Тоска

      Гулкий, рычащий кашель рвётся наружу, раздирая горло и лёгкие в лоскутки. Дышать сложно и больно, в груди жмёт и ноет, а в бледных руках от плеч и до пальцев бьются лёгкие судороги, заставляя сжать кулаки, пряча пальцы от озноба в таких же оледеневших ладонях. Каждый вздох отдаётся будто бы сквозняком в теле, застревает в горле и заставляет корчиться, глотая кашель, только бы не ощущать ту ужасную боль при кашле. Только бы не накручивать самого себя до чахотки.       За окном барабанит дождь, нет, даже целая гроза! Ливень и страшные-страшные тучи. Чёрные, как смоль, и молнии рассекают мрачное полотно грубыми рваными ранами.       В сезонную аллергию принято драматизировать. Приукрашивать, только бы выбить больничный… Ещё бы в действительности что-то хоть чуть подыгрывало. Мелкий дождик десять минут как отморосил, оставив за окном гордую радугу, развеивая все наивные мечты эстета, и демон обиженно отворачивает голову от назойливых лучиков света, просящихся поласкать до жути бледные скулы. Хочет, было дело, фыркнуть, но перебивается глухим и горьким кашлем. Мокрым и не дотоле уж кровожадным, если начистоту. Морда морщится, но едва заслышав двери скрип, тут же вновь ложится прямо, прикрывая глаза, брови приподнимая с краю, домиком, делает вид пожалобней, напрягая каждую морщинку на лбу, и для полноты картины прикусывает прихваченный с тумбочки градусник.       В комнате показывается белая макушка — Широ задерживается в проёме, оценивая ситуацию, и едва слышит привычный сопливый шмыг, со спокойной душой проходит в просторный спальный будуар. — Врач ещё не приехал? Что сказали в регистратуре? — на выдохе, в полустоне и конечно же самым измученным голосом. Даже почти не поворачивая головы. — Даже не знаю, как тебе сообщить, Фель… Не знаю… — экзорцист неспешно бредёт до мягких мешковатых кресел, оглядывая бесовскую вещь, и в попытке сесть нелепо плюхается, проваливаясь в мягкость мебели. — Сложно сказать. Не знаю.       Святой отец отводит взгляд, поджав губы, и молчит. А молчание приторно отдаёт каким-то вестерном: оранжевые очки дают уж слишком броские блики. Ещё чуть-чуть, и будет слышен порох.       Мефистофель вытягивает шею, приоткрыв глаза, а тонкие брови ещё плотнее поджимаются домиком, словно хозяин вот-вот состроит щенячьи глазки. — Случилось что-то плохое?.. — волнение сквозь максимальную болезненность, и начинаешь сомневаться, выпрашивает он выходной, или всё-таки Оскар. — Вообще-то, — суровость отходит, давая простор ласковой и чуть виноватой улыбке, — ну, я как бы действительно не знаю. — Священник чешет затылок, с горем пополам поднимаясь с ужасно неудобного кресла, и чуть щурясь подходит поближе, подставив к постели мученика привычный деревянный стул, чтобы пока лишь опереться о него рукой. — Регистратура не отвечает. Наверное, проблемы какие, — Фудзимото наконец усаживается с комфортом на облезлый чёрный стул, впрочем, вполне подходящий по виду внешности самого старика, и смыкает с коленями локти, так и не сняв улыбки. А та, кажется, даже восполнилась долькой хитрости. — Сожалею, Ваше Высочество. Похоже, на этот вечер Вашим врачом буду назначен я. И никто другой. — Как ни странно, ухмыляется совершенно дьявольски, по-дружески похлопывая партнёра по предплечью. И видит в глазах испуг. И какой-то слишком по-здоровому искренний.       Больной заёрзал, кратко закивал в отрицании, но тут же был жестоко схвачен за самый кончик чувствительного чёртова уха. Изо рта выхвачивается несчастный градусник, но Широ только вежливо меняет стороны местами, чтобы пациент не жевал стеклянную часть ни минуты дольше, пока это не стало совсем уморительным. Мефисто ойкает и дёргается, словно заново ожив, и теребит рукав чёрной рясы, только бы ухо поскорее отпустили.       А священник только хихикает. Тянет к себе, конечно, в последний раз, и ласково целует, не прекращая смеяться, пока демон, наверное, впервые выглядит хоть капельку больным, в частности из-за налитого на бледные щёки румянца от такого чистого ребячества. Самаэль потирает больное ухо, шипит, отводя глаза, но чужой хохот так и не перебивает, цыкая про себя. — А знаешь, что ещё послужит тебе хорошим лечением? Дети после этого как новенькие, и силы сразу откуда-то появляются, — экзорцист хитрит, но до Мефистофеля доходит мгновенно. И тот в ужасе вздыхает, округлив глаза. — Не смей. Даже не думай. — Жертва находит силы попятиться аж до другого конца постели, для обороны чуть ли не выгнув спину, игнорируя уголки рта, что сами собой отчего-то тянутся вверх, как ни сопротивляйся. — Нет!       И понапрасну. Фудзимото делает рывок, а там и сразу вырывает победу, обезоружив простой щекоткой. Демон извивается, хохочет, но будто бы с обиды отпихивается, не применяя и жалкого десятка от своей силы и с головой выдавая себя хвостом, что мечется от счастья, как ужаленный. А когда «пытка» всё же кончается, святой отец примыкает лбом к всё ещё переводящему дух партнёру, прикрыв глаза, и молчит. А в молчании читаются улыбки.       Худые руки обвиваются вокруг «ужасного мучителя», демон оплетает объятьями крепкую шею и трётся лбом о чужой, взлохмачивая сизые пряди, чтобы встретить вместе момент нежности, отпрянув одновременно и заглянув в глаза. И замереть. И утонуть в любимом взоре, пока тот не прервёт поцелуй. Безбожно нежный, влюблённый, глупый и какой-то по-детски искренний. Может, так и работает щекотка?       Любишь по-глупому светло. И по-наивному считаешь в поцелуе каждый стук, что отдаётся в пальцах, когда в объятьях прижимаешь пару к венам на шее. Считаешь каждый, будто бы боясь, что однажды так и не услышишь последний. Или, что хуже, услышишь. И даже почувствуешь.       Часы остановились уже год назад, так и не поборов свои два миллиарда. Свои пятьдесят один.       Тиканье заполняло большую залу, доносилось то во весь глас, то тихо, едва-едва заметно. Над самым ухом или где-то недалеко. И пока шли часы, всё было как-то проще. Ведь сколько бы ни молчал, они тикали. Сколько бы ни замирал, они двигались. Но однажды прозвенела тишина. Первая в этой жизни. Холодная, жестокая и сухая.       Широ готовили к этому всю жизнь, он множество раз был готов пожертвовать головой, если оно того точно стоило, и полвека для экзорциста — очень почётная дата. Он совершил величайший подвиг. Он отныне и на век — герой. И унёс последний стук с собой. Унёс жизнь двоих. Унёс и чужое сердце подряд со своим, оставив абсолютное отчаяние, вопросы без ответа и свои чёртовы отпечатки на всём, что было в этом доме. На всём, что останется, когда его трагично покинут оба. И замолчал. А молчание приторно отдавало каким-то вестерном: оранжевые очки давали уж слишком броские блики.

Ещё чуть-чуть, и будет слышен порох.