Тоска

      Широ перебирает пальцами, постукивая по шершавому бортику сиденья. Шёл, кажется, час четвёртый, а облака всё не кончаются, обволакивая невесомым пухом крылья частного самолёта. Время длится чертовски утомительно, и экзорцист, кажется, почти набил на пальцах мозоли этими постукиваниями от скуки. Тяжёлый вздох — считать минуты надоело, и взглядом святой отец слегка косится на соседа, очерчивая знакомый причудливый и нелепый костюм сверху и донизу. Усмехается, возвращая скучающий взгляд в небесную перину, и подпирает рукой голову, укрывая в облаках броские идеи и умыслы. Хмыкает, твердя вполголоса всё так же в никуда, делая вид, что бурчит сам себе под нос. — Надеюсь, в этой развалюхе достаточно плотные стены. — Ворчит, за ладонью скрывая ухмылку. — Закурить в уборной ты всё равно не сможешь, Фудзимото. — Безразлично отвечает демон, прервав чужие мысли вслух. — Датчики.       Мефистофель расположился с удобством, похоже, совсем не заботясь о развлечениях. За последние три часа довольствуется уже вторым бокалом шампанского — одной из многих привычных привилегий бизнес-класса. Карманные мониторы выключены, из соседнего зала доносятся монотонные бормотания, а на сиденье слева — тихий храп единственного, кто не скучает, витая в облаках и в прямом, и в переносном. — Они ни к чему. Главное, чтобы стены не пропускали стоны. — Священник снова косится, одаривая жертву очаровательной и добивающей улыбкой.       И собеседник тут же давится. Плавные движения сводятся в дёрганные, он почти подскакивает, поворачиваясь торсом к партнёру, шевеля губами, но так и не находясь в ответе. Сводит колени поплотнее вместе и слегка, совсем слегка, краснеет. — Через десять минут заходи. Если, конечно, тебе не покажется более интересным просто сидеть и пить воду с газами, поданную как нормальный алкоголь. — Тихо шепчет над самым ухом, неторопливо поднявшись с места, и самодовольно смеётся, умело пряча обратно хищную улыбку.       Экзорцист удаляется, оставляя демона один на один со своими мыслями и совестным стыдным выбором. Но и думать не приходится — Мефисто сразу после ухода друга заливается краской, прикрывая от коллег лицо, хоть те даже не смотрят, ведь знает, что как бы то ни было, но через десять минут час в час окажется у двери в уборную.       И спустя мгновение будет вжат в стену. Грубо, тесно, резко. В ожидании время длится куда дольше, и одному Богу известно, как же и без того притомившийся святой отец скучал эти несчастные десять минут. Коленом упирается между ног, выманивая из чужой груди тихий сладкий стон, пока демон тяжело дышит, перенимая жаркий поцелуй, почти задыхается, хватаясь за чёрный шёлк в попытках придержать любовника за плечи, чтобы хоть чуть контролировать ситуацию. Тщетно. Крепкие руки проходятся по контурам худого и аккуратного тела, Широ тянет к себе за талию, с силой смыкая пальцы на пояснице, жадно глотая дьявольские вздохи и осторожно пробираясь под искусные одежды, бессовестно лапая. И тот поддаётся. Даже слишком. Дурман окручивает голову, и Самаэль несдержанно хватается за чужие одежды, нахмурив брови, и с силой тащит вбок, усаживая экзорциста на санузел, а сам размещается на бёдрах, всё же обретая хотя бы мнимый контроль. Но и то лишь до тех пор, пока с наглости партнёр не сожмёт чёртову ягодицу, пробравшись даже под тонкое нижнее бельё. Демон гневливо фыркает и уже тянется за чужой рукой, но срывается на жалобный стон, когда любовник грубо прикусывает острое ушко, неторопливо стаскивая шарф в горошек, а за ним покушаясь и на лиловые брюки под тон чудному образу. Бледная тонкая шея украшается жаркими поцелуями, и низ одежды вскоре отлетает в сторону сразу вместе с бельём. Мозолистые пальцы добираются до самых чувствительных зон, и Мефистофель тихо стонет в чужие губы, дрогнув. Фудзимото недовольно цыкает, слегка скалясь. — Мне нужно всё целиком, — томно шепчет, сжимая руки на тонкой талии. — Снимай.       Дьявол слушается. Ворчит, брезгует, торопится, гневно рыкнув, но слушается. Небрежно скидывает белый пиджак, рвано и судорожно, словно назло, расправляется с пуговицами на рубашке, отбрасывая к ненужным тряпкам. Трепещет. Жмётся ближе, желая как можно быстрее выхватить заслуженный поцелуй, несдержанно ёрзая и сминая ткань рясы, и Широ не может упустить момента. Дразнит, целуя предельно нежно. Невинно, приторно сладко. Излишне ласково гладит изогнутый серпом короткий белоснежный хвост, хихикая. Убавляет пыл, разожжённый им же ранее, путая и играясь с любовником, чтобы поскорее извлечь из дальнего кармана небольшой флакон. И едва чёртово недовольство перетекает в покусанные от жажды губы, жертва подскакивает и сжимается, чувствуя что-то холодное и мокрое у самых нежных мест, и дрожит, прикрыв глаза. Горбится, всхлипывает, то и дело переминаясь, извивается от грубых пальцев, только скользнувших внутрь, в поцелуи зарывает глухие стоны, с излюбленной привычки царапая седой загривок. Хочет. — Достаточно. — Жжёт губы интимным шёпотом, бесстыдно уложив ладонь прямо на пах партнёру.       Священник только тихо хмыкает, по-змеиному ухмыляясь. — Тогда пора немного сменить обстановку. — Секундное недоумение даёт экзорцисту фору, и тот подскакивает, подхватив за талию демона. Пара шагов, и тот уже вжат поясницей в холодный и гладкий мрамор квадратной тёсаной раковины, запястьями же к самому зеркалу, любуясь ненасытным «я». За спиной шелестит одежда, и потерянное адское отродье только бегает глазами, опешив и не сильно радуясь собственному отражению, будто годами до этого вовсе не грешил самолюбованием. Густой румянец, пьяный потерянный взгляд, прилипшие ко лбу фиалковые пряди, растрёпанные в большинстве своём. Неопрятно. Грязно. Некрасиво. Но чем-то ошарашивает и вводит в ступор. Ровно до тех пор, пока с чёрными подолами не есть покончено. И едва это так, Фудзимото не мучает и секунды больше — осторожно входит, прижавшись к голой спине тяжёлым телом. Толкается, слушая симфонию жалобных страстных стонов, кусает, вылизывая заметные отметины, и целует. Много и часто целует. Всю бледную спину, рябящую укусами и засосами, узкие плечи, хрупкие руки, пальцы, которые ещё долго не перестанут колко дрожать от быстрого и желанного темпа, и в особенности аристократичные, искусные ушки, более всего голодные до поцелуев, и к ним же более всего чувствительные. Прикусывает, чуть рыча, чтобы пуще раззадорить и без того задыхающегося партнёра, что пытается глотать каждый жаркий стон, а оттого и просто-напросто скулит, изнемогая.       И вскоре затем, дрожа всем телом и бессильно опустив на мрамор локти, нахально пятнает умывальник, сипло, слабо постанывая, совсем еле-еле слышно. За ним же поспевает и священник, напоследок наградив партнёра наиболее яркой меткой совсем проблизь шеи. Но на то, благо, всегда был и будет глупый, но очень полезный шарф. Широ хрипло смеётся, переводя дух и тяжело сглатывая, но совсем скоро забирает себе украденное предыдущим действом самолюбие, обжигая ехидством уже красное ухо. — Ну… Надеюсь, они простят тебя за беспорядок, Фель. — Священник быстро пришёл в себя. И, всё-таки, в худшую из его версий.       Подол робы ниспадает до пола, Фудзимото хлопает пару раз по хрупкому плечу и многочисленным укусам в то же время, и под ошеломлённый, напуганный и возмущённый взор как ни в чём не бывало демона покидает. А тому, едва найдясь в себе, остаётся только хоть чуть вразуметь, сесть на закрытый санузел, подобрав в руки один лишь шарф, и зализать пятернёй назад волосы, с глубоким измученным выдохом размышляя, что же, чёрт побери, такое заставило его идти бок о бок с таким идиотом. И что заставило второго сына Сатаны так быстро поменяться с ним такими почётными званиями.