when september ends.

Я почти не дышу, дожидаясь встречи. (с)

      Взрослым быть трудно. Затратно по нервам, времени и вообще, кажется, любому пункту, в какой не ткни. Юнги не нравится быть взрослым абсолютно. Но у него, вроде как, просто нет выбора. От него все и всегда ждали хороших результатов. В учёбе и студенческой жизни вообще – родители. Они считали, что Юнги должен соответствовать их понятию достойного человека. Конечно, мнения Юнги они не спрашивали. На работе нынче – начальство. Большие дядьки, которые считают, что их подчинённые за не шибко высокую плату обязаны жить на рабочем месте и перевыполнять планы ежедневно. Юнги вздыхает. Это утомительно, проблематично, но с этим, в общем-то, можно жить. Хотя, конечно, когда твоя жизнь такая пустая, что ты предпочитаешь проводить даже выходные порой в офисе, выбор так же не велик. Наверное, он во всём виноват сам, позволил сесть себе на шею и даже не взбрыкнул ни разу. Вот и пожинает теперь плоды своей безропотности. Вагон поезда покачивает из стороны в сторону. Юнги, держась за поручень, безэмоциональным взглядом скользит по пассажирам, большинство из которых, как и он, слишком задолбаны реальностью. Усталость на их лицах, кажется, уже давно как перманентная маска. Нужно приложить максимум усилий, чтобы свести её, но даже если получится – шрамы останутся всё равно. Такое бесследно не проходит. Наверное, он такой же, как все эти несчастные люди. Нелюбимая работа, тихие вечера, выходные, которые почти не радуют своим наличием. Кому-то из них везёт больше, потому что дома ждёт близкий и дорогой человек, способный отогнать хмарь безрадостных будней одним лишь прикосновением, тёплым объятием. У Юнги такого человека нет. У него пустая небольшая квартирка, засыхающий цветок герани на подоконнике в кухне и память в виде фото на полочке о давно умершем коте. Столько лет прошло, а без слёз думать всё равно не получается. Наверное, потому что это тёплое мурчащее существо было самым близким и дорогим. И только Чари имел силу хоть немного скрасить монотонное существование своего хозяина. Милый котейка с пятнышком на лбу… На улице льёт дождь, когда Юнги выныривает из недр метро. Отвратительная осень, – делает он вывод и хмурится на дождевые струи, потому что зонт с собой не брал, а вымокнуть до нитки и простудиться - не входило в его ближайшие планы. Очень хочется есть, выпить горячего кофе и лечь в постель, но погода явно насмехается над его глупыми низменными желаниями. И, если честно, эта насмешка кажется ударом ниже пояса. Юнги чудится, что он стоит на берегу реки, которая разделяет его и нормальную жизнь. Она широкая и совершенно неприветливая. У неё, думается ему, нет дна. Под этой чёрной водной гладью наверняка холодно, и если упасть в неё, то уже не выберешься. Юнги гадает, как назвать эту реку… Река Отчаяния или, быть может, Одиночества? Или же хватануть выше и назвать её рекой Отчаянного одиночества? Ну, правда, чего мелочиться, если в равной степени душу разрывают уже долгое время оба этих чувства. Где-то на том берегу у всех есть близкие люди и друзья, там не приходится каждый день искать в себе силы двигаться дальше шаг за шагом. Но на тот берег не попасть. Юнги не волшебник и не может наколдовать переправу. Остаётся стоять и с тоской смотреть туда, где его никогда не будет. Дождь не думает даже стихать. Уже минут пятнадцать хлещет. Дороги покрыты водой, и промокнуть всё равно придётся. Что ж, остаётся надеяться на крепость организма и наличие дома хоть каких-нибудь лекарств. - Ой! Юнги едва не летит вперёд, прямо под ливень, от неожиданного столкновения, но его вовремя ловят и тянут назад. - Простите, я так торопился, что не заметил вас, - кается парень, врезавшийся в него. Он всё ещё держит Юнги за руку и взволнованно смотрит на него, словно желая убедиться, что не сделал больно. Юнги смотрит в ответ изучающе. Не часто в него вмазываются юноши подобной красоты с такими большими ангельскими глазами. Случай один на миллион, если честно. Даже как-то настроение поднимается. - Всё хорошо, - говорит он. – Я сам виноват, встал у дверей, мешаюсь людям. Они улыбаются друг другу, и настроение поднимается ещё на парочку пунктов. Не бог весть что, но всё же очень приятно, когда случаются под вечер такие маленькие приятности. Парень ещё раз извиняется, кланяясь, и раскрывает свой огромный зонт-трость, выскакивая под дождь. В электрическом свете фонарей, подёрнутом пеленой дождя, его удаляющаяся фигура кажется чем-то неземным. Настолько это красиво, что если бы Юнги умел хоть немного в рисование, то обязательно бы запечатлел это на холсте. И, может быть, картина с уходящим в дождь незнакомцем хоть немного скрасила бы его пустые вечера. - Извините… Юнги так задумывается, что даже не замечает – его прекрасный незнакомец вернулся и теперь смущённо топчется рядом. - Да? – приходится пару раз моргнуть, словно убеждаясь в реальности происходящего. Вероятно, парню это кажется забавным, потому что он улыбается очаровательно и уже не так робко предлагает: - Проводить вас? Дождь, кажется, надолго. Не будете же вы тут всю ночь стоять. - А вы уверены, что нам по пути? – уточняет Юнги. - Абсолютно, - кивают ему. – Мы живём в одном подъезде. Я – Пак Чимин, кстати. - Мин Юнги, - представляется он на автомате, слишком шокированный тем, что кто-то из соседей его заметил и запомнил, да ещё и проявляет такое участие. В общем-то, наверное, ничего странного в этом нет. Юнги не дебоширит, не шумит, соблюдает все правила вежливого соседа и даже со всеми здоровается. Дело, вероятно, в том, что он слишком привык быть незаметным и неинтересным никому. Вот даже его собственные родители, кажется, забыли, что у них есть сын. - Я был бы признателен, - отвечает негромко Юнги, чувствуя себя по-дурацки беспомощным сейчас. – Спасибо. Он ныряет под купол большого зонта, где места им с Чимином на двоих хватает с лихвой. Сначала это кажется неловким, но чем дальше они отходят от метро, тем больше раскованности чувствует Юнги, уже не считая эту затею глупой. В конце концов, в самом деле, ночевать у подземки – не самая лучшая идея, а чужое желание помочь не такое уж странное. Особенно если оно добрососедское. Путь до дома – полоса препятствий из-за разлившейся по тротуарам воды. И Юнги кажется, что он совсем немного вернулся в детство, потому что с Чимином очень весело сейчас. Весело мочить ноги в лужах, хохотать над тем, как их чуть не обдаёт брызгами из-под колёс автомобиля, мчаться к родному подъезду, крепко держась за руки. А потом стоять под навесом, тяжело дыша и хихикая всё ещё над их маленьким приключением и, любуясь разыгрывающейся непогодой, понимать, что ты почти дома и в тепле. Они ждут лифт, когда Чимин говорит: - Я рад, что у меня выдалась возможность заговорить с тобой, Юнги-хён. Я живу этажом выше, заехал совсем недавно. Надеюсь, мы станем добрыми друзьями. - Я тоже рад, Чимин, - кивает Юнги в ответ, чувствуя, как начинают от смущения гореть щёки. – Приходи как-нибудь на чай что ли, познакомимся поближе. Чимин расцветает после этих слов. Улыбается так радостно, что Юнги почти готов прикрыть глаза – так его ослепляет чужой тёплой красотой. Прощаясь в лифте, Чимин желает ему хорошего вечера, строго-настрого, будто не сам тащил Юнги недавно бежать по лужам, велит погреться в душе. Юнги посмеивается, кивает и отвечает на все пожелания взаимностью. Впервые за несколько лет его квартира не кажется ему холодной и пустой, когда он закрывает за собой дверь. * Простуда не заставляет себя ждать. И Юнги берёт больничный, не жалея ни о чём. Он вдруг понимает, что ему нужен отдых. Горбиться над бумагами и таращиться в монитор, пока его пришибает температурой – совсем не готов. Хочется хоть раз сделать что-то для себя, а не то, чего от него ожидают все вокруг. Начальник хочет сначала то-то вякнуть ему в трубку, но, слыша душераздирающий кашель и хрипящий голос Юнги, не решается возмущаться. Да даже если бы и решился, Юнги бы просто сбросил звонок. Чего не хватало! Проблема только одна – у него дома давно повесилась мышь, причём не только в холодильнике. Сил на нормальную уборку, конечно, нет. Но вот приготовить вкусную еду было бы неплохо, он уже и забыл, когда в последний раз занимался чем-то подобным. Но сил на поход в магазин у него мало, особенно после поездки к врачу. Юнги кутается в плед, чувствуя неприятный озноб. Заказывает еду на вынос, устраивается на кровати удобнее и включает фоном какой-то фильм. В сон его начинает клонить почти сразу, так что-то он подскакивает испуганно, когда в дверь ему настойчиво долбят кулаком минут через двадцать. Путаясь в одеяле, взъерошенный и помятый, он спешит открыть курьеру. Пару раз чуть не пропахав носом пол, он открывает дверь, уже готовый извиняться, но все слова застревают поперёк горла, потому что на пороге его квартиры взволнованный Чимин. - Хён, - выдыхает он. – Ты заболел! Это не вопрос, потому Юнги только кивает, отходя в сторону и впуская нежданного гостя. - Какой же я несообразительный дурак, - сокрушается тот, пользуясь безмолвным приглашением. В руках у него пакет из доставки, от которого вкусно так пахнет, что Юнги чувствует, как от голода сводит желудок и голова кружится. Он хватается невольно за стену, отступая назад, и едва не хнычет болезненно. Чимин закрывает за собой дверь, быстро стягивает куртку, от которой пахнет терпко дымом костра и дождём, который моросит с ночи за окном. Чимин придерживает Юнги, не давая обтирать стену слишком долго, ведёт на кухню и усаживает за стол. Быстро и ловко раскрывает упаковку, расставляет контейнеры перед Юнги, которому всё больше происходящее кажется странным сном. - Почему ты несообразительный дурак? – всё же уточняет негромко, когда Чимин присаживается рядом, распечатывая для него палочки. Столько заботы, что задохнуться можно. И хорошо от неё, и странно. И страшно. - Потому что номерами не предложил обменяться, - ворчит Чимин, сдувая тёмную чёлку, настырно падающую на глаза. – Кушай. Тебе силы нужны. И прости меня… это всё я виноват. - Серьёзно, Чимин? – Юнги посмеивается слабо. – Виноват в том, что позволил добраться домой не к середине ночи? Кто знает, что со мной было бы, если бы не ты. Вдруг я вообще бы там насмерть окоченел. - Ты преувеличиваешь, - неуверенно возражает Чимин, но вид у него всё равно испуганный. Юнги качает головой и принимается за еду. Его сосед и новоиспечённый тонсен сидит рядом, сцепив руки на коленях, и наблюдает за ним, будто готовый в любой момент прийти на помощь, если это потребуется. Юнги чувствует, как глаза наполняются влагой, а глотать становится тяжело. Чимин ведь даже не представляет, что для него значит это всё, да? - Хён? – откуда вообще столько переживания к почти незнакомому человеку?! - Всё… - Юнги замолкает, пережидая особо острый приступ желания разреветься. – Всё хорошо. Спасибо тебе, Чимин. Но как у тебя оказалась моя еда? - Курьер стоял у подъезда и не мог дозвониться. Я уточнил к кому, он ответил, что к тебе. И я сразу понял, что что-то не так. Ты остался в будний день дома, значит точно виной тому вчерашний вечер. Юнги кивает. Ему всё ещё жутко стыдно, что он уснул, когда должен был ждать доставку. Впрочем, ему же простительно в таком состоянии. - Тебе нужно что-нибудь? – спрашивает Чимин. – Продукты, лекарства? Я могу сходить и всё купить, только напиши список. - Зачем? – срывается вперёд, чем Юнги может себя заткнуть. - Что «зачем»? – удивлённо хлопает ресницами Чимин. - Зачем тебе это всё? Мы же почти незнакомы, - Юнги буравит взглядом лапшу с овощами так пристально, будто та ему сейчас ответит вместо Чимина. – Тратишь на меня своё время… я чувствую себя обязанным. - Ты не должен, - качает головой Чимин. – Тебе неприятно? Я… прости, просто… мне хочется позаботиться о тебе. У этого нет причины и объяснения. Просто ты мне понравился и… я ни разу не видел, чтобы ты был с кем-то. Всегда один. Не весело быть одному, особенно когда болеешь. - Мне не нужна жалость, - Юнги хочет ощетиниться на это всеми своими колючками, но выходит это у него не очень. Потому что он говорит неправду. Ему нужна жалость. Ему нужно, чтобы его обняли, чтобы сказали, что всё будет хорошо. Юнги надоело быть одиноким. Чимин прав, это совсем не весело. До недавнего времени это получалось игнорировать, но, наверное, последняя капля бывает у всех. У Юнги она тоже случилась… он не знает когда, как и почему. Просто теперь ему тошно оттого, что даже некому написать сообщение, чтобы поболтать о каких-то мелочах, некого позвать в бар на выходных, чтобы пропустить пару кружек пива. Никто не позвонит ему с просьбой о помощи, и ему самому звонить тоже некому. - Я же не жалею тебя, хён, - качает головой Чимин, совсем не обидевшись. – Я просто хочу помочь. И хочу, чтобы ты не был одинок. Не ругайся, хорошо? Если ты скажешь мне уйти, я уйду. Юнги не замечает, как вцепляется в него мёртвой хваткой. Сжимает пальцами рукав толстовки. И плачет, кусая губы. Ему можно, он простуженный, уставший и вообще… Чимин двигается к нему и аккуратно обнимает, притягивая к себе. Гладит по спине. Он не говорит ни слова, кажется, всё понимая и так. И поза у них неудобная, но эти объятия – самое лучшее и сильное лекарство, какое только можно придумать. - Напишешь мне список, да? – негромко уточняет Чимин, не выпуская Юнги из своих рук. - Да, - гундосит тот ему в плечо и снова кусает трясущиеся губы. – Спасибо… спасибо тебе. Сейчас совершенно не важно, кто Чимин такой – просто добрый человек или настоящий ангел-хранитель одного конкретного и заплутавшего по жизни Мин Юнги. Важно то, что рядом с ним можно сделать глубокий вдох и, наконец, почувствовать себя нужным хоть немного. Юнги сжимает толстовку Чимина на его спине и долгим дрожащим выдохом отпускает всё тёмное, скопившееся внутри за долгие годы. Над чёрными водами реки Отчаянного одиночества пробиваются робкие солнечные лучи. Теперь у Юнги есть мост через эту реку. И имя ему Пак Чимин.