Тоска

      Дряблой походкой, слоняясь прямо около стены, только бы ни во что не врезаться, Широ ступает по длинному коридору, оступаясь из-за заломов ковра. Трёт заспанные глаза, попутно те же пытаясь продрать ото сна, и нащупывает ладонью заветные тонкие перила, переминаясь наконец на лестницу. Стрелки часов перевалили аккурат за пять утра, когда солнце, казалось, ещё не встало, да только отчего-то стоит у плиты, встречая довольной дьявольской ухмылкой и чуть вскидывая бровь. И Фудзимото отвечает, несомненно, тёплой и пронзительно лучезарной улыбкой, правда, оставляя долю ехидства. Особенно подмечая аккуратные метки на белоснежной коже изящной шеи. Спускается до низа, невольно топая, лениво шаркает тапками, лишь иногда отводит взор на привычный уют монастырской кухни, и всё ж с ужасом дивится на момент, как же много ушло посуды на… Что ж такое он готовит?       Мягкие большие руки вскоре неторопливо оплетают дьявольскую тонкую талию, а носом экзорцист тычется под острое ушко, и ластится, как кот, и урчит почти, хрипло посмеиваясь. И даже мужественно терпит, когда глупый белёсый хвост, знаменуя скрытое счастье своего обладателя, ужасно щекочет низ живота. Только теснее жмётся и едва заметно хихикает.       Демон отводит глаза, с теплотой улыбаясь такому утру, и беспечно что-то ворочает на сковороде, не придавая толка, однако, несомненно, заранее собой довольный. Ароматы страннейшего блюда переплетаются в чудовищно необычный букет, но из скрипучих дверей доносится небольшой спасительный холодок, утренний, будоражащий, бодрящий. Сегодня небо особенно угрюмое под утро — укрылось и укуталось по самый нос тёмными тучами, прохладой знойной и колким ветром, будто в морях, достаточно далёких, бушует страшнейшая буря. За ставнями старых окон рисуются мрачнейшие картины, с каждым мазком сводя с холста весь цвет в тоску, в ужасную печаль, в кошмарный апатичный сон — и всё, что только остаётся — получше укутаться в чужие крепкие руки, как капкан, прочно сомкнутый на пояснице. Наслаждаться касаниями мозолистых, но отчего-то безупречно нежных пальцев, даже когда те украдкой проберутся под искусное трикотажное хаори, небрежно распахнутое и тем дурманящее разум.       Тепло пробирается до самых заветных зон, сходится лёгкими незримыми искрами в кончиках пальцев и отдаётся в грудь, разгораясь прямо под рёбрами. Партнёр томит, овладевая чужой слабостью, чего-то выжидает, сбивая лёгкими укусами — бессовестно дразнит, вылавливая сбитые вздохи и приторное, но искреннее хихиканье, и лезет ещё больше, как бы чёрт не увиливал от ловких рук. И греет. Смеётся и греет.       За окном шумят первые авто, едва слышно стрекочут моторами, будто первые майские жуки в преддверии всё-таки тёплого дня, вопреки знойному утру. Земля ещё не согрета, а тела уже вовсю горят. Ну, как горят, скорее тлеют с ночи, даже поглядывая друг на друга иной раз с толикой азарта, ехидства, похоти. Широ играючи кусает самый кончик изящного ушка, обжигая чувствительную эрогенную зону, распаляя только сильней, и слишком тесно прижимается в тазу, невольно заставляя Мефистофеля поджаться и капельку выгнуться. Он рвано выдыхает, когда крепкие руки проходятся по укромно запрятанным под одеждой меткам, уже незаметным, тем, что помнит лишь он один, тем, что помнит его тело — местам, где экзорцистовы руки сжимались особенно крепко. Раскованный повар дёргает плечами, трётся и ластится, повернув голову к партнёру, и непременно встречает любящий взгляд, беззаботный, раскрепощённый. А Фудзимото в ответ хихикает, тычась носом в чужую щёку, и с особой жаждой нежно, тепло целует, побуждая поспешно обернуться, добровольно сдаваясь в капкан, и углубляет поцелуй. Касается бледной щеки, притягивая поближе, свободной же рукой окутав талию, и слушает, упиваясь каждым мимолётным вздохом — каждый полон сонного изящества, такой домашней, преданной красоты, наиболее искренней и близкой родному сердцу, давно стучащему в такт этим жарким вздохам.       Горячие губы вновь примыкают к шее, когда Мефисто наконец взбирается не глядя на столешницу, подаваясь под касания и в доверии закрывая глаза, с комфортом пару раз простанывая. Паладин пробирается до самого белья, оглаживает бёдра, по памяти пересчитывая оставленные вчера укусы, ещё свежие, и, судя по звукам, даже немножко болящие. И в созерцании непроизвольно заглядывается в чужой илистый океан — и тонет в домашнем взгляде. И влюбляется, кажется, заново, пропадая, влекомый изяществом, в самых дьявольских дебрях. Но тому, признаться честно, несказанно рад.       За дверьми воспряли духом птицы, подавая первый утренний клич. Кричат и клокочут, перебивая ноты — приветствуют утро, радуясь даже тучам. И хочется верить — им тоже тепло, им тоже есть с кем спеть и с кем понежиться утром, им есть с кем безмолвно греться и встречать рассвет. Моменты, полные тихого счастья утром выходного дня, когда все звуки, чуть приглушённые спросонья, кажутся совершенно особыми, только их. Мешаются в разуме рёв моторов, клёкот птиц, шкварчанье масла под неведомой тюрей, если, конечно, так же не повезёт с кулинаром, и конечно жаркие поцелуи, неумолимые вздохи и несдержанный стон, всё ж слетевший с покусанных демонических губ.       Мефистофель едва ли не царапает крепкую шею от нетерпения, бесстыдно исследуя свободной рукой оголённый торс, хихикая и поддразнивая в ответ. И всё так же бессовестно хвостом щекочет, отвлекая даже от укусов. И купается в страстной нежности, всего себя такому парадоксу отдавая. И тонет, в точности как и Широ, в жарком, беспечно-уютном, изящном, красивом утре, полном тихих мелодий встречного дня, сладких касаний и поцелуев, полном счастья, искренности и невозможной лёгкости.       И, быть может, мгновению и было суждено длиться вечно, но только лишь в сладких грёзах. А пыл разгорячённых тел довольно быстро уняла пожарная сигнализация, когда пронзительный букет всевозможных и невозможных вкусов в кой-то час отпес своё.       И наконец-то натурально воспылал.