Тоска

      Дверь прерывисто скрипит, почти стрекочет, отворяясь наспех вырванным ключом, и тонкие лучи, обрамляющие знакомый силуэт, чуть слепят почти что дремлющего. Мефистофель бормочет что-то, сгорбленный от усталости, и несмотря на вопросительный взгляд, не объясняясь, небрежно бросает на пол зонт, а за ним и высокий цилиндр с широкими твёрдыми полями, оставляя с ними будний день в, как кажется, уже далёком прошлом. А дверь закрывает всё же осторожно, тихо. Будто бы извиняется. Демон наконец поднимает взор, невесёлый, отчего-то поникший, и, окончательно опустив плечи, исподлобья глядит на хозяина крохотной комнатушки, который, похоже, точно не ждал гостей. Но тот вздыхает. Вздыхает неслышно, с какой-то странной, непонятной теплотой, и даже не дёргается с вопросами. Лишь бровью повёл, и тут же аккуратно откидывает одеяло, слабо и устало улыбаясь, словно не весть за что заранее прощает. И становится даже как-то стыдно. Гость укладывает шарф на тумбу, опрятно сложив, и вешает на стул пиджак, виновато вздыхая, провожает скучающим взглядом дорожки капель, струящиеся по стеклу, ставит у стула высокие остроносые ботинки и наконец неспешно, стыдливо плетётся к подготовленному, нагретому месту, в самые комфортные объятья. И жмётся как можно ближе, как можно теснее.       За окном мелким дождём плачут тучи, скрытые пеленой тёмной, тягучей ночи. С тучами ропщет ветер, гоняет капли и даже изредка свистит в старых ставнях, подвывая с особым холодом. Не пронзительным — мягким, баюкающим и щекотливым, но оттого только получше хочется укрыться, плотнее прижаться и крепче обнять. Послушать старое сердце, его приветливый и домашний мажор, родной и, кажется, бесконечно и парадоксально симфонирующий с тоскливым настроением погоды. И исчезнуть с концами в уюте причудливого, мокрого и холодного, тёплого и родного мюзикла.       Мефисто дёргается, поджимая к себе конечности, и наконец почти в упор глядит на партнёра, устало, но всё равно жалобно, по-щенячьи. А тот простодушно, бесшумно смеётся, ловя просящий отблеск в глубине зелёных глаз, и жалеет. Как и просили. Приглаживает глупую прядь, накручивает на кончики пальцев, играется совершенно бездумно, беспечно, в покое. И даже, признаться честно, целует в самое темя, пуская у путника дрожь по телу, и тот ёжится, кротко виляя маленьким белым хвостом. Но подставляется, как подобает псу, под крепкую руку, и жаждет ласки.       Широ на момент отвлекается, задумчиво блуждая взором по размытому пейзажу ночного города, иной раз слегка подсвечивающего одинокие углы кельи светом проезжающих недалеко за окнами машин, и тихо, подбадривающе спрашивает: — Тяжёлый день выдался, да? — снисходительно опускает взор, стараясь дышать помедленнее, чтобы демон поскорей заснул. А тот в ответ фыркает, отводит взор и молчит. Обращается от тоски белоснежным псом и прячет мокрый нос под тёплым боком экзорциста, сворачиваясь в комок и еле слышно то ли сопит, то ли скулит, наконец угукнув.       Фудзимото, будто не привык, вскидывает брови, ухмыляясь и заглядывая под одеяло, на мгновение потеряв, но тут же возвращает руку к теперь уже небольшой морде, приглаживая прижатые к затылку ушки и слегка почёсывая за ними. — Неужели настолько плохо, щеночек? — и тот слегка кивает, поджимая всё же постукивающий хвост. — До выходных не долго. Мы оба сможем отдохнуть от передряг. Засыпай. — Тяжёлая рука приглаживает шелковистую шерсть, и, может быть, всё не настолько плохо? — Нет желания. — Мефисто хмурится, недовольно ёрзая на месте, и перебирается к плечу экзорциста, повыше в объятья. Молчит и лишь томно ёжится, фыркая подобно капризному ребёнку. Наверное, семейное.       Паладин устало смеётся, выдерживая бесконечно долгую паузу, и пропадает взором в самом дальнем углу, совершенно забыв, что намеревался спать. Тишина ложится тяжёлым грузом на грудь, хотя всё, казалось, всё ещё в порядке, как было много лет до этого, и звук дождя чарует и баюкает, но молния, сверкнувшая далеко за окном, отдаётся в печальных глазах особым, тревожным отблеском. Широ прикрывает глаза и незаметно вздрагивает, не снимая привычной тёплой улыбки. — Знаешь, Фель, — вещает так беспечно и скучающе, — я всегда узнать хотел: что бы ты делал, если б я… — неловко посмеивается, сдерживая тон в прежней лёгкости, но почему-то избегает настороженного взгляда любимых глаз. — Если бы я исчез?       Псовы ушки колко и резко вздрагивают, выпрямляясь, и он неспешно поднимает голову, вопросительно, с недоверием рассматривая, выуживает чужую тревогу, плотно сокрытую в бархатистом баритоне. Морщит лоб, отряхивает с загривка мягкую ладонь и возвращает гордый вид, привычный, гуманоидный, чтобы поскорее примкнуть получше и поубедительней пободаться макушкой в колючую щёку, хмурясь от глупых, пустых расспросов. Но вздыхает, утыкаясь взором в подушку. — Непременно нашёл бы. Куда тебе деться, — раздражённо и измождённо бормочет, ворчливо выдыхает, пропадая в собственном глубоком омуте, выточенном дождевыми каплями. Тоскливо и отчего-то обидно. И гадко ёжится где-то внутри, покалывает, противится — из века в век, а то и из года в год. Когда и как, зачем и «что же если». Ужасная секвенция, премерзко давящая на острый чёртов слух устами каждого десятого, и особенно звенящая сейчас. Нет. В этот век он предпочтёт быть слеп. Даже если это невыносимо сложно, и даже если глаза, будь то последняя метафора, придётся натурально вырывать. — Может, ты и прав, — рубиновые глаза сверкают прежней добротой и покоем, вытесняя тревожную тоску, и Фудзимото довольно, пусть и тихо, и хрипло, хохочет, доверчиво и простодушно соглашаясь. — Куда ж я от тебя денусь, демон. — Экзорцист шутливо и задиристо лохматит сизые пряди, лениво ласкается, смеясь, игриво мучает, стараясь поскорее забыться, и перебивает неосознанное предчувствие ворчливыми обиженными фразами Мефистофеля, извивающегося от щекотки и прочих поистине ужасных пыток. Тот притворно отбивается, чуть не взвизгнув от неожиданности, и жалуется, хнычущим тоном окликивая, пока не перехватит наконец чужие ловчие руки.       Мефисто неподдельно дуется, но от объятий нос воротит точно уж фальшиво и особенно артистично: постукивает хвостом, закатывает глаза и, конечно, скрещивает руки на груди, фыркая на хохот надоедливого партнёра. А Широ ластится, как домашний кот, довольный глупыми выходками, опоённый таким желанным простым настроем, заглушая бездумной нежностью все мирские тревоги.       И снова беспринципно тихо. Словно в идиллическом бреду, под утихающий монохромный марш дождя, под уходящий весенний месяц. И воспевая душой тёплые чувства и бессмысленные разговоры, часто забываешь на утро их смысл и мотив. Забываешь мимолётную тревогу, тяжёлый день, ужасный стресс, и не жалеешь ни о чём, помимо лишь одной своей оплошности, помимо одного единственного момента. Момента, в котором закончился март.       И пение весенних птиц сменилось минором скрипки.