Санитар

      Приложение 3. Выдержки из личных записей бывшего санитара 531920 психиатрического центра «Маунт-Мэссив» Дэвида Аннапурны. Стр.106-113. Для подшивки.       30. «…Мне не дает покоя странное исчезновение пациента с порезами голеней, которого Трагер переместил в подвальное отделение. Об этом человеке по-прежнему нет никаких новостей. До этого из нашего отделения тоже переводили пациентов, но в те разы не было никаких поводов для беспокойства: мужчину со сломанной ногой забрала специализированная медицинская бригада, а про пациента Глускина я периодически слышу от охранников, когда сопровождаю моих подопечных во время прогулок. Видно, он продолжает свои концерты и в другом отделении. Этот же человек словно пропал без вести. О нем никто ничего не знает.       Сегодня я прошелся по первому этажу нашего отделения и даже видел лестницу, ведущую вниз, предположительно, в подвал, но выход на лестничную клетку закрыт на ключ, потому попасть туда не представляется возможным. Где может храниться этот ключ, я не знаю, а даже если бы и знал, заполучить его было бы крайне сложно. Наше отделение, должно быть, самое старое в клинике, потому камеры видеонаблюдения у нас расположены далеко не везде: если бы у меня был ключ от двери, ведущей на лестницу, я смог бы пройти вниз незамеченным. Я понимаю, что, скорее всего, в этом подвале нет абсолютно ничего, но все же моя натура такова, что я не успокоюсь, пока не получу доказательства того, что мои опасения были беспочвенны. Я не могу забыть, как этот пропавший пациент звал меня по имени и молил о помощи, я чувствую себя так, будто отвернулся от человека в тот момент, когда он нуждался во мне. Все, чего я хочу, — просто убедиться, что он в порядке»;       31. «…Мы столкнулись с очередной проблемой: наш новый пациент, которого мы с таким большим трудом искупали позавчера, Фрэнк Манера, отказывается что-либо есть. Вообще говоря, по-человечески я его понимаю: кормят пациентов тут просто отвратительно — не знаю, как быстро я смог бы привыкнуть к такой пище. Довольно сложно объяснить психически больному человеку, да еще и в таком тяжелом состоянии, что другого варианта просто нет и нужно довольствоваться тем, что имеется.       Я пытался разговаривать с ним, но этому человеку еще определенно далеко до выздоровления.       Иногда после разговоров с пациентами я начинаю чувствовать себя ужасно: мы часто, не задумываясь, называем окружающий нас мир дурдомом, но, только работая в подобном месте, начинаешь понимать, насколько несправедливо такое сравнение. Психически больные люди часто гораздо искреннее здоровых, они бывают похожи на маленьких детей, которые могут сказать что-то такое, о чем постесняется или побоится сказать взрослый человек. И порой их слова заставляют задуматься о несправедливости мироустройства лучше, чем призывы газет или красноречивые кадры.       — Скажи мне, почему ты не хочешь ничего есть? — присев на край койки апатично лежавшего Манеры, спросил я.       Криком и руганью в такой ситуации ничего добиться нельзя, лучше поговорить с человеком спокойно. Пациент Манера лежал, не двигаясь и не обращая внимания на меня, но я все же решил попытаться разобраться, в чем дело, пользуясь тем, что остальные сотрудники были отвлечены другими вещами.       — Твой отказ от еды — это протест против чего-то? — продолжил я, смотря на его безучастное лицо. — Или тебе просто не нравится наша еда? Ты же понимаешь, что для нормальной жизнедеятельности человеку необходимо питаться. Если ты не будешь нормально есть, твоему организму будет сложнее справляться с болезнью и для твоего выздоровления потребуется гораздо больше времени.       Он как будто не слышал меня, равнодушно вперив взгляд в потолок, но я прекрасно знаю, что такие пациенты могут выходить из ступора именно от негромких терпеливых объяснений.       — Ты же понимаешь, что мы не можем просто закрыть глаза на то, что ты, наш пациент, отказываешься есть, — проговорил я, — нам придется начать кормить тебя через трубку, а в этой процедуре приятного мало. Давай ты сейчас хоть немного поешь, а потом мы с тобой отправимся на прогулку?       Манера ни на что не реагировал. Честно говоря, я и в самом деле очень хочу, чтобы он хоть немного поел, потому что мне отлично известно, что сделают другие санитары, если их терпение иссякнет. Они попросту изобьют его, свидетелем чего я уже становился.       — Знаешь, мне тоже далеко не все нравится, но я понимаю, что нам часто приходится делать какие-либо вещи, невзирая на наше нежелание, — продолжил свой монолог я, — есть такое понятие как «сила воли»: иногда нужно уметь заставить себя сделать что-то.       Неожиданно пациент Манера повернул голову ко мне, посмотрев на мое лицо своим нездоровым взглядом. Я внутренне обрадовался этому, потому как доселе еще никому не удавалось вывести его из состояния оцепенения.       — Скажи мне, что ты хочешь в данный момент? — поинтересовался я, мне казалось, что помочь такому человеку можно только вниманием.       — Хочу мяса. Я так давно не ел, — медленно проговорил Манера, не сводя с меня глаз.       — Мясо? Но где же я тебе его достану? — спросил в ответ я, и мне стало не по себе.       — Мясо. Оно мое, — словно смакуя это слово, сказал он.       Я поднялся с койки, мне стало так отвратительно на душе: руководство компании относится к этим людям, исключительно как к статьям затрат. Они наверняка считают, что психически больного человека можно ограничить во всем, предоставив ему самую малость, лишь то, что не даст умереть. Я видел, как выглядят и как одеваются наши администраторы — эти люди не считают деньги — в то же время пациенты, на несчастьях которых они наживаются, выглядят и питаются, как нищие. Этот пациент любит мясные блюда, но он никогда их уже не отведает, потому что руководство компании «Меркоф» решило, что ему будет достаточно каши и чая. Такая бесчеловечность омерзительна»;       Комментарий: следует принять во внимание информацию о предпочтениях пациента Манеры, упомянутую в этом отрывке, и внести изменения в транслируемые образы.       32. «…В нашем отделении необходимо заменить половину ламп на втором и третьем этажах: работать в условиях, когда по коридорам приходится перемещаться на ощупь, не очень комфортно, я уже не говорю ничего о влиянии этого полумрака на состояние наших пациентов. Планировка здесь такова, что окна расположены исключительно в палатах, правда и от них толку мало. К такому положению вещей тут все привыкли, и никто совсем не задумывается, что психически больным людям нужны другие условия. Я уже не удивляюсь тому, что все они страдают от кошмаров: их психика наверняка воспринимает все гораздо гротескнее и мрачнее. Что уж тут говорить, мне самому крайне неуютно находиться в нашем отделении. Все здесь как будто специально направлено на создание и поддержание атмосферы отчаяния и ужаса: побитая, исцарапанная колесами инвалидных кресел и каталок плитка на полу, обшарпанные стены, ржавые металлические койки с матрасами, скрипящими от любого прикосновения, перегоревшие лампы на потолке, старая разбитая сантехника в уборных, ужасные портреты на стенах — психически больному человеку, который проводит тут большую часть своего времени, должно быть, кажется, что он уже умер и попал в ад. О каком выздоровлении вообще может идти речь?       В таких условиях я и работаю»;       33. «…Сегодня специально обошел весь первый этаж нашего отделения: я не собираюсь отступать от своей цели. Чувствую, что я просто обязан выяснить, что расположено в подвале. Я ни разу не видел, чтобы туда кто-то спускался или поднимался оттуда, но по вечерам тусклая лампочка на лестничной клетке горит, следовательно, кто-то этим подвалом все-таки пользуется.       У нас в ординаторской на третьем этаже хранятся ключи: я проверил их все — ни один ключ, к сожалению, не подходит к нужной мне двери. Меня уже даже начинает посещать мысль о том, что стоит поискать другой способ пробраться в подвал. Сдаваться я не собираюсь. С улицы туда тоже никак не пробраться: к сожалению, все двери заперты на замки. Может быть, попасть вниз можно через кухню или столовую: в следующий раз, когда останусь на ночную смену, попробую осмотреть там все. Может, найду какие-нибудь зацепки»;       34. Комментарий: 13 августа 2013 года мистеру Аннапурне был объявлен выговор с занесением в личное дело. Причиной послужила драка с санитаром 531901 (См. отчет о происшествии №04 от 13.08.13). Копия объяснительной записки, составленной мистером Аннапурной, представлена в приложении 5.       «…Иногда мне становится стыдно от осознания того, что я человек. Именно так. Утром я немного опоздал к началу смены, так как в очередной раз безуспешно пытался добиться разрешения позвонить домой. Когда я поднялся в наше отделение, мое внимание сразу привлек какой-то непонятный шум, смех и нечто, похожее на рычание, доносившееся из второй палаты. Ни одного санитара в коридорах не было. Я почувствовал, как внутри моей груди словно что-то сжалось: я сразу догадался, что все они, скорее всего, в очередной раз заняты тем, что насмехаются над кем-то из пациентов или, еще хуже, бьют его. Вне себя от негодования, я побежал на эти звуки, не зная, к чему готовить себя морально. То, что я увидел, надолго отложилось в моей памяти: собственно говоря, я никогда ранее не видел таких изощренных издевательств над человеком…       На своей койке, как обычно, лежал привязанный пациент Манера, а вокруг него столпились чуть ли не все санитары, работающие в отделении, которые сейчас громко смеялись и возбужденно обсуждали что-то между собой. Манера дергался и вырывался изо всех сил, при этом производя звуки, напоминавшие то ли рев медведя, то ли рычание волка. Ничего не понимая, я подступил поближе, пытаясь разобраться, что там творится. Но даже смотря на происходящее, я не сразу осознал, что они все делают.       Один из санитаров, мерзавец, который уже неоднократно на моих глазах избивал пациентов, в частности, пиромана и Глускина, в этот раз зашел еще дальше. Я совершенно без задних мыслей сообщил ему пару дней назад, что пациент Манера очень хотел бы поесть какое-нибудь мясное блюдо, но мне и в страшном сне не могло привидеться то, что он сделает! В тот момент этот санитар склонился над лежавшим на фиксации Манерой и держал над его головой говяжий стейк, от одного вида которого последний приходил в состояние настоящего безумия, рыча, воя и пытаясь как-то ухватить мясо ртом. Подонок держал стейк на такой высоте, где Манера просто физически не мог достать его, но больная психика пациента не осознавала, что над ним только издеваются: он выгибался, пытался освободить руки, иногда в бешенстве выкрикивал слова «мясо» и «накорми меня». Санитары еле держались на ногах от хохота, один даже снимал происходящее на камеру мобильного телефона. В этот момент Манера был больше похож на дикого зверя, нежели на человека, но издевавшиеся над ним санитары были похожи на людей еще меньше…       В полной прострации от происходящего, я медленно подошел еще ближе, и тогда на меня, наконец, обратили внимание. Часть санитаров моментально утихла, некоторые даже отошли чуть в сторону.       — О, явился наш правозащитник! — мерзко рассмеялся тот, что и затеял это отвратительное действо. — Как дела, Аннапурна?       Ничего не ответив, я с размаху ударил его кулаком в челюсть, отчего он зашатался, с трудом удержавшись на ногах.       — Эй, ты что творишь?! — донеслось до меня откуда-то сбоку, но я уже не обращал ни на что внимания.       Я просто хотел проучить этого подлого мерзавца, которого даже язык не поворачивается назвать человеком.       — Ну за это ты сейчас ответишь! — вытерев кровь с рассеченной губы, он бросился на меня.       Нас буквально растащили в разные стороны остальные санитары.       — Вы что, с ума посходили? — пытаясь отрезвить нас, заявил старший смены, обращаясь в первую очередь ко мне. — Здесь же камеры! Вас же сейчас обоих охрана заберет!       Он оказался прав: через минут пять в отделение нагрянули шесть человек охраны, все злые и настроенные крайне воинственно. Собственно говоря, я уже давно смекнул, что эти камеры предназначены для того, чтобы следить за нами, а не за пациентами.       — Ну-ка пошли! — бесцеремонно взяв меня под руку, скомандовал один.       — Почему вы не прибегаете, когда они пациентов избивают?! — в гневе прокричал я.       — Поговори еще тут у меня, ублюдок! — толкнул меня в спину другой.       Второго санитара тоже увели, правда, с куда большим уважением, нежели меня. Когда мы выходили из палаты, один из пациентов тихим голосом сказал мне вслед:       — Молись Волрайдеру.       А дальше меня вновь привели в уже ставшую знакомой комнату на первом этаже административного блока, усадив, как и в прошлый раз, на стул. Того санитара, которого я ударил, повели в какое-то другое место, хотя я очень рассчитывал на очную ставку.       — Ты, я вижу, опять взялся за старое, — с поддельным сожалением начал один из охранников, в то время как второй дежурил около меня, покручивая в руках полицейскую дубинку, а третий оставался возле двери, — мы ведь предупреждали тебя, искренне советовали тебе вести себя прилично. Я думал, ты умный парень, Аннапурна, думал, до тебя дойдет с первого раза. А ты, выходит, либо очень глупый, либо очень упрямый, что, в общем-то, одинаково плохо для тебя.       — Почему вы не спросите, за что я ударил его? — с возмущением выпалил я. — Этот подонок издевался над пациентом в изощренной форме, это происходит уже не в первый раз — я что, должен просто мимо проходить?       — Заткнись! Открывать рот будешь, если тебе зададут вопрос! — рявкнул прямо мне на ухо стоявший возле меня охранник.       Такое хамство со стороны сотрудников службы охраны меня уже даже не удивляет. Далее я изложил им свою позицию, они же периодически вставляли оскорбительные реплики в мой рассказ, чем немало задевали меня. Хуже всего то, что в той ситуации, в которой я оказался, мне и в самом деле нужно было следить за своими словами: почему-то я почти не сомневался, что они вполне могли избить меня в случае неповиновения.       После всего меня заставили написать объяснительную записку на имя администратора. Когда я закончил писать, один из охранников взял ее.       — Смотрите-ка, что он намалевал! — презрительно бросил он, прочитав первые строчки. — Почитать — так он вообще не виноват!       После этих слов он принялся зачитывать то, что я написал, вслух, явно насмехаясь надо мной.       — Да что вы позволяете себе? — потеряв терпение, я встал со стула, но другой охранник грубо швырнул меня обратно.       — А ну сел! Тебе не разрешали вставать, кусок дерьма! — оскалился он.       Я ничего не мог поделать, мне оставалось только молча выносить все это. В какой-то момент я опять не выдержал:       — Я подавал заявление об увольнении, на которое до сих пор нет ответа! Почему мне не ответили? Я не хочу тут больше работать. Я не собираюсь выполнять ваши требования!       — А ты, дружок, БУДЕШЬ выполнять наши требования, независимо от того, нравятся они тебе или нет, потому что в противном случае ты будешь бедный, — угрожающе ответили мне.       — Вы мне угрожаете? — поинтересовался я.       — Ну вот видишь, не такой-то ты и глупый, — они только рассмеялись в ответ.       Этот кошмар закончился только к обеду, причем весьма неприятно для меня. Я плелся обратно в отделение в крайне подавленном состоянии, мне не хотелось никого видеть, ни пациентов, ни тем более других сотрудников. Когда я вернулся, другие санитары несколько сторонились меня: видимо, я показал им, на что способен, если меня действительно разозлить. О своем поступке я не жалею ни капли: может, хоть это заставит их задуматься над своим гнусным поведением. Я никогда не был сторонником силовых методов, но бывают ситуации, где заставить человека задуматься можно только так. Если потребуется, я сделаю это снова. Всего лишь один санитар полушутя поинтересовался у меня:       — Как все прошло?       — Да никак, — раздраженно отмахнулся я, а затем, после паузы добавил, — влепили выговор в личное дело. Теперь еще на месяц как минимум тут застрял.       В ответ я услышал только смешок, как и всегда, — ни на что другое я и не рассчитывал. Уже позже, через пару часов, я опять столкнулся с тем мерзавцем, что издевался над пациентом Манерой.       — Я тебе это припомню, Аннапурна, — мрачным тоном сказал он мне, отворачиваясь и уходя прочь.       — Только попробуй еще раз тронуть кого-то из пациентов, — ответил я, смотря ему вслед. Испугать меня надумал, подонок. Настроение у меня сейчас отвратительное, я даже не хочу выходить из своей комнаты — может, перед самым сном схожу на улицу и погуляю по территории клиники в одиночку. Я уже физически не могу находиться в этом месте, теперь же придется терпеть еще месяц как минимум.       Это не психиатрическая клиника, это — дурдом какой-то!»