when september ends.

И ещё: если во время семейной ссоры ты чувствуешь, что прав, — немедленно извинись! (с)

      Чонгук замирает у двери в квартиру, сжимая ключ с такой силой, что тот впивается ему в ладонь. Лёгкая боль заставляет поморщиться, но не решиться на то, чтобы зайти в квартиру и перестать уже торчать на пороге, как бедный родственник. Чонгук переживает. Он не знает, дома ли Хосок. Если честно, ему страшно узнать, что старший так и не вернулся, но ещё страшнее встретиться с ним. И так не хорошо, и эдак плохо. Чонгук вздыхает. Отходит к противоположной стене, прислоняясь к ней спиной, и буравит взглядом входную дверь, словно бы это она во всех его проблемах виновата. Виноват на самом деле только он сам. Чонгуку страшно стыдно за себя, за сегодняшнее утро, за всё, что он наговорил Хосоку. Его хён совсем не заслужил такого. Он у него самый лучший и заботливый, самый нежный и любящий, а Чонгук… он просто кретин. Кусая губы, парень вздыхает тяжело. Он не знает, как найти слова, чтобы попросить прощения. Хватит ли этого? Или Хосок теперь просто не захочет его видеть? От одной только мысли о подобном исходе в груди сдавливает до невозможности вдохнуть. На глаза наворачиваются слёзы. Чонгук не хочет терять любимого человека по собственной глупости, он не готов остаться без Хосока, совсем не готов. И вряд ли когда сможет смириться с потерей, если вдруг… Чонгук хнычет тихо, прикладывается затылком о стену и выдыхает медленно. Смысла нет в его страданиях сейчас. Он должен войти в квартиру и попросить прощения у хёна. Или сначала дождаться его, а потом уже просить. Если надо, можно даже встать на колени. - А можно просто не вести себя, как еблан, - самому себе под нос замечает Чонгук. Хочется отмотать время, хочется сделать так, чтобы это утро закончилось нежным поцелуем у порога, как обычно, а не взглядом Хосока, полным обиды и затаённой боли, от которого Чонгука до сих пор внутри полосует. Хочется не слышать, как за старшим захлопнулась входная дверь, словно бы навсегда. Будто сюда возвращаться его хён больше не захочет. Чонгук отталкивается от стены, подходит к двери и всё же открывает её, заходя в тёмную квартиру. Облегчение накатывает сразу же, как только он слышит звук работающего в гостиной телевизора. А потом уже замечает ботинки старшего, стоящие чуть в стороне. Разувшись и отнеся пакет с примирительными вкусностями на кухню, Чонгук идёт в ванную. Моет руки, умывается, чувствуя, как его трясёт от напряжения и переживания. Страх, липкий и противный, расползается внутри. Чонгук хочет верить, что его искренние извинения будут приняты. Что Хосок выслушает его, если, конечно, Чонгук сейчас от волнения сможет связать хотя бы пару слов. Самое смешное, что сейчас уже даже не вспоминается, из-за чего их ссора утром началась вообще. Зато прекрасно помнится, как он бросил Хосоку в лицо: «Может, нам пора разойтись?!». Ох, чёрт… что он за идиот. Никогда голову не включает, позволяя в порыве обиды и злости языку молоть всякую чушь. Попытка сделать больнее, задеть, потому что самому тоже тошно – успешная. И что с этим теперь делать, Чонгук не знает. Он смотрит на себя в зеркало несколько секунд, а потом всё же решительно идёт в гостиную. Хосок сидит на диване, боком прижимаясь к его спинке. Укутанный в вязаный плед – подарок мамы Чонгука, – он кажется таким безумно уязвимым. И невероятно красивым. Чуть растрёпанный, немного бледный, или это просто свет от торшера падает так? Он в очках, что надевает только для чтения, но книга лежит на полу, видимо, уже давно. Чонгук достаточно хорошо знает хёна, чтобы понять – тот и телевизор-то не смотрит, задумавшись о чём-то глубоко. Чонгук думал ещё недавно, что не знал, как просить прощения. Как подбирать слова. Но сейчас он просто пересекает комнату, опускается перед диваном на колени и утыкается в Хосока лбом, закрывая глаза. - Прости меня, - говорит тихо. – Я не имел в виду утром то, что сказал. Ты знаешь, что это последнее, чего я хочу. Просто я придурок, который не умеет думать головой в порыве своих обидок. Пожалуйста, хён… прости меня. Хосок молчит. А поднять на него взгляд внезапно слишком страшно. Но когда через несколько мгновений тёплая ладонь касается затылка, Чонгук едва не плачет. Зажмуривается крепко. - Да и ты меня прости, Гуки. Надо было не сбегать, а устроить тебе хорошую трёпку, - голос Хосока звучит устало. – Часто я думаю, что отпустить тебя было бы самой лучшей идеей. В конце концов, ты такой ещё юный… зачем тебе старик вроде меня? - Тебе всего тридцать пять, - ворчит Чонгук. – Что ты начинаешь себя принижать?! Подумаешь, одиннадцать лет разницы… Хосок хмыкает. Чонгук, наконец, поднимает голову, всматриваясь в его лицо. В самом деле, бледное. Уголки глаз покрасневшие. И от того, почему они такие, Чонгука прошибает чувством вины и стыдом за глупого несдержанного себя. Решил он показать, что уже взрослый и самостоятельный, что никто ему не указ… Кусок идиота. - Прости меня, - снова просит он жалобно. – Я не хочу, чтобы ты уходил. И чтобы ты отпускал меня – тоже не хочу. Ты мне очень нужен, хён... Хосок улыбается тепло, касается тыльной стороной пальцев его щеки. Взгляд его светлеет, и Чонгук позволяет себе немного расслабиться. - Язык мой – враг мой, я знаю, хён. Ты этого не заслужил… я буду стараться, чтобы быть лучшим для тебя. Хосок негромко смеётся. Пальцами зарывается в его волосы, перебирая мягко. - В таком случае, Гуки, он твой лучший враг. Если после того, как он тебя подвёл, ты делаешь верные выводы и учишься чему-то. И не выдумывай, ты и так лучший. Для меня так точно. Чонгук приподнимается, тянется к хёну, а тот наклоняется ближе к нему. Их поцелуй очень нежный и трепетный, робкий, будто самый первый. Это очень необычное ощущение, и Чонгуку оно безумно нравится. - Я люблю тебя, - шепчет он негромко. – Очень сильно. - Это взаимно, мой хороший, - отвечает Хосок. Чонгук определённо будет стараться быть самым лучшим для человека, который делает его настолько счастливым.