем мы с тобой, вместе взятые.       — Это видно, — согласился я, — жуткая штука, конечно. А зачем они вам, если не секрет?       — Ну, с их помощью можно делать… много интересных вещей, — уклончиво ответил Трагер, поворачиваясь ко мне.       — Кусты подстригать, — предложил вариант я.       — Не только кусты, — странным тоном отозвался он, поднеся к моему носу концы лезвий и щелкнув ими пару раз для усиления эффекта.       От мерзкого лязга металла я невольно вздрогнул и отодвинулся: за то недолгое время, что я проработал в «Маунт-Мэссив», подобные шутки стали настолько обыденными для меня, что я уже часто просто не обращаю на них внимания, но все же видеть такой инструмент возле своего лица — малоприятное ощущение.       — Что вы делаете? — спросил я, отодвигаясь, насколько вообще было возможно.       — Знаешь, я в последнее время сильно волнуюсь за тебя, ты стал немного… нервным, — Трагер провел краем лезвия по моей щеке, явно наслаждаясь моментом, — что случилось, дружище? Расскажи мне.       — Уберите от меня это! Мне не смешно, — заявил я и, кое-как увернувшись, поспешил пройти к выходу.       Меньше всего мне хотелось поворачиваться к нему спиной, но, конечно же, я понимал, что это — просто такой странный, извращенный юмор. Трагер может пугать такими действиями пациентов, но я отлично понимал, что в этом случае дальше угроз он не зайдет. Сложившаяся ситуация не пугала меня, но она была на редкость неприятной. Тем не менее, уже стоя в проходе, я решил воспользоваться моментом и задать ему как администратору вопрос, который уже давно не дает мне покоя.       — Я, кстати, хотел спросить у вас, — развернувшись к нему вновь, сказал я, — я периодически нахожу в отделении, то там, то тут, следы крови. Вы не знаете, откуда они могут браться?       — Где? — поинтересовался в ответ Трагер, обводя пол взглядом.       — Сейчас несколько капель было прямо здесь, в этой уборной, на полу, — он посмотрел себе под ноги, — теперь уже ничего нет, я вытер пол, но эти пятна появляются чуть ли не каждый день. Я уверен, что к вечеру их можно будет найти уже в другом месте.       — Покажешь мне в следующий раз, — отозвался Трагер после пары секунд раздумий, после чего я с облегчением покинул уборную.       Практически весь день я только и думаю, что об этом. Даже сейчас, когда я вспоминаю этот неприятный эпизод, мне кажется, что я начинаю вновь ощущать отвратительный холод заточенного лезвия на своем лице. Понятия не имею, зачем Трагеру такой инструмент и где он его достал. Такие ножницы, как он сам выразился, вполне могут стать грозным орудием убийства — хранить такой предмет в отделении, где содержатся психически больные, мягко говоря, неразумно и опасно. Но, судя по тому, как ловко и уверенно Трагер держал его в руках, принадлежит он именно ему и никому другому. Может, он использует этот инструмент, чтобы вселять страх в пациентов, развлекаясь таким образом? Я видел, на что он способен: до сих пор не могу перестать вспоминать, как он жестоко поиздевался над пациентом Глускиным. Что все это значит?»;       22. «Вчерашний инцидент произвел на меня настолько сильное впечатление, что я не мог перестать думать о нем весь остаток дня и даже часть ночи. А когда я все-таки заснул после двух с половиной мучительных часов бессонницы, мне самому, как и нашим пациентам, приснился кошмар: мне снилось, что я бегаю по всему отделению, прячась под койками от Трагера, который искал меня, вооружившись своим жутким инструментом, явно намереваясь заколоть. Первые минут десять после того, как я проснулся, улыбка не покидала мое лицо. Такая несусветная чушь мне еще никогда не снилась!»;       Комментарий: требуется: включить описание данного сна в личное дело пациента Аннапурны и провести его тщательный анализ с целью выявления подсознательных страхов. Анализ снов, видимых без воздействия морфогенетического двигателя, помогает существенно повысить эффективность терапии. В транслируемые для пациента Аннапурны образы внесены следующие корректировки: красный цвет, разбитый кафель, древесина.       23. «…Не могу передать, как я скучаю по дому и своим родным. Самое ужасное в сложившейся ситуации то, что я даже не могу связаться с ними, чтобы дать им знать, что со мной все в порядке!       Мобильная связь на территории комплекса глушится, а для того, чтобы воспользоваться стационарным телефоном, нужно также получать разрешение! Мне в этом разрешении по какой-то неведомой причине было отказано, а на посту даже не стали разъяснять, почему я получил отказ. Это просто не поддается никакому адекватному объяснению, я не вижу ни одной объективной причины запрещать человеку позвонить престарелой матери, чтобы она не волновалась за благополучие единственного сына! Или меня уже взяли на заметку как неблагонадежного?       Конечно, когда я уезжал сюда, я предупредил родных, что, возможно, получится звонить не так часто, как хотелось бы, потому что корпорация «Меркоф» известна на весь мир своими высочайшими стандартами безопасности, в том числе и в отношении сотрудников. Но я даже предположить не мог, что тут все настолько строго, я бы даже сказал, абсурдно строго.       Завтра попытаюсь снова договориться о звонке. Это уже просто беспредел»;       24. «…Я поражаюсь, насколько порой руководящие компанией лица, отвратительно относятся к рядовым сотрудникам. Я сменил не одно место работы за свою жизнь, но с таким ужасным отношением со стороны топ-менеджмента сталкиваюсь впервые. Когда утром, до начала моей смены, я направился в отдел кадров для того, чтобы попытаться все-таки прояснить ситуацию со звонком домой (мне опять отказали), меня с лестницы буквально столкнул тот самый мистер Блэр, перед которым так заискивали другие сотрудники. Я успел только подняться и отряхнуться, а он уже быстрым шагом направлялся прочь, даже не обернувшись посмотреть, что со мной случилось.       — Извиниться не хотите? — крикнул ему вслед я, но он проигнорировал меня и после этого.       Я, конечно, все понимаю. Зачем церемониться с простым санитаром? Компания «Меркоф» — влиятельная и престижная организация, многие люди желали бы работать в ней. Если завтра меня уволят — а я чувствую, что уволить тут может только администрация — на мое место сразу же придет кто-то другой. И все же зачем тогда упоминать заботу о сотрудниках в качестве одной из основных ценностей компании? Я уже жалею, что вообще устроился сюда»;       25. «…Мои конфликты с другими санитарами никак не утихнут. Я слышал о понятии «профессиональная деформация личности», но я также знаю многих людей, которые тоже работают санитарами в различных отделениях психиатрических клиник и которые при этом остаются нормальными понимающими людьми. Да и сам я не являюсь садистом.       Я твердо убежден, что в любой ситуации нужно оставаться, прежде всего, человеком: пациенты, которые содержатся здесь, попали сюда за то, что на свободе совершили какие-то преступления, практически все из них, но это не значит, что мы имеем право издеваться над ними или унижать их достоинство. Ни у кого нет такого права. За все время, что я проработал санитаром, здесь или в другом месте, я ни разу не поднял руку на пациента. Скрутить взбесившегося психически больного, который нападает на окружающих, — одно дело, я даже могу оправдать насилие в целях самозащиты. Но избивать привязанного к койке, беззащитного человека — совсем другое.       Моя смена в этот раз пришлась на ночь. Я только-только успел подняться в отделение, как сразу услышал истошные крики одного из пациентов:       — Вол-рай-дер! ВОЛ-РАЙ-ДЕР!!!       Я привык к громким крикам за все эти годы, но этот «Волрайдер» напрягает меня. Я уже понял, что часть пациентов поклоняется ему как божеству, следуя учению отца Мартина, другая часть — напротив, боится и ненавидит его, опять же как что-то сверхъестественное, вроде духа или демона. Ясно одно, равнодушным он не оставляет никого. Я сам неоднократно слышал, как пациенты между собой обсуждают свои «встречи» с «Волрайдером», один даже жаловался, что не может слышать его голос, из-за чего доктора, якобы, ругаются. Странно это все, иногда мне начинает казаться, что тут скрыто нечто большее, чем просто массовый психоз.       Естественно, я сразу побежал на доносившиеся из второй палаты крики, но то, что я там увидел, оказалось гораздо хуже моих предположений: двое санитаров руками и ногами избивали привязанного к койке пациента-пиромана, который на каждый удар отзывался словом «Волрайдер». Вне себя от накатившей волны гнева я кинулся к этим мерзавцам, оттаскивая их от койки несчастного.       — Да что вы позволяете себе?! — прокричал я, когда они, тяжело дыша, повернулись ко мне. — Как вы смеете вообще? Кто дал вам право поднимать руку на больного человека, кем бы он ни был, да еще и связанного?!       Те двое устало переглянулись.       — Слушай, ты достал уже, — сказал один из них.       — Я достал? — ошарашено переспросил я. — Вы избиваете пациента, и я вас достал?!       — А ты хочешь сказать, что сам никогда этого не делал? — ехидно поинтересовался второй санитар.       — Нет! И никто из санитаров не делал в других клиниках, где я работал до «Маунт-Мэссив»! Вы здесь сами озверели все, от пациентов отличаетесь только тем, что спецодежду носите!       — Ты, похоже, в детском отделении работал до того, — усмехнулся тот.       Я какое-то время просто стоял молча, раздумывая, что можно с ними вообще сделать. Написать на них жалобу? Где гарантия, что она дойдет: мое заявление об увольнении пропало куда-то без следа. Рассказать обо всем администратору? Ну, да… Я и в самом деле не знаю, что можно сделать, чтобы прекратить этот отвратительный беспредел. Такое ощущение, что я один считаю происходящее в клинике чем-то ненормальным.       — Ладно, все равно смена закончена, — прервал мои раздумья первый санитар, — пусть теперь он ломает голову, как его угомонить. Удачи, Аннапурна.       Они окинули меня напоследок недовольным, даже презрительным взглядом и направились к выходу. Я посмотрел еще раз на избитого пиромана: он перестал кричать и молча пялил взгляд в потолок, порой тяжело вздыхая. Немного поразмыслив над происходящим, я тоже отправился в ординаторскую вслед за теми двумя мерзавцами. На месте оказалось всего пять санитаров, ночная смена еще не началась, и многие еще просто не успели подойти. Я поставил стул в центр нашей небольшой комнаты и уселся на него, давая понять остальным, что впереди их ждет нечто малоприятное.       — У меня есть серьезный разговор к вам, — сообщил я, оглядев напряженные лица других санитаров, — и я прошу вас послушать меня без шуток и насмешек, — все замолчали, ожидая, что я скажу, — ответьте мне на вопрос: как вообще это отделение докатилось до такого состояния? Почему к пациентам относятся даже не с безразличием, а с жестокостью? Я работаю санитаром десять лет, сменил по разным причинам три клиники, до того, как устроился сюда, — и нигде, нигде я не сталкивался с подобным бесчеловечным отношением! Я работал в отделении для пациентов с тяжелым наркотическим психозом — даже там я и близко не видел такого отношения! Кто дал вам право относиться к людям подобным образом? Да и кто вообще может дать такое право? Или вы считаете, что раз эти несчастные — а они действительно глубоко несчастны — не могут сами себя обслужить и потому находятся под нашим контролем, значит, над ними можно издеваться, «вершить» их судьбы? Подумайте, до чего вы дошли и чем отличаетесь от пациентов? Ведь они при всех своих болезнях все-таки остаются людьми, у них всех где-то есть семьи, как и у нас.       Я остановился, пробежав глазами по их лицам, чтобы понять, что они думают. Паузой сразу воспользовался один человек:       — Дэвид, ну ты это серьезно? Посмотри на них, какие это люди? Они отбросы общества, самое его дно, куда свет даже не проникает. Здесь никто не лежит случайно: все эти люди, как ты их называешь, попали сюда за различные преступления. Некоторые намеренно симулировали психические расстройства, чтобы не сесть на реальный срок. Зачем их жалеть?       — Никто не говорит о том, чтоб их жалеть, — возразил я, — но зачем мучить? Даже тот факт, что они являются преступниками, не означает, что над ними можно издеваться.       — Не только можно, но и нужно! — с твердой уверенностью сказал другой санитар, тот, который и избивал пиромана. — Они на свободе что только не вытворяли!       — Ты себя слышишь вообще? — с возмущением воскликнул я, даже привстав.       — Думаешь, они от этого здоровее становятся? Да от такого обращения кто угодно озвереет! Любое животное ответит жестокостью на жестокость — это естественная реакция.       Сзади подошел другой санитар, поднесший мне чашку горячего кофе.       — А вот тут ты сам себе противоречишь, Дэвид, — заметил он, — до этого ты говорил, что они остаются людьми.       Я взял чашку из его рук и продолжил:       — Да как вы не понимаете? Нельзя так жить: вы же им уподобляетесь, вы становитесь даже хуже, потому что их поведение можно списать на психические расстройства.       — Ну, а как с ним иначе говорить, когда он орет на все отделение? — возбужденно спросил меня в ответ санитар, избивавший пиромана.       Я попытался что-то возразить, но мне не дал это сделать тот, что заварил кофе.       — Подожди, — обратился он ко мне, — ты не разобрался в ситуации, а уже поднял шум. Он увидел этого Волрайдера, начал вопить, распугал остальных пациентов — как надо реагировать на такое поведение? На него нейролептики не действуют, ты же знаешь.       — Кого увидел? — переспросил я, и все находившиеся в ординаторской переглянулись.       — Неважно, кого, главное, что успокоить его иначе никак нельзя было, — ответил мой собеседник потом, — слушай, вот давай сделаем следующее: ты мне укажешь на любого из них, а я тебе расскажу, за что этот конкретный человек попал в нашу клинику.       — Хорошо, — кивнул я, — что сделал этот пациент, которого сейчас избивали?       — Кто? Пироман? — усмехнувшись, поинтересовался он, и я вынужден был признать, что это — не самый удачный пример.       — Ладно, а за что в таком случае сюда попал Глускин? — я твердо решил не сдаваться.       — Так, Глускин… — проговорил санитар, поднимая глаза вверх, будто пытаясь вспомнить какие-то детали. — Насиловал, убивал и расчленял молодых женщин, пытался заколоть ножом родную мать… Продолжать?       — Тут нет никого, достойного сострадания или даже понимания, Дэвид, — добавил один из двух санитаров, которые до этого молчали, слушая наш диалог, — не пытайся что-то поменять, эта система сложилась тут не вчера. Я работаю в «Маунт-Мэссив» два года, и когда я только пришел в это отделение, тут уже происходило все то, что происходит сейчас. Меня поначалу тоже это немного напрягало, но потом я понял, что иначе просто никак. Это — единственное, чего они достойны.       В общем, ничего я не добился, как всегда. И еще я понял, что разговаривать с ними бесполезно: я один, а их — много, и они будут отстаивать свою точку зрения, потому что твердо убеждены, что не делают ничего предосудительного. Но я дал себе слово, что буду стараться пресекать такие вещи в отношении пациентов.       Есть еще кое-что, что не дает мне покоя, это — проект «Волрайдер». Что-то тут все-таки не так. Все эти странные разговоры, недомолвки… Мне очень интересно, что на самом деле представляет собой этот проект, раз пациенты так одержимы этой идеей. И я это непременно выясню»;