Санитар

      Приложение 3. Выдержки из личных записей бывшего санитара 531920 психиатрического центра «Маунт-Мэссив» Дэвида Аннапурны. Стр.115-123. Для подшивки.       35. «…Неоднократно убеждаюсь уже, что вина за ужасное эмоциональное состояние наших пациентов целиком и полностью лежит на персонале клиники. В предыдущих клиниках, где я работал до «Маунт-Мэссив», пациентам старались находить какие-то занятия по душе, вырабатывать у них увлечения, хобби, что, между прочим, в немалой степени сказывалось положительно на их выздоровлении. Здесь же они забыты, о них вспоминают лишь тогда, когда приходит время терапии.       Я часто разговариваю с пациентом-пироманом. Этот человек вызывает во мне смешанные чувства: с одной стороны, я понимаю, что он совершил немало бед и даже зла за свою жизнь до того, как угодил сюда, но, с другой стороны, я ему порой сочувствую, потому что вижу, что зло это он совершал не намеренно, а по причине своих психических отклонений. Сегодня утром в столовой я спросил у него:       — А все-таки, чем ты занимался до того, как тебя положили сюда?       Я пытаюсь как-то отвлечь этого человека от мрачных, депрессивных мыслей, но не уверен, что поступаю правильно, вызывая у него воспоминания о прошлом. По этой причине нам и запрещено разговаривать с пациентами о таких вещах.       — Это уже не имеет значения. «Меркоф» отняли у меня все, — горестно посмотрел на меня пироман, откладывая в сторону пустую тарелку.       — Все? Ты поел? Открой рот. Подними язык. Хорошо, тогда пошли, — сказал я ему, но он покачал головой.       — Подожди. Давай посидим тут еще пару минут, Дэвид. Я так не хочу туда возвращаться… Пожалуйста, — умоляюще попросил меня он.       — Хорошо, давай посидим еще пару минут, — кивнул я.       Иногда мне бывает по-человечески жаль этих несчастных, особенно когда они искренне просят что-либо. За все года работы в качестве санитара я уже научился различать, когда пациенты говорят искренне, честно, а когда — просто «давят на жалость», что называется. Пироман всегда говорит то, что чувствует. Может быть, эта его патологическая честность и привела к развитию депрессивного синдрома.       — Чем ты планируешь заняться, когда выйдешь отсюда? — спросил я, все пытаясь его разговорить.       — Я не выйду, — апатично ответил мой подопечный, — они выжмут из меня все, а потом просто избавятся от меня, потому что никому нет дела до какого-то жалкого психопата.       — Не надо так говорить, — склонил голову я, — когда ты излечишься, тебя выпишут и ты заживешь нормальной жизнью. У тебя есть какие-то увлечения? Отец Мартин, к примеру, любит рисовать.       — У меня уже нет никаких увлечений, — проговорил пироман, сокрушенно опуская голову, — для этого нужны силы, а мои уходят только на Волрайдера. Я хочу его слышать, но даже это у меня получается плохо…       Практически все разговоры у него рано или поздно сводятся к проекту «Волрайдер», что неизменно вызывает замыкание в себе. Я как раз пытался избежать этого, потому спрашивать про проект в этот раз не стал. К слову, я все же убеждаюсь, что тут что-то не так. Если представится повод, я спрошу у старших сотрудников нашего отделения напрямую, чем на самом деле занимается тут компания.       — А чем ты увлекался раньше? — спросил я, уводя разговор в другое русло.       — Я играл на гитаре, — после паузы негромко ответил пироман.       — А сейчас сыграть сможешь? — поинтересовался я, отмечая про себя, что он уже, похоже, совсем принял меня, раз ответил на этот мой вопрос.       — Не знаю… Я давно не пробовал, — вздохнул он, — и для кого мне тут играть?       — Я уверен, что остальные пациенты с удовольствием тебя послушают, — заверил его я, — да и мы тоже. Устроим в отделении твой концерт, как ты на это смотришь?       — Ты просто дразнишь меня, — тихо отозвался пироман, поднимая голову, чтобы посмотреть мне в глаза.       — Вовсе нет, — сказал я, — давай, пошли. Сейчас вернемся в отделение, и ты нам что-нибудь исполнишь.       Я отвел его обратно в палату, а затем, предупредив остальных санитаров, что мне нужно отойти на несколько минут, направился в зону отдыха, где точно имеется как минимум одна акустическая гитара. Отыскать ее было несложно, потому назад я вернулся уже с ней.       — Ты зачем это принес? — спросили меня другие санитары, когда я прошел через ординаторскую.       — Идемте. Сами послушаете, — предложил я им, и несколько человек проследовали за мной, заинтересовавшись моим предложением.       Пироман, скорее всего, не ожидал, что я сдержу свое обещание, потому первое время смотрел на гитару, которую я ему принес, с недоумением, не зная, как реагировать на происходящее. Зато остальные пациенты заметно оживились — для нашего мрачного отделения гитара была слишком уж непривычным зрелищем — санитары, напротив, в какой-то момент заволновались.       — Если придет Трагер, сам будешь ему объяснять, что тут творится. Лично я не собираюсь даже светиться рядом, — предупредил меня старший смены, разворачиваясь и выходя из палаты.       — А разве я делаю что-то запрещенное? — не понял я.       — Дурака ты валяешь — вот что ты делаешь, — бросил мне тот уже из коридора.       Им всем безразлично, в каких условиях содержатся пациенты. У этих людей нет ни капли понимания.       — Давай, сыграй нам что-нибудь, — обратился я к сидевшему в полной растерянности пироману, вручив ему гитару.       Тот взял ее, усевшись поудобнее и, видимо, вспоминая забытые движения, а затем потрогал струны, проверяя, правильно ли настроен инструмент. Остальные пациенты, находившиеся в палате, затихли, ожидая его выступления. Немного поколебавшись, пироман сначала неуверенно провел по струнам пару раз, а затем, поймав какое-то вдохновение, исполнил нам песню Элвиса Пресли. Сказать, что я был поражен, — значит не сказать ничего!       Я настолько привык к тому, что пироман почти всегда замкнут в себе, рассуждая только о несправедливости мироустройства, что в этой ситуации он предстал передо мной совершенно иным человеком, у которого некогда была нормальная жизнь, интересы, желания и стремления. У него оказался довольно приятный мелодичный голос, что поначалу я даже не заметил из-за его частых нервных срывов. Когда он только начал петь, я невольно улыбнулся: все происходящее было настолько непривычным для мрачного мужского отделения, что я на какое-то мгновение сам задумался, что даже тут можно все изменить к лучшему, если постараться. В этом незатейливом исполнении было что-то такое жизнерадостное и доброе, что я никогда не сказал бы, что наш пироман на это способен. Создавалось впечатление, что мы сидим где-нибудь на природе у костра, а не в палате психиатрической клиники. Я обернулся сперва к стоявшим у входа другим санитарам, которые невольно начали качать головой в такт игре пиромана, затем посмотрел на обычно испуганного пациента, на краю койки которого я сидел и который сейчас заворожено слушал своего соседа. Я и сам через какое-то время начал выстукивать ритм ногой. Пироман, который вначале чувствовал себя не слишком уверенно, разыгрался и на радость своим слушателям начал петь еще громче и выразительнее. Когда он закончил, в палате не осталось ни одного человека, кто не улыбался бы: самый депрессивный пациент нашего отделения подарил нам всем такой заряд бодрости, что к такому мы оказались не готовы. Я начал аплодировать первый, после чего моему примеру последовали двое других санитаров. Подняв голову, пироман смущенно улыбнулся — это был первый раз за все время, что я знаком с ним, когда на его лице появилась улыбка.       — Молодец! — похвалил его я, одновременно делая ему рукой знак утереть слюну с щеки. — Посмотрите, какие талантливые люди проживают в нашей клинике!       — Хватит уже дурью маяться! — услышал я голос старшего смены, который затем сам показался в палате. — Это безответственно! Сейчас доктора придут сюда, и мне из-за тебя и твоих выходок попадет!       — Да что не так вообще? — повторил свой вопрос я, не понимая, что он от меня хочет.       — А как ты сам думаешь?! — прикрикнул на меня тот. — Сейчас его повезут к морфогенетическому двигателю и выяснится, что прогресс за полгода отброшен назад, потому что, видите ли, какой-то санитар дал ему побренчать на гитаре!       Я даже не успел ничего толком сообразить: пироман вдруг, скорее всего, от его слов, вскочил, отшвырнул в сторону инструмент и с безумным криком побежал к дверям, растолкав утративших бдительность санитаров. Его удалось поймать и скрутить только возле лифта, но для того, чтобы привести назад и уложить на койку, потребовалось еще два человека. В результате мы опять вернулись к тому, с чего начинали.       Гитару старший смены отобрал и запретил мне или кому-то еще приносить что-либо подобное в отделение. Я пытался объяснить ему мои намерения, но он и слушать меня не стал. Под конец вообще бросил фразу, которая возмутила меня:       — Ты самый проблемный работник за последние несколько лет. Продолжай в том же духе, если хочешь пополнить ряды пациентов.       Как это понимать?»;       Комментарий: пользуясь случаем, напоминаю сотрудникам всех рангов, что для успешной реакции морфогенетического кондиционирования подопытные должны находиться в состоянии постоянного страха и испытывать исключительно отрицательные эмоции. Даже кратковременные нарушения этих условий могут поставить под угрозу эффективность проводимой ранее терапии. Настоятельно прошу администраторов всех отделений впредь не допускать повторения событий, описанных в данном отрывке. Р. Вернике.       36. «…Они все от меня что-то скрывают. Я не понимаю. Здесь происходит что-то странное. Все-таки тотальный институт — это не всегда благо: законы морали и общества вырабатывались столетиями, если не тысячелетиями, а создать искусственные заменители для них невозможно.       Я уже не один раз слышал от различных сотрудников слова и выражения, значения которых я не понимаю. «Волрайдер», морфогенетический двигатель, кондиционирование… Я не обладаю медицинским образованием даже на уровне медбрата или парамедика, но мой опыт работы в психиатрических клиниках — это уже не год и не два. Я не знаю подобных методик лечения, нигде ни с чем подобным я не сталкивался.       Я пытался сегодня расспросить других сотрудников отделения обо всем этом, но ничего толком не смог выяснить. Они мне не доверяют. Мои отношения с остальными санитарами остаются прохладными, и после драки они только ухудшились. Меня это не сильно волнует: я не жалею о своих действиях, особенно учитывая тот факт, что пока что никто из них ни разу больше не поднимал руку на пациентов. Но я так и не стал своим для них.       — Расскажите мне все-таки, что такое «Волрайдер»? — спросил я, когда все мы собрались в ординаторской.       Была середина ночной смены, и пациенты, наконец, более или менее успокоились.       — Хочешь приобщиться к местной религии? Это тебе не к нам, а к Арчимбоду, — холодно ответил мне один из санитаров, качаясь на стуле.       — Это — не ответ, — заметил я, пристально смотря на него.       — А что ты хочешь, чтоб я ответил? — переспросил тот со скучающим видом.       — Вообще-то обсуждать такие темы запрещено, — обратился ко мне другой санитар, но затем все же продолжил, — пациенты поклоняются этому Волрайдеру, не все, конечно, но большая их часть. Он у них является чем-то вроде божества.       — Я не об этом, — прервал его я, усаживаясь на край стола, — что такое проект «Волрайдер»?       Я не мог не заметить, как все находившиеся в комнате занервничали: кто-то спешно отвел глаза, кто-то начал стучать пальцами по поверхности стола, кто-то просто вздрогнул.       — Слышал выражение «меньше знаешь — крепче спишь»? Здесь это следует воспринимать буквально, — прервал повисшее молчание крепкий человек средних лет, стоявший возле стены.       — Я имею право знать, чем занимаюсь, — серьезно отозвался я, скосив взгляд на него.       — Да ты жить всем мешаешь, — с презрением сказал еще один санитар, даже не удостоив меня взглядом.       — Жить мешаю, значит, да? — протянул я — я был бы рад вообще не знать этих людей. — Знаешь, мне все равно, какую оценку ты даешь моим действиям: у меня есть моральные принципы и убеждения, в отличие от тебя. И мне не безразлично, в каком состоянии находятся люди, зависящие от меня. А теперь я все-таки хочу услышать ответ на свой вопрос.       Некоторые санитары невесело усмехнулись. Качавшийся на стуле повернулся к сидевшему рядом и скучающе спросил:       — Спорим на полтинник, что он больше трех месяцев тут не продержится? Тот оценивающе оглядел меня и, пожав плечами, ответил:       — Ну давай.       Это просто омерзительно. Я уже это писал, но напишу снова: я никогда за всю свою жизнь не попадал еще в такой отвратительный коллектив, коллектив людей, напрочь лишенных таких элементарных понятий как совесть, уважение, сознательность. Это все происходит от безнаказанности: санитары понимают, что им ничего не грозит за избиение беззащитных пациентов, потому что никто даже не узнает об этом факте! Администрация в упор не замечает рядовых сотрудников, относясь к нам даже не как к животным, а как к активу, без которого вроде компания и функционировать не сможет, но который также заслуживает не больше внимания, чем, допустим, компьютер или автомобиль. Если зайти еще дальше, можно предположить, что пациентам при таком подходе скоро отведут роль материала в производстве!       — Так и будете строить из себя идиотов? — поинтересовался я, начиная терять самообладание. — Или кто-то все-таки ответит мне, что такое «Волрайдер»?       — Да что ты привязался-то? — спросил в ответ тот санитар, что стоял возле стены. — Мы и сами толком не знаем, что такое «Волрайдер», нам и знать, по большому счету, не положено. Этим доктора занимаются, а нас это интересовать даже не должно.       — Вы знаете явно больше, чем я.       — Да ничего мы не знаем! — выпалил тот. — Это так… догадки только. «Волрайдер» — это научный проект, которым занимается на базе клиники компания «Меркоф». Что-то там они изучают, кондиционирование какое-то. Этими вещами лучше не интересоваться, но если тебе так уж важно узнать об этом подробнее, спроси у кого-то из администрации, но потом пеняй на себя. Если есть голова на плечах, просто не думай об этом: тебе платят не за то, чтобы ты нос совал, куда не следует.       Я до сего дня был твердо убежден, что «Волрайдер» — благотворительный проект, а не научный. Теперь я вообще не понимаю, почему пациенты относятся к нему как к чему-то материальному. Все мои предыдущие предположения в один момент рассыпались в прах.       — А для чего им в таком случае тут психически больные, если они занимаются наукой? — спросил я, совсем запутавшись в этой странной ситуации.       Но ответить мне никто не успел: из коридора в ординаторскую высунул голову непонятно зачем пришедший Трагер.       — Опять расселись, сачки?! — в бешенстве заорал он, отчего все испуганно повскакивали. — Почему в палатах никого нет?! А ну, марш работать!       А ему-то чего не спится по ночам, не понимаю… Мы все с понурым видом поплелись в коридор, невольно ускоряя шаг, проходя мимо Трагера. Мне почему-то показалось, что на меня он посмотрел с особенной злостью, впрочем, я не удивлюсь, если это действительно было так: кажется, в этом отделении меня ненавидят все сотрудники, без исключений. Один из санитаров, покосившись на Трагера, но уже отойдя подальше, тихо и недовольно сказал:       — Достал! Шел бы в свой подвал лучше.       Другой, тот, который поспорил, что я смогу продержаться тут дольше трех месяцев, издевательски похлопал меня по плечу со словами:       — Смотри не подведи меня, Дэвид. Я на тебя поставил.       Этой ночью я уже не рискнул спускаться вниз, чтобы попытаться пробраться в подвал, но следующей ночью я обязательно это сделаю. Меня уже начинает всерьез заботить то, что тут происходит»;       Комментарий: служебная проверка по факту распространения информации повышенной секретности среди сотрудников мужского отделения, не имеющих требуемого уровня допуска, проведена.       37. «…У меня появилась идея, как можно попасть в подвал. Дверь, ведущая на лестницу, всегда закрыта, но на кухне есть специализированный кухонный лифт, предназначенный для доставки мешков с продуктами как раз с подвального уровня. Этот лифт достаточно вместителен, чтобы в него мог влезть человек. Расположен он тоже довольно удачно: камер видеонаблюдения поблизости нет. По идее, чисто гипотетически, если ночью, когда на кухне никого не будет, я спущусь на этом лифте вниз, можно будет отыскать это «подвальное отделение», не привлекая к себе внимания. Но это только гипотетически: как получится на самом деле, я не знаю. В любом случае, я готов потратить пару часов своего заслуженного отдыха, если это поможет мне выяснить судьбу пропавшего пациента»;       38. «Похоже, придется отказаться от затеи с кухонным лифтом. Я только что чуть не попался! Будь он неладен, этот Трагер! Что за привычка такая — шляться по ночам!       В этот раз моя смена пришлась на день, потому, чтобы не терять времени, ближе к полуночи я вернулся в отделение с четким намерением попасть уже, наконец, в этот проклятый подвал. Поначалу все складывалось почти идеально: я незаметно пробрался на первый этаж нашего отделения и проследовал на кухню. Внутри никого не было, как я и рассчитывал, — лучшего случая могло и не представиться. Я все-таки для начала еще раз сходил к лестнице, чтобы убедиться, что дверь заперта, затем вернулся к кухонному лифту, остановившись перед ним в нерешительности. Залезть-то в него я мог без труда, хотя и пришлось бы потесниться, но проблема заключалась в том, что, сидя внутри, я не смог бы дотянуться до кнопки. Мне потребовалось бы что-то длинное, вроде палки, желательно изогнутой, чтобы нажать на кнопку, но где взять нужный предмет, я понятия не имел. Вот так я и стоял, ломая голову над тем, что можно сделать, совершенно не заботясь о том, что происходит у меня за спиной. Внезапно прямо у себя над ухом я услышал громкий возглас:       — ДРУЖИЩЕ!!!       Это было настолько неожиданно, что я неописуемо перепугался, даже подскочив на месте. Внутри меня все сжалось: душа, что называется, ушла в пятки. Я резко обернулся, взявшись за сердце, только чтоб увидеть перед собой довольно смеющегося Трагера.       Как он подобрался ко мне так незаметно, осталось загадкой для меня. Я измученно выдохнул, посмотрев в сторону.       — Боже… — протянул я, вновь обращая взгляд к нему, — зачем вы пугаете?       — Что ты здесь делаешь? — вопросительно кивнул мне Трагер.       В этот момент до меня дошло, что ситуация складывается явно не в мою пользу: в принципе, мне не запрещено находиться в этом месте, даже в такое время, но нормального объяснения причины своего ночного визита в отделение на случай, если произойдет что-то подобное, я не заготовил. Врать так, чтобы мне поверили, я не умею, но, естественно, правду говорить тоже нельзя было. Я опустил голову, не зная, что ответить, словно он поймал меня за руку на чем-то ужасном.       — Я… Мне что-то не спится совсем… Я решил выйти, пройтись… чтобы сон нагнать, — запинаясь, страшно неуверенно проговорил я, не смотря на него.       Я догадываюсь, как глупо это звучало. Ну почему я не сказал что-то другое?!       — А чего тебе не спится? — по-дружески поинтересовался Трагер, продолжая пялиться на меня, отчего я чувствовал себя еще неувереннее.       — У меня… бывает такое, — отозвался я, наконец решившись взглянуть на него, — но вы не беспокойтесь, я уже как раз собирался идти назад. Со мной все будет в порядке.       — Точно? — Трагер осмотрел меня с ног до головы, явно раздумывая, к чему еще можно прицепиться. — Может, я могу тебе чем-то… помочь?       — Нет-нет, — спешно покачал головой я, — спасибо. Все хорошо.       Я уже вознамерился уходить, но он все никак не собирался оставлять меня в покое. Вообще говоря, этот Трагер — просто живое воплощение всего, что мне неприятно в людях, лучше бы я его совсем не знал. Разговаривать с нашими пациентами, при всех их странностях и отклонениях, в десятки раз приятнее, чем с ним.       — А давай пройдемся с тобой, а? — вскинув брови, притворно мягким тоном предложил он. — Расскажешь мне о себе побольше, я знаю одно место, где мы сможем спокойно поговорить.       Я не стал бы ему ничего о себе рассказывать даже при других обстоятельствах: меня порой ужасно раздражает эта его фамильярная манера разговора. Я чувствую себя неловко, скованно от этого.       — Нет, простите, но я лучше пойду. Правда, — поспешил ответить я, чтобы он еще что-то не придумал, — спокойной ночи.       А дальше я, не оборачиваясь, быстрым шагом пошел прочь, моля все высшие силы, чтоб на этом все закончилось. Мне остается только строить догадки, понял ли он истинную причину моего нахождения в отделении в такой поздний час. В любом случае к кухонному лифту теперь лучше даже не подходить. Придется искать другой способ, хотя я уже ума не приложу, что еще можно придумать»;