Небо в огне.

Ночь в Каракуре наступала плавно, неторопливо. Солнце медленно опускалось за горизонт, уделяя городу все меньше яркого света. Ближние облака окрашивались в красный цвет, те, что подальше, - в розовый, а самые дальние были нежно-фиолетовыми. Гармоничное сочетание этих цветов придавало небесам вечерней романтичности и загадочности. Позже, когда солнце полностью закатывалось за горизонт и оставляло после себя лишь пару лучей, произвольно бродящих по Каракуре, небо выцветало, приобретая тревожный лиловый цвет кровоподтека, вводивший жителей в состояние беспокойства. Все трусливые (и не очень) горожане в спешке разбегались по домам, не желая сталкиваться с неприятностями, и лишь храбрецы все еще бродили по тихим улицам Каракуры. В сумерках Каракура была уже совершенно непохожа на оживленный городок, а напоминала, скорее, давно заброшенную деревню, и лишь неоновые вывески на магазинах и редкий свет в окнах домов говорили об обратном. Лишь месяц в небе, заляпанный темными пятнами кратеров, и высокие фонарные столбы освещали темные улицы. Ночью же загорались более поздние и крупные звезды, подернутые холодным туманом. Они отражались в оконных стеклах домов, иногда они падали, скользя по темному небу, оставляя за собой угасающую полосу на горизонте. В такие моменты, если ты все еще не спишь, можно восхищенно смотреть на падение маленького сгустка света и даже загадать желание, например, большой шоколадный торт. Конечно, никто и не говорил, что эти желания всегда сбываются, но что же еще делало ночную Каракуру такой романтичной и притягательной, если не вера? Именно так Ичиго и запомнил ночь в родном городе. Именно такая была ночь в его детстве – неторопливо подступающая и пугающая жителей, словно огонь, медленно разгорающийся и поглощающий все вокруг, не позволяющий подступиться к себе, но такой же завораживающий своей абстрактной красотой. Каждую ночь Ичиго восхищенно упирался взглядом в окно, желая подобраться к разбавленной лишь огнями крошечных звезд тьме, смотреть на предутренний туман, медленно спускающийся на землю тяжелыми клубнями, словно сигаретный дым, и оседающий на широких листьях травы жидкими кристаллами росы. Иногда Ичиго открывал окно, чтобы насладиться видом холодного пара, вырывающегося из его рта и тут же растворяющегося в ночной синеве. Часы тихо пропищали два коротких сигнала. Ичиго лениво перевернулся на бок и опустил руку на пол, пытаясь нащупать свои новые тапочки. Они были куплены вчера, и Ичиго так и не довелось узнать, как они выглядят, но, вспомнив хихиканье Рукии и Юзу и обсуждение кроликов, можно было предположить, что весьма забавно. Наконец, подцепив тапки пальцами, он вытянул их из под кровати и поставил на уровне ног, чтобы было удобнее надевать. Поставив ступни на прохладные мягкие подошвы, Ичиго поднялся с кровати и немного поморщился. Все его тело сковывала легкая саднящая боль. Ичиго знал, что сейчас ночь. Он знал это по звонку будильника: два высоких и коротких означали два часа ночи. Он убедился в этом, открыв окно и пустив в комнату ледяной ветер, пахнущий мокрым асфальтом и свежестью. Запах пленил Ичиго. Единственное напоминание о тихих красочных ночах Каракуры, которые он видел в детстве. Он смотрел в окно и не видел ничего, лишь слышал, как тяжелую от ранней росы траву подгибает под себя ветер, как с шелестом она пытается освободиться. Слышал журчание реки где-то вдали, тихое и спокойное. Ичиго постарался вспомнить все цвета, которые он видел раньше и воссоздать картину ночной Каракуры, но получалось неважно, смутно. Ичиго был слеп, но одновременно видел несколько больше, чем мог это обычный человек. Он рисовал картину своего восприятия с помощью рейацу, различая образы людей и: чем сильнее их духовная сила, тем ярче и четче были их образы для Ичиго. Еще, у людей всегда в левой части груди был небольшой шарообразный сгусток слабой рейацу. За шесть лет своей слепоты он ни разу не встретил человека, не обладающего ей. Он видел лишь совсем рассеянные образы, почти прозрачные и незримые, но они были. Иногда Ичиго приходилось источать свою рейацу, чтобы прочувствовать нечеткий образ, сделать его более понятным. Шинигами было распознавать легче – они, можно сказать, и представляли собой чистый сгусток рейацу, собранный в какой-либо образ. Зампакто тоже обладали духовной силой, но ее всегда можно было отличить от силы шинигами – у меча она была менее плотной и характерной, чем у владельца. Именно это и спасло Ичиго во время боя с Зараки Кенпачи, с человеком, чья рейацу была столь плотной и сильной, что было крайне тяжело определить ее источник, ведь у его зампакто даже не было имени. Ичиго различал и пустых, чья рейацу из далека обжигала своей агрессивностью. Они были для него переплетением нитей, исходящих из одного места – дыры у них в груди, там, где у человека находится яркий огонь духовной силы. Первое время они пугали Ичиго, он вздрагивал лишь при рыке одного из них. Но вчера Ичиго впервые повстречал арранкаров. Они были одновременно как пустыми, так и шинигами. Они так же были сгустком чистой рейацу, более устрашающей, чем у шинигами, но менее агрессивной, чем у пустых. Ичиго знал, что они умнее берсерков, нападающих без разбора. Но еще Ичиго не видел их зампакто, чувствовал, но не видел. Словно он сливался своей плотностью и характерностью с владельцем. Вчера Ичиго бился, больше полагаясь на слух, чем на рейацу, ведь его противники источали слишком много духовной силы, что не позволяло быстро определить ее источник. Куросаки принял на себя множество ранений, но, все же, смог отрубить гигантскую руку одного из них. Ичиго был доволен. Ями шел по каменному полу вслед за Улькиоррой, быстрым шагом направляющимся к Айзену. Гриммджо казалось, что Ями был готов в любой момент свернуть с пути и привалиться к какой-нибудь стене, закатить глаза и потерять сознание, а может даже и подохнуть у той же самой стены. Его шатало не так, как шатает пьяного, но как уже пребывающего навеселе, хотя никакого веселья в Ями явно не виделось. Гриммджо не видел культю правой руки, обмотанную белым рукавом, но чувствовал резкий металлический запах и видел алую дорожку, бегущую по правый бок от массивного арранкара. Лицо Ями было бледное, а зрачки в ярости расширились. Если подумать, Гриммджо ни разу не видел, чтоб Ями проявлял какие-нибудь эмоции, кроме ярости. Хуже Десятого, как думал Гриммджо, может быть лишь Улькиорра, эталон беспрекословного подчинения и любви к «Айзену-сама». Айзен, тем временем, нетерпеливо ожидал. Он выглядел невозмутимо, но Гриммджо ощущал напряжение, исходящее словно от хищника, что выжидает свою добычу в кустах, в любой момент готовый наброситься. - С возвращением, Улькиорра, - Айзен подпер кулаком подбородок и, с легким презрением посмотрев на раненого арранкара, добавил, едва заметно скривив губы: - Ями. Ями сжал зубы до скрипа, услышав пренебрежение в голосе Айзена. - А теперь поделитесь увиденным со своими братьями, - бархатистым голосом произнес Айзен и позволил себе слегка приподнять кончики губ. Гриммджо непроизвольно хмыкнул. Даже мысль о том, что он мог приходиться братом Квадре, да и кому-то еще из всего этого сброда, собравшегося в комнате, была ему омерзительна. Улькиорра кивнул и потянулся слегка вздрогнувшими пальцами к лицу, и с силой надавил на веки. Глаз с хлюпаньем выпал из глазницы на ладонь. Улькиорра старался сохранить невозмутимый вид, но его выдавали желваки, выступившие на высоких скулах. Гриммджо заметил их. Он знал, что Квадре сейчас больно. Он злорадствовал. Улькиорра раздавил словно затвердевший глаз в ладони, и его осколки разлетелись по комнате. Гриммджо прикрыл глаза, и через пару мгновений он уже видел шумящие, словно в старых фильмах, изображения. Секста внимательно вглядывался в них, впитывая в себя каждое движение шинигами, которые появлялись на нечетких картинках, сменяющих друг друга с невообразимой скоростью. Он запоминал все, стараясь ничего не пропустить. Наконец, вереница образов остановилась, исчезла, оставляя после себя лишь темноту. - Ясно, - нарушил тишину Айзен, - вот почему ты не стал убивать его. - Да, Айзен-сама, - склонил голову Улькиорра. Комнату наполнил шепот арранкаров, и лишь Заэль и Ичимару Гин, понимали, в чем дело. Айзен вскинул руку вверх, призывая арранкаров замолчать, и усмехнулся. - Куросаки Ичиго, - произнес Айзен, - ключ к Хогиоку.