что теперь между нами

Презентация альбома "Цунами" 06.12.2002 в клубе Б2 — Имя твоё…под запретом, — ты пронзительно тянешь первые строчки, завораживая каждого зрителя, а у меня предательски ноет в груди, и от горького кома в горле становится трудно дышать. — …ты — мегаполис, рождённый летом, — стоя в стороне со скрипкой в руках, я невольно шевелю губами, повторяя за тобой слова песни, которые уже ничем не вытравить из памяти. Сглатываю подступившие слезы, запрокинув голову, и в этот момент где-то внутри меня рвётся до предела натянутая струна. Понимаю, что сцена — не место для «соплей», поэтому по-кошачьи встряхиваюсь, выдавливаю из себя подобие улыбки и, зажмурившись, прикасаюсь смычком к струнам. Скрипку слышно плохо, и я сразу догадываюсь, в чем дело, но виду не подаю. Пусть будет так, я уже привыкла. Слышу крики из толпы «Света! Света!» и тут же появившийся металл в твоём голосе. Алая рубаха на тебе ещё больше оттеняет раскрасневшееся лицо. Воздух настолько наэлектризован между нами, что я чувствую кожей, как ты напряжена. Одно неверное движение — ты взорвешься. Мне не нужно смотреть на тебя, чтобы понимать твое состояние. В какой момент мы потеряли друг друга, родная… Родная? Нет, я нисколько не лукавлю. До сих пор родная и по-прежнему любимая. Но ненависть и злость, излучаемые тобой в последнее время, пугают и отталкивают.  — …я тебе помогу отыскать предлог, чтоб забыть без труда, что мы были близки, — задористо чеканишь ты каждое слово. Я наконец-то осмеливаюсь поднять на тебя взгляд и вижу ехидную ухмылку. Дрожащими пальцами сжимаю струны, вновь закрываю глаза, и каждой клеточкой тела ощущаю приближение неминуемой катастрофы. Что-то навсегда ушло, оставив вместо себя щемящее чувство фатальности. Мы не разговариваем уже несколько месяцев, не живём вместе больше полугода, и впервые за девять лет ты не поздравила меня с днем рождения. Даже не так. Впервые за эти годы я отпраздновала свои тридцать четыре года без тебя. Первая мысль была совсем не отмечать, запереться одной и напиться. Но друзья решили иначе. Сидя на Кавалергардской, я ещё никогда так не ждала звонка или хотя бы сообщения. Когда стрелки часов перевалили за полночь, поняла, что это конец, и отчаянно пыталась перепить ощущение зияющей пустоты внутри себя. Алкоголя стало слишком много в моей жизни, и пугающие перемены в организме. Догадываюсь, что со мной, но упрямо не иду к врачу. Не хочу подводить группу, мы только выпустили новый альбом, и не хотелось бы выпадать из графика. И банально боюсь снова оказаться на операционном столе, поэтому оттягиваю этот момент, насколько это возможно. Я уже играю на автомате, меня знобит, боюсь сорваться и разреветься прямо на сцене. Я устала. Устала делать вид, что мне не больно, устала быть сильной, устала от этой холодной войны между нами. Мне никак не удается сосредоточиться на концерте, пытаюсь отвлечься от мрачных мыслей, вспомнить что-нибудь хорошее. Словно сквозь толщу воды слышу мелодию и твой голос, а мысленно — уже в далёком 94-м. Помню как добирались из Самары до Питера. Как ты, всё ещё не веря, что нам удалось вырваться из сурового Магадана, курила в тамбуре поезда, обнимая меня одной рукой, и вдруг на полном серьёзе заявила: — Мы ещё с тобой Олимп покорим, заяц. Я лишь сильнее прижалась лицом к твоей тонкой шее, ощущая в этот момент абсолютное счастье. Именно за эту дерзость, самоуверенность и мальчишескую угловатость я и полюбила тебя. — Веришь мне? — спустя мгновение спросила ты. — Ну, конечно, верю. Верю в тебя, Динька, — не задумываясь, прошептала я, не меняя положения, лишь слегка потеревшись кончиком носа о твою бархатную кожу, под которой пульсировала едва заметная венка. Ты отстранилась, выбросила недокуренную сигарету, и, обхватив горячими ладонями моё лицо, выпалила: — В нас, кузнечик, в нас! Когда тебе нужно было донести до меня что-то важное, ты всегда так делала. Долго всматривалась в мои глаза, от чего у меня случалось легкое головокружение, как после бокала шампанского на голодный желудок. А потом резко заключала в объятия и прижимала к себе до хруста костей. Я уже и не помню, когда в последний раз ты так делала. Наше общение состоит из банальных рабочих фраз, и даже в такие моменты ты не смотришь на меня. И знаешь, я нисколько тебе не врала тогда в 94-м, я и по сей день верю в тебя, родная. Ни один Олимп не устоит перед тобой. Ты все больше и больше заводишься. Тебе мало того, что я уже на грани, что я морально подавлена и вымотана. Ты пытаешься задеть меня, вывести из себя, намеренно сделать больно. -… и кто-то плавит меня, но безусловно не ты, — подходишь ближе и, самодовольно усмехаясь, ждешь реакции. Продолжая играть на скрипке, я лишь мимикой лица иронично отвечаю тебе "О, да! Куда уж мне». Скачешь по сцене как угорелая, заигрываешь с фанатками из зала, которые тянут к тебе руки, подходишь к каждому музыканту, подбадриваешь и намеренно обходишь меня стороной, всем видом демонстрируя публике, что меня не существует. А зал будто на зло тебе все чаще и чаще скандирует «Света». И я их понимаю. Они не слышат мой голос. Микрофон убавлен до минимума, я рву связки, чтобы вытянуть свою партию, при этом делаю вид, что всё в порядке. А ты скалишься от удовольствия, бросая на меня насмешливые взгляды, и во время проигрыша кричишь «зануда!». Ты никогда не умела разделять личное и музыку. Если раньше эти недомолвки и внезапные порывы злости решались одним способом — примирительным жёстким сексом в гримерке, то теперь, когда у нас нет возможности даже поговорить, стена между нами с каждым днем становится толще и выше, а проблемы и разногласия разрастаются как снежный ком. Помню как-то перебрали с тобой на корпоративе в 97-м и начали чудить. Когда один из зрителей попытался меня поцеловать, с тобой случился очередной приступ ревности, и ты чуть было не устроила драку. И на вопрос из толпы, как я справляюсь с тобой, я ответила «ладонями — по ушам, коленом — в нос». Шутки моей ты не оценила, и мне чудом удалось увернуться от удара. Умудрилась закинуть тебя на плечо и утащить в так называемую гримерку, не обращая внимания на твоё буйное сопротивление. Как только опустила тебя на пол, ты оттолкнула меня и отошла к окну, демонстративно развернувшись ко мне спиной, а затем вздрогнула, когда ощутила горячее дыхание в области шеи и услышала мой шёпот «прости, родная, я была не права. Накажи меня». Грубо развернув к себе спиной, ты заставила опереться о стену, покрытую облезлой синей краской. Лихорадочно стала расстегивать на мне брюки, отрывисто дыша в затылок. Я лишь сильнее прижалась спиной к твоей груди и сделала легкое движение бёдрами. Твоя собственническая натура всегда заводила меня с пол-оборота — Ты - моя, слышишь?! Моя..моя, — повторяла ты как заведенная. — Твоя…твоя…не могу больше, — мне было совершенно наплевать, как я выглядела со стороны в этот момент, выгибаясь навстречу твоим пальцам, кусая твою руку, которой ты прикрывала мне рот, пытаясь заглушить бесстыдные стоны, слушая твоё прерывистое дыхание, приятные пошлости и едва различимое «люблю». Смотрю на тебя сейчас, и тело невольно реагирует, низ живота приятно сводит, дыхание сбивается. Несмотря на грубость, жестокость, ненависть с твоей стороны хочу тебя не меньше, чем тогда в грязной подсобке. Знаю все твои слабые места, знаю как довести тебя до пика за считанные минуты, помню, как быстро ты заводишься, как вкусно пахнешь, как громко стонешь, как вся покрываешься мурашками и дрожишь во время оргазма. Как бы глупо это ни звучало, но именно сейчас я осознала, что безумно скучаю. Может быть, закинуть тебя на плечо и утащить со сцены? Ты же знаешь, мне ничего не стоит сделать это. Лишь одно останавливает — ты меня больше не хочешь. И я тебя в этом не виню. Наконец-то наступила минутная пауза. Эмоционально опустошенная я подхожу к краю сцены и присаживаюсь на корточки. Отпиваю виски из любимой фляжки, пытаюсь взять себя в руки, унять дрожь и настроиться на оставшуюся половину концерта.