За решетками холодного окна..

Ньют сбился со счета. Он не помнит, чертил ли все линии прошедших дней на холодной кладке кирпичной стены. В его руках лишь тупая металлическая ложка, которую он бережет пуще собственной жизни. Этой ложкой он чертит ломанные линии, мечтая, что обычный предмет волшебным образом сможет преодолеть этот магический барьер комнаты и он сможет сбежать. В один момент Ньют заметил, что пропала и она. Ньют забыл как выглядит собственная палочка — так давно ее отобрали. Его одежда — тонкая рубаха и штаны, так похожие на тюремную робу. Они висят на нем как мешок и ни капли не греют его окоченелое угловатое тело. На руках у него металлические браслеты наручников, которые давно ощущались как часть его самого. Единственное, что не дает ему лежать на ледяном полу — ватный матрас рваный в нескольких местах, но даже когда он пытался просунуть туда ладони, Ньют не мог уловить и крох желанного тепла. В привычку уже вошло поджимать пальцы ног в беспомощной попытке согреться. По его собственным ощущениям, губы покрылись инеем. Он больше не может шептать тщетные заклинания о согреве тела. Магия будто умерла в нем, вмерзла внутри его тела и больше не хотела кружить вокруг приятным вихрем, как было раньше. Раньше, когда он был на свободе. Еду кто-то приносил. Иногда. Это были каши, а иногда холодные, отвратительные супы. Ньют давился этой гадостью в надежде, что доживёт до того момента, как его вытащат отсюда. — Это не я тебя удерживаю, Ньют. — Чужой голос всегда неприятно струился по лопаткам, обдавая неприятными мурашками. До этого Ньют думал, что эту способность своего тела он потерял. — Это они. Неприятно, правда?.. Саламандр никогда ему не отвечал. Если бы и мог говорить — все равно оставался бы в молчании. Ньютон лишь дышал чаще в его присутствии, жадно вдыхая чужой аромат. Обычно здесь пахло лишь бетоном, пылью и мерзлотой. Пахло невероятно противно, порой Ньюту хотелось выплюнуть свои легкие, но только бы избавиться от этого аромата, осевшего внутри. Когда приходил Геллерт… Пахло альфой. Пахло вкусно, безумно приятно, а самое главное, запах был многогранен: Ньюту казалось, он мог ощущать влажный оттенок недавно прошедшего дождя, едва зацепившиеся за мага ароматы пергамента и чернил, кажется, аромат дерева и хвои. Но Ньют иногда не мог застонать даже от боли, не то, что реагировать на Гриндевальда, пришедшего потешить свое самолюбие. Тина, Тессеус, Дамблдор и остальные непременно, совсем скоро найдут его и заберут из этого царства холодного солнца, вечной мерзлоты. А главное, подальше от Гриндевальда. Ньют ненавидел его. — Думаешь, ищут? — тихо усмехается чужой голос. — Думаешь, скоро найдут? Скамандр чувствует чужие прикосновения к своим стопам; как старательно чужие цепкие ладони растирают его ноги, обводя щиколотки большими пальцами. Ощущает, как щиплют глаза и как трясется нижняя губа. Эти прикосновения дарили потерянное тепло, которое он мечтал ощутить. — Они забыли тебя. Похоронили твои вещи вместо тела на ближайшем кладбище. Ньют хочет дать по чужой роже, хорошенько заехать тому как в старые добрые времена, однако лишь хрипит что-то нечленораздельное. Он даже не может увидеть чужого лица, ведь пока что не в состоянии просто напрячь мышцы век. Он давно не ел. — Её блеф был тонок. Ты правда думал, что Голдштейн любит тебя? Испытывает к тебе что-то большее, чем жалость? «Она чувствует явно больше, чем ты» Геллерт смеется, отпуская его и Саламандр готов скулить от возвращающегося острого холода. Так неприятно, безнадёжно он никогда себя не ощущал. А Гриндевальд вновь ушел. Наверное, вышел через тяжёлую металлическую дверь, обитую железными листами. Он не знает, ведь слух порой заменяется на противный пищащий звук. Возможно, тёмный волшебник аппарировал? Чушь. Ньют столько раз пытался сбежать подобным образом, но все напрасно. — Твой братец рад, что избавился от такой обузы. Внутренности скручиваются теперь не от холода. Такое горькое ощущение… Того, что Гриндевальд опять пришёл, принося с собой запах исписанного чернилами пергамента и чего-то свежего как чистый воздух в горах. Запах альфы. Сколько прошло времени с их последней встречи?.. Ньют едва приоткрывает глаза на яркий ослепляющий свет. Сперва он вяло реагирует на неожиданно появившийся темный силуэт, взгляд сфокусирован на окне, из которого всегда было видно одно и тоже: серое небо и под стать ему ледяное, колючее солнце. Силуэт вместе с медленным приближением Гриндевальда постепенно обрастает деталями, и первое, что видит Ньют четко - разноцветные глаза. Тёмный волшебник смотрит на него с тенью усмешки, в идеальном дорогом костюме, что темнотой своего цвета подчеркивает широкие плечи и статный, возвышенный над Ньютом вид. Геллерт всегда выглядит так, словно только что вышел из какого-нибудь дома моды, в то время как Ньют не желал видеть, во что превратился сам. Разноцветные глаза смотрят на него с каким-то неуловимым выражением, с налётом превосходства и чем-то среднего между взглядом на несмышленого ребёнка и простой теплотой, которой так не хватало Ньюту. Каждая минута в его камере ощущалась пройденной вечностью, а иногда быстрым вздохом. Ньют так устал жить беспорядочной, постоянной разрозненностью. Скамандр не представляет, периодически ли Геллерт навещает его, или всегда в разное время. «Очередные манипуляции» — устало подмечает Ньют, но и самого колет назревающая обида. Тёмный волшебник уже не раз посещал его, в то время как друзья не могут отыскать к нему путь. — Или просто не хотят, — продолжил за него Геллерт, медленно направляясь к нему. — Эта тюрьма не покрыта антимагическим барьером, ведь она создана маглами для таких же маглов. Ньют непроизвольно дернулся когда Гриндевальд склонился к нему и протянул руку к его лицу. Геллерт улыбнулся краешком губ и снял перчатку, показывая, что безоружен. И просто дотронулся до щеки Ньюта. Скамандер сжал зубы, чтобы позорно не разреветься, — он так одичал за последнее время. Любое прикосновение, что могло подарить хоть какие-то ощущения кроме холода и боли, он принимал как благословение магии, никак иначе. Все хорошее, что он получал в своей камере — это касания Гриндевальда. — Я нашёл тебя достаточно легко. А пользоваться магией ты не можешь по одной простой причине… Ньют пытался показать всем своим видом, как ему противно чужое присутствие, однако сам потянулся к чужой руке, когда она начала отдаляться. Геллерт издал смешок, возвращая руку и поглаживая заостренную скулу, при этом слегка задевая чужой висок. Пальцы были едва-едва тёплыми, но для Саламандра ощущались кусочками тлеющих угольков. Длинные, твёрдые и цепкие, однако дарящие нежность. — Это место нехорошее. — Палец дошёл до его потрескавшейся верхней губы, а после провел по неровным воспаленным краям. — Оно постепенно выкачивает магию из волшебников, которые здесь находятся. Тебе просто не повезло попасть именно сюда и так ослабнуть. — Неторопливые движения замерли, а Ньют закусил губу. Он не хотел вспоминать, как здесь оказался. — Подумай над моими словами. Гриндевальд снова исчез, а его запах пропал из комнаты лишь спустя еще одну вечность. Ньют понимал, что Гриндевальд ему лжет… В некоторых моментах. Эта тюрьма была действительно трудом маглов, в этом он не сомневался. Однако Ньют и не мог подумать, почему здесь стоит магический барьер. Первое и единственное его предположение — по приказу Геллерта его приспешники поставили эту защиту, ведь знали, как Ньют умел ломать их общие планы. Но сам Гриндевальд своей вины в этом не признавал; тёмный волшебник врал, как дышал. Приходил к нему и настраивал его против своей семьи, друзей и товарищей. — Мистер Саламандр… Думаете, Дамблдор скорбит по вам? Геллерт долго не появлялся. Будто специально не приходил подольше, давая достаточно времени, чтобы Ньют поразмышлял. Это правда, времени у него было навалом. Огромная куча вечности сидела на нем, свесив ножки и мучая его слишком мастерски. Заставляя грызть ногти, рвать на себе волосы и снова, снова пересчитывать выцарапанные линии прошедших в этом ужасе дней. Заставляя мысли идти по разным направлениям, сворачивать в неправильные русла. Дамблдор не оставил ему выбора, посылая едва ли не на верную смерть — на поиски Криденса и Геллерта. «…Ты ищешь справедливости, Ньют. Я ценю это в тебе превыше всего…» Гриндевальд знал, куда давить, чтобы было больно. — У меня новости. Хорошие или нет — все зависит от того, как вы их воспримите. — Тёмный волшебник хрустел свежей газетой, когда наконец появился. — Мне передать поздравления вашему брату? Ньют с усилием непонятливо нахмурился. — У него новая невеста. Она беременна. — Гриндевальд было хотел подать ему выпуск, но Ньют лишь закрыл глаза, отворачиваясь. — Они выглядят счастливыми. Скамандр сжал челюсть и из его горла вышел звук чем-то схожий со старым радио. С отчаявшимся старым радио. Нет, Ньют был рад за брата, что тому удалось преодолеть свою скорбь по Лите, в отличии от него самого. Однако… Новая невеста? И ребёнок?.. Врал ли ему Гриндевальд? Возможно, да. Ньюту очень хотелось верить в то, что это глупая ложь, ничтожная клевета, однако что-то ему подсказывало: это правда. — В это же время Тина Голдштейн… — Геллерт продолжал рассказывать новости, перелистывая газету — Поймала одного из самых опасных преступников Африки, всего лишь отправившись в отпуск. У вашей подружки определённо большие задатки. Саламандр явственно прочувствовал шпильку Гриндевальда, вот только не в свою сторону, а почему-то в сторону Тины. Действительно, слышать это было неприятно. Вроде, обыденные, хорошие новости. Ньют бы обязательно поздравил бы и Тину, и Тесея, вот только он не сможет это сделать отсюда. Пока его брат стоит у алтаря с какой-то незнакомкой, а Тина греется под жаркими африканскими лучами и остаётся собой — в каждом прохожем видит заговор. И в это же время они не могут найти его, спрятанного совсем недалеко, просто рукой подай. — Ньют… — Тина смотрит на него обречённо, опустив в бессильной злости руки. — Где ваш чемодан? — Я… Эм… — Он пытается что-то сказать, при этом судорожно размышляя, где прокололся. Точно!.. Тот магл! — Я видимо… Поменялся с одним человеком чемоданами… Случайно. Скамандер обнимает себя за плечи и снова чувствует себя неловко, будто и сейчас он стоит перед раздраженной Тиной и принимает ее упреки. Но здесь холодно, а Гриндевальд беззвучно наблюдает за ним, прикрыв глаза и не двигаясь. — Это просто немыслимо! — Девушка разворачивается на каблуках и идет от него прочь, пока Ньют бежит за ней следом. — Нам надо срочно отыскать чемодан!.. Острое сожаление ранит его сердце, когда он вспоминает каждый ее взгляд на себе. Его память — такая неподходящая штука, которая сохраняет мало хорошего и много плохого. Одновременно сердце ранит воспоминание о ее предательстве. Она была готова на все, чтобы выслужиться перед начальством и вернуться в мракоборцы. Любой ценой. Несмотря на смерть его животных и заключение самого Ньюта в тюрьму. К жестоким отморозкам вроде Геллерта. Тишина и порыв колючего, неприятного ветра возвестил о том, что Гриндевальд исчез, будто и не было его здесь вовсе. Стало опять одиноко, пусто и холодно. Почему же он всегда видит свое солнце таким ледяным, с проблеском серого и синего цвета? Оно, кажется, никогда не заходит. Помнится, он часто сидел на крыше их дома совсем один, пока брат пропадал у друзей, либо за книгами. У Ньюта в воспоминаниях вишневые, одинокие закаты, первые звезды на небе и ярко-красное солнце. Может ли это холодное солнце быть горячим или это очередной обман?.. — Несомненно. А птичек, которые взлетают слишком высоко, оно выжигает, — беседует с ним Геллерт, опять появляясь совсем неожиданно, снова бросая Скамандра в осадок. — Вот только увы, Ньют, вы опустились на дно. Ниже некуда. Гриндевальд опять наклоняется к нему и уверенно кладет ладонь на чужую щеку. — Солнце не может достать до вас. Оно уже не может вас отогреть. — Ладонь его очерчивает дрогнувший подбородок, перебирается на тонкую шею и яркую яремную впадину, под которой начинался свод тонких острых ключиц. Скамандер мелко дрожит. — Но я могу, Ньютон. Ньют дрожит пуще прежнего; тянется ослабевшей рукой к руке Гриндевальда и едва смыкая неслушающиеся пальцы на чужом запястье, пробует оттолкнуть. Ничего не выходит. Он не видит, однако практически чувствует, как едва улыбается Гриндевальд, переплетая их пальцы. Тепло от этого близкого интимного жеста заставляет его задыхаться. — Вы солнечный человек, Саламандр, однако выглядите слишком болезненно. Даже ваши яркие веснушки побелели. Думаю, еще немного времени проведённого здесь, и ваше здоровье будет не спасти. — Рука смело ложится на чужой впалый живот, пока другая все еще сжимает ладонь Ньюта, согревая и едва заметно лаская. — Вы потеряете способность иметь детей. Ньют поджимает губы. Он совершенно не думал о детях, которых возможно произведёт на свет, хотя, это слишком громко сказано. Ему было не до этого, да и вобщем-то, Ньюту совсем не интересна эта тема. Он старался не задумываться о собственном потомстве, ведь знал, что звериные инстинкты дремлющие в нем, в итоге потребуют всего этого. Всего того, чего у Ньюта не может быть. Ни один нормальный и добропорядочный альфа не станет бегать и возиться с Ньютоном, пока сам Саламандр возится с очередным магическим животным. Они любят покладистых, домашних омег, которые только рады сидеть дома и воспитывать детей. Да и все альфы, мало мальски заинтересовавшиеся в нем, сразу испарялись, стоило им узнать о его работе магозоологом: «Это не профессия омег». Он с легкостью мог выдумать «идеальные» семейные отношения, которые активно популяризируют и навязывают обществу. Как омега любовно гладит округлый живот и целует в щеку другого ребенка, в ожидании возвращения мужа с работы. Как альфа заходит в квартиру и улыбается радостно, видя собственную семью. Саламандр мог с легкостью представить эту картину, однако видеть себя в этой сцене не мог. Такое не для него. Семья для него всегда была непосильной ношей. Взять хотя бы его отношения с Тессеусом — натянуты не хуже струны любой скрипки. Постоянные недомолвки, плохое понимание друг друга, и в конце концов — его постоянно путали с братом, который куда лучше отличился на войне. Нет, Ньют не завидовал и не обижался, ведь отлично видел таланты Тессея. Просто грусть в некоторой степени душила его, когда он понимал, что их отношения могли бы быть чуточку теплее. Однако инстинктам не скажешь «нет», они не знают слов, и с ними нельзя договориться. Те лишь заскребутся изнутри и взвоют зверем, требуя пару, случку и узел. Саламандр поднимает мутный взор на склонившегося над ним Гриндевальда и не успевает ничего подумать, как Геллерт улыбается. — Я не сказал еще кое-что. Это стало известно довольно давно, но я не хотел вас расстраивать. Ваш чемодан, Ньютон… — Геллерт садится рядом с ним, берет его заледенелые руки в свои и вынуждает подняться с матраса и сесть рядом. У Ньюта кружится голова и тошнота забирается в горло, пока он обессиленно приваливается к Гриндевальду на плечо и вдыхает его плотный аромат. Его чемодан… — Жаль об этом говорить, но он уничтожен, Ньют. Мир Саламандра разносится вдребезги. Он кричит, впервые кричит, опрокидывая Гриндевальда на холодный пол и бессознательно трясёт его за грудки. «Скажи, скажи, что это неправда!» — пытается выкрикнуть между всхлипами и рыданиями. Геллерт стоически терпит это, никак не препятствуя истерике Ньюта. Того ломает, выкручивает от рыданий. В глазах плещется безумие потери и утраты. Ньют обессиленно утыкается в чужую грудь, плечи его трясутся, пока слезы застилающие глаза скатываются по переносице и впитываются в дублет Гриндевальда. — Держите себя в руках, Ньют. — Убей меня… — голос Скамандра хриплый от многодневного молчания, будто совсем чужой, скрипучий как несмазанные петли двери его камеры. Гриндевальд улыбается. — Заговорили, стоило упомянуть ваш карманный зоопарк? А вы столько держались в молчании… — Тёмный волшебник едва ли не насмехался над магозоологом, все так же не двигаясь, чувствуя ледяной холод каменных полов и едва ли не конвульсивное подергивание чужого тела сверху. — Молю, Гриндевальд, я умоляю вас… — Ньют мотал головой, все еще сжимая в руках лацканы чужого пальто. — Убейте… — Уже не верите в ваших друзей? Альбус Дамблдор… — буквально выплюнул Геллерт чужое имя. — Наверняка уже понял, где вы. Тессеус вместе с Голдштейн помогут в вашем спасении, если не будут заняты, конечно. Осталось потерпеть совсем немного. Его жизнь была заполнена беспомощными животными, которым он помогал. Опасными, милыми, совершенно редкими, вымирающими и спасенными им же. Животные намного лучше людей, ведь они не предадут, они не столь жестоки и алчны, не такие циничные и высокомерные. Это люди кичились превосходством разума, в то время как очередной альфа в порыве инстинктов драл первую подвернувшуюся течную омегу. Человечество намного ближе к животным, чем им кажется. Ньют не помнил, почему у него не было друзей. То ли из-за его нелюдимости он стал увлекаться изучением животных, или именно из-за животных его и начали сторониться? Именно тех, кем он жил уничтожили. Именно то, что имело для него смысл, теперь утеряно. «Дамблдор… Он поклялся защитить мой чемодан, если со мной что нибудь случится…» — прокатилась горькая мысль по краю сознания. — Вы лжете мне постоянно. — Дрожь Ньютона успокаивается, однако надломленный голос выдает его состояние. — Вы говорили, что они похоронили меня уже давно. — Верно. — Но я больше не хочу терпеть… — Саламандер поднимает на него свой обречённый замыленный взор, стараясь выразить то, что творится у него на душе. — Я устал ждать… Убей меня… — Я могу избавить вас от страданий, однако не таким способом. Если вы не заметили, у меня есть принципы. — Саламандр засмеялся бы от этого заявления раньше, но сейчас внимал каждому слову, которое срывалось с чужих губ. — Я могу забрать вас отсюда и отдать вашей семье. Брату, Голдштейн, кому угодно. Но пойдете ли вы, Скамандр? Ньют закрывает глаза. Они бросили его. Похоронили его вещи на ближайшем кладбище, а ведь и не сильно пытались найти его тела. Но он ведь не труп. Он жив, он все еще жив! Взгляните на него, найдите его и спасите, Ньют ведь все еще жив в этой вечной мерзлоте, под этим ледяным солнцем и колючим сквозняком, что мучил его не хуже колючей проволоки. Ньют так устал, он так замучен, а единственное избавление от этого безумия только… — Не пойду. Я прошу лишь убить меня. — Нет. Саламандр снова утыкается в чужое пальто, вдыхая запах Геллерта. — Делайте что хотите, но избавьте меня от этого кошмара. Я хочу наконец вернуться к солнцу.