За решетками холодного окна..

Гриндевальд сдержал свое обещание. Ньют больше не ощущал безудержного холода и той вечной мерзлоты. Геллерт вернул солнце Ньюту; или же вернул Ньюта к солнцу, это было для него неважно. Ньютон постоянно сидел перед ярким пламенем камина, где он находился в постоянном уюте и тепле. В толстых одеялах, кофтах и пледах на мягком широком кресле. С непривычки ему было трудно находиться даже полусидя — в его камере он мог лишь лежать, словно парализованный, однако Ньют быстро освоился отогрелся. Было тепло, иногда жарко, а холода не было — и это главное. Теперь он мог наблюдать за тем, как дни сменяют ночи. Как же он скучал по этому. По такому переливочному небу, таящем в себе глубину многих цветов, а не простого серого. Градиенты от тёплого голубого до фиолетового по утрам; от золотого до ярко красного на закатах, а темной ночью блистательные фонари прекрасных звезд на черном полотне небосвода. Ранним утром, когда солнце потихоньку выплывало из-за горизонта, звезды тлели угольками в его магическом камине, переливаясь завораживающими цветами. Золото, янтарь, яркий мед и огненные искры — эти цвета были прекрасны, Ньютон совершенно не мог налюбоваться на них. Как же много он не замечал раньше, до того как войти в камеру и стать вечным узником ее холода и боли. Первые несколько недель он просто сидел, совершенно ничем не занимаясь и молча наблюдая за игристым золотым пламенем. Ньют часто ходил по комнате от огня камина до окна, вид из которого был великолепен. Грозные, величественные горы, однако те были совершенно без снега на их вершинах. В уме порой проскальзывала мысль о том, почему же, однако она быстро исчезала; Ньюту было совершенно неинтересно. Комната его была отделана просто, но со вкусом, что ему и нравилось. Стены цвета охры, белый потолок, темный деревянный стол, кресла, стулья, несколько полок с книгами, которые он не желал брать. Пару раз все-таки пытался; желание быстро отбилось от него, когда в каждой взятой книге он видел собственную, которую так и не успел издать: «Фантастические твари и где они обитают. Ньютон Скамандр». Была еще пара дверей. Одна из них уборная, в другую он наведываться не желал. Когда он первый раз подошел к ней, то услышал фантомные крики птиц и в ужасе отшатнулся: не хватало ему еще больше галлюцинаций связанных с погибшими животными. Ньют в первое время боялся, что когда он заснет, то снова проснется в своей темнице, поэтому первые несколько дней не мог сомкнуть глаз. Гриндевальд часто сидел вместе с ним по вечерам, не прерывая тишины и устроившись в соседнем кресле. Ньют не разговаривал с ним, только разглядывал. Гриндевальд придерживался той же позиции — бесшумно появлялся и не заводил бесед. На тёмном волшебнике менялась лишь одежда, а так вид у него всегда был одинаков — расслабленное тело и задумчивый взгляд в огонь. Это можно было назвать уютом. Ньюту совершенно не были интересны вопросы где он находится, и зачем Гриндевальд его спас. Даже если для каких-то своих целей — плевать, пока он находится в тепле под защитой этой комнаты, ему совершенно все равно. После всего, что он пережил в той темнице, он был бесконечно рад простому теплу комнаты и покою. Его апатия продлилась до очередного вечера с Гриндевальдом под боком. — Разве вы не хотите прогуляться? — разрушил тишину Геллерт с такой же неожиданностью, с какой появлялся и исчезал. — Развеяться? — Нет, — ответил вздрогнувший Ньют, ощущая укол страха от неожиданного вопроса. Он зажмурился, а потом открыл глаза, вдыхая полной грудью, успокаиваясь. Его тонкое душевное равновесие всколыхнулось от просто внезапного вопроса. Как же он до этого дошел?.. — Неужели? Ваши звери по вам очень тоскуют. — Саламандр подумал, что ослышался. — Что? — сумел переспросить Ньют, выпутываясь из кокона одеял. Непонимание сочилось из него наравне с неверием. — Вы правильно услышали. — Геллерт склонил голову вбок и улыбался уголками губ, рассматривая Ньюта лукаво, с интересом. — Ваши звери… — Хватит шутить, — жестко ответил Ньют, снова натягивая одеяла на себя. С чего он вообще начал раздеваться? — Прекратите надо мной насмехаться… — Разве я говорил, что ваши звери мертвы? — удивился Гриндевальд. — Я упомянул лишь о том, что чемодан уничтожен. А ваши твари живы. Скамандра заполнило то ли непонимание, то ли восторг с недоумением. Он одновременно не мог поверить Геллерту, и не мог сейчас собственноручно задушить в себе зачатки надежды на то, что животные действительно живы. — Они… — В соседней комнате, Саламандр, — ответил Гриндевальд, улыбаясь с легким налетом насмешливости. — Если бы вы встали с кресла и отперли вон тот замок… — Мужчина оглянулся назад и кивнул на ближайшую непримечательную дверь комнаты. Ньют резко свалился с кресла по направлению этой комнаты, молниеносно выпутываясь из одеяла и на дрожащих ногах поспешил к двери. Неужели, те фантомные звуки не были больным плодом его сознания?! Сердце у него стучало слишком быстро, от неверия он задыхался и кажется, вспотел. Геллерт слегка усмехается, наблюдая за резкой переменой настроения Ньюта. Он встает и отправляется вслед за ним, убрав руки за спину. Он впервые наблюдал Ньюта таким оживленным с тех самых пор как увидел его в той камере. До этого момента Ньютон оставался апатичным, а как узнал о мнимой смерти своих животных, оказался под толстым слоем фрустрации. Сейчас он должен прийти в относительную норму. Ньют вдыхал кислород слишком часто; вмиг ему показалось, что воздух в этой комнате давит на него, словно он оказался на морском дне. Он положил трясущуюся ладонь на дверную резную ручку и не мог заставить себя повернуть ее. Возможно, Гриндевальд солгал, и когда Ньют откроет эту дверь, то обнаружит совершенно обычную комнату. Ньют понимает, что если так и произойдет, он не сможет дальше жить; Геллерт дал ему съесть наживку и ощутить тонкий вкус надежды на то, что звери живы. Он не может двинуться с места. Геллерт встает позади него, едва прижимается и дышит ему в шею. Его приятный запах щекотливо заползает в лёгкие; Ньют никогда бы ни признался, что это тоже заставляет его дрожать. Гриндевальд накрывает своей теплой ладонью пальцы Саламандра и открывает дверь. Ньютон узнает противный запах скошенной травы и не может сдержать слез.

* * *

Гриндевальд постепенно все чаще присутствует в жизни Ньюта, заполняя собой те неровности и острые сколы одиночества и предательства со стороны друзей. Сначала он просто сидит рядом с ним у камина по вечерам, а после начинает проводить завтраки и обеды в компании Ньюта за длинным обеденным столом в той самой комнате. Он не заполняет тишину между ними в разговорах, нет, он просто заполняет ее собой и своим присутствием, и это еще одна причина по которой он готов благодарить Геллерта. Ведь сейчас Ньют совершенно не готов ни к каким разговорам. Ньют по обычному своему расписанию начинает обход зверей и проверку каждого — они в последнее время все больше забавлялись и безобразничали. Он старался не думать о том, что таким образом они стараются его развеселить. Вполне успешно, кстати, ведь когда очередная их шалость удавалась, с лица Ньюта не могла сойти глупая улыбка. Как-то раз они заморочились так, что решили окатить его водой. Как только он зашел в один из своих сараев, огромный пузырь лопнул над головой Ньюта. Гриндевальд как увидел его, только поднял брови, пока Ньют неловко улыбнулся и развешивал мокрые вещи перед камином. Геллерт, вновь завидев его улыбку, удивился еще больше, но улыбнулся в ответ краешком рта, возвращаясь к газете, которую читал. Кстати говоря о газетах… Счастливая улыбка от воспоминаний померкла. Ньют не знал, нарочно ли Геллерт оставил ту газету, или просто забыл. Ее содержание в любом случае не понравилось Ньюту. «Ньютон Скамандер — скрывшийся в тени предатель и очередной фанатик Гриндевальда» Репортеры писали о нем аморальную, лживую статью, где на полном серьёзе вещалось, что Ньютон Саламандр с большой вероятностью является шпионом Гриндевальда. И сейчас Ньют скрывается от полиции, от собственного брата, который буквально отказывался от него в интервью: «… — Хотелось бы спросить ваше мнение на этот счет, Тессеус. Общественность потрясло это внезапное объявление, ведь Ньютон Саламандр был признан погибшим, но всплыли некоторые факты, которые отрицают его смерть и даже доказывают обратное; увы, рассказать о них сейчас мы пока не можем. Возвращаясь к нашему разговору. Ньютон тоже был на войне и защищал свой народ, он ведь и прославился тем, что приручил украинского иглобрюха. Однако многие беспокоятся, что скоро мы сами можем ожидать нападения драконов, которых приручил ваш брат. — Да, кхм, это невероятный нонсенс. И огромное удивление с моей стороны, ведь я бы никогда не предположил подобного о своём брате. Сейчас ведутся активные проверки всей этой ситуации, а главное — той потасовки с маглами вблизи морского порта, где его видели в последний раз. Если внезапно обнаружится, что мой брат действительно предал Британию, а то есть британский народ и автоматически — меня, то я бы предпочёл забыть о его существовании…» Собственное трепыхающееся сердце свалилось ему в пятки, а нижняя губа задрожала. Горе окропило его внутренности, плечи затряслись, когда он закрыл голову руками и попытался сжаться в комок, пока его глаза неверяще пялились в пустоту. Скамандр боялся, что это далеко не единственный выпуск, где освещаются его «злодеяния». Неужели, то, что произошло там, в порту, настолько просочилось в общественность? Он прикрыл глаза и потёр ладони, ощутив как фантомные чужие руки выкручивают его запястья, выхватывают палочку. Мерлин подери, он просто имел неосторожность положиться на удачу и использовать одно из заклинаний в общественном месте среди маглов. Черт, сейчас он даже не может вспомнить, какое заклинание это было!.. Но тогда Ньютон надеялся, что никто ничего не заметит. Однако ему не повезло. Кажется, он снова слышит жалобный треск поломаной древесины. А вокруг толпа шокированных, агрессивных маглов, которые желают тут же сжечь его — вместо этого его тело куда-то тащат. В мыслях Ньют не перестает молиться, чтобы его чемодан спрятанный в ближайшей подворотне не обнаружили. А после удар по голове и темнота. Когда он просыпается, впервые видит ледяное солнце своей темницы. Журналисты магического мира извратили эту ситуацию со всех сторон, подбавляя этим себе рейтинги, а Ньютону — ненужной славы. Но зачем им обычный, простой магозоолог? Он ведь не столь популярен, чтобы люди, только завидев его имя на газете, уже спешили прочесть ее. Зачем столько фарса и раздувания фактов? Ньют помотал головой. Теперь это уже не важно. Пока он находился в той камере, пока он страдал в том ледяном заточении, считал зарубки на стенах и не мог прохрипеть и единого слова в ответ на монологи Гриндевальда, его объявили скрывающимся преступником под началом Геллерта. Почему же так произошло? — Ньют? — Гриндевальд появился тихо, неожиданно, прямо как в его камере. — Что с вами? Вам плохо? Ньют видел его чёрные начищенные сапоги, приближающиеся к нему, и не мог поднять глаз, чтобы взглянуть в лицо тёмного. Тот подошел к нему и требовательно поднял лицо, вглядываясь в обреченный замыленный взгляд. — Что же я наделал… — прошептал Скамандер, а слеза, щекотно облизав его скулу, скатилась на руку Геллерта. — Вы про ту газету? — Видимо, для вежливости спросил Гриндевальд, а лицо его на миг захватила короткая ухмылка. — Занятное чтиво, не находите? — Почему?.. — вместо ответа спросил Ньют обречённо. — Вставайте, Скамандр. — Гриндевальд вздохнул. — Мне, конечно, лестно, что вы сидите у моих ног, однако я ждал этого несколько позже. — Он обхватил его за предплечье и локоть, помогая подняться, и усадил его на кресло, в котором сидел обычно сам. — Что вы собираетесь делать? — спросил Гриндевальд, усаживаясь рядом с Ньютом. Кресло широкое, они помещаются там вдвоём. Ньют таращится на их соприкасающиеся бедра и поджимает губы, чувствуя мурашки от охватившего его со всех сторон запаха Гриндевальда. Ньютон пытается устроиться поудобнее и ощущает руку Геллерта на своих плечах; ему неловко от этой близости. — Я не знаю. Мне просто… Это было неожиданно и неприятно. И я… Ничего не буду предпринимать. — Совершенно ничего? — поддерживал разговор Гриндевальд и в это же время притянул Ньюта к себе на плечо. От этого Саламандр вздрогнул, но поддался чужому напору, с некой опаской опираясь на Геллерта — готовый в любой момент пуститься наутек. Частично Геллерт и смог завоевать его доверие; он спас его из тюрьмы и именно благодаря Гриндевальду его звери до сих пор живы. При этих мыслях он совершенно обмяк, начиная успокаиваться. Однако Геллерт все равно иногда пугал Ньюта. Как только Скамандр расслабился, откинув голову на плечо Геллерта, он понял, как до этого был напряжен из-за ситуации с газетой. Ведь Ньют так желал не знать всего этого… Ньют находился словно в вакууме, не желая совершенно ничего знать о мире за пределами комнаты и чемодана, который с помощью Геллерта перенесся в соседнюю дверь. Он старался игнорировать все остальное, избегать, чтобы внешний мир не мог его коснуться, не мог снова навредить ему и животным. Однако сейчас все это казалось настолько мелочным и пустым… Эта несчастная газета да и статья, — впрочем, совершенно не важны. Пусть люди и считают его преступником, пусть заблуждаются и дальше. Когда Ньюта вообще беспокоило общественное мнение? Тёмный маг опустил нос в его макушку, перебрал пальцами ворох непослушных кудрей, вдыхая запах; отчего Ньютон совершенно расслабился и потерял нить разговора. Глаза против воли норовили закрыться, а Геллерт совершено этому не препятствовал, мягко перебирая его волосы и прижав к себе, окутывая собственным запахом. Ньютону было чертовски приятно нежиться в мягких прикосновениях и наслаждаться ароматом темного волшебника, который неожиданно стал для Ньюта союзником. Скамандер желал бы навсегда так забыться. — Прямо таки навсегда? — спросил Гриндевальд, хитро улыбаясь. Ньют, слишком расслабленный от такого убаюкивания Геллерта, кивнул, не обращая внимание на чтение собственных мыслей. — Я могу это устроить… Ньют подобрал под себя ноги и еще сильнее откинулся на Геллерта, пытаясь занять большую его часть. Запах альфы был ему очень приятен и вызывал максимальное чувство комфорта, граничащее с прочной привязанностью, которую Ньютон пытался подавить, но тщетно. Да, теперь все встало на свои места — наконец Ньют поймал ту желанную безмятежность и спокойствие, крепко привалившись к плечу Геллерта. Место Скамандра младшего уже было определено с самого его рождения. Ньютон решил довериться Гриндевальду — если бы тот желал Ньюту смерти, то просто бы не забирал его из тюрьмы, оставляя гнить там навсегда. Но Гриндевальд… Делал все наоборот — делал все ради удобства Ньюта. — Знаете, Ньют… Меня привлекла ваша некоторая искра в глазах. Ваше поведение, неприступный и твердый характер. То, как вы избежали казни, как смогли меня обнаружить. Ведь если бы не вы, эти тупицы и продолжали бы ничего не подозревать. Однако потом, когда я увидел вас в тюрьме… Сломленного, растоптанного… Я понял, что не хотел бы больше видеть вас таким. Никогда. Когда я освободил вас, то думал, что вы вернетесь. Вернётся ваш задор, тот огонёк в вашей душе. Однако этого не произошло. И таким ты мне нравишься гораздо больше… Мягкий и льнущий ко мне… Ньют уже не слушал, засыпая.

* * *

Следующее утро началось слишком странно. Начиная с того, что Геллерт пропустил общий завтрак и не появился, и заканчивая каким-то странным звенящем ощущением. Ладонь Ньюта тряслась, когда он взял стакан воды и поднёс к губам. Глотка сделать не удалось — бокал выскользнул из его пальцев и с грохотом разбился. Голова у Ньютона закружилась, а в ушах будто застыл противный крик виверны. Он едва дополз до кресла Гриндевальда; оно было ближе, чем собственное. Ньют без сил уткнулся в мягкую обивку, ощущая фантомный запах Геллерта. Гриндевальд так часто здесь сидел, что его аромат прочно въелся в ткань; сейчас Ньютон был только рад этому, ведь запах успокаивал. Стало ощутимо легче. Ньют знал, отчего у него появились эти неприятные симптомы: его тело всегда выдавало подобные выкрутасы, пока готовилось к жаре. Он не знал, что ему предпринимать: раньше он принимал зелья и настойки, чтобы без лишних сложностей и хлопот перенести ее в чемодане. Эти зелья уменьшали количество ломок и убирали неуемное желание. Точно! В его шкафах оставались нужные ингредиенты, поэтому он спокойно сможет сварить несколько флаконов. Лишь спустя полчаса Ньют смог подняться и добрести до своей кладовой. Это заняло не более двадцати минут и зелье уже было перед ним — рецепт был довольно прост. Он одним глотком осушил половину и почувствовал себя уже в несколько раз бодрее; вот теперь порядок. Что ж, пора приниматься за работу! Обход каждого животного прошел довольно быстро, капризники даже «смилостивились», над ним и не устроили очередную западню. Правда, оками были и правда излишне притихшими. Ньют проверил температуру их тела, и не зря. Кажется, животные начинали сбрасывать верхний покров перьев, этот период был у них особенно болезненным. Ньют лишь с сочувствием положил им побольше питательных растений. Лазурные змейки прыжком набросились на траву и Саламандр улыбнулся. Его обед так же был проведён в одиночестве и знакомой тишине. Но теперь она была гнетущей, голодной и беспощадной; вгрызалась в него, оглушая. На Ньюта напал страх. Скручивающую боль после еды он запил еще одной порцией зелья, получая новый заряд бодрости и сил, однако его настроение оставалось встревоженным. Что же это такое? Закат этим вечером поделил небо на красно-оранжевый и голубой цвета, переходящие во владения ночи; пушистые и мягкие облака мягко оттеняли алое марево, и не давали мгле слишком быстро растираться по небу, забирая последние лучи закатного солнца. Они не были белоснежными, а брали на себя часть превосходной палитры небосвода, заставляя Ньюта завороженно рассматривать эту красоту вот уже как сорок минут. Когда звезда окончательно нырнула за горизонт, Ньют аккуратно слез и побрел к своему креслу. Но соблазн вновь понежиться в запахе Гриндевальда, в аромате сильного альфы перевесил, из-за чего сейчас Саламандр устраивался поудобнее, снова представляя себя в объятьях темного волшебника, где Ньюта одаривали теплом и предоставляли безопасность. Прямо как в гнезде. Саламандр не понял, от чего конкретно проснулся: от ощущения тянущего низа живота, или от чужих, нежно прижимающихся губ? Геллерт был прямо над ним, уперев руки по обе стороны от Ньютона, нависая, но не придавливая. Он медленно целовал его, словно боясь спугнуть и аккуратно коснулся пальцами щеки Ньюта. Скамандр сначала ничего не понял, а после затрепетал, начиная неумело отвечать. Внутри грудной клетки стучало сердце, будто он был пьян — однако Ньют не брал в рот ни капли. Только мысль о том, что Гриндевальд осторожно прикасается к его губам своими, вызывала какое-то слепое непонятное чувство, но оно точно не являлось плохим. Тёмный волшебник оторвался от него, прикасаясь лбом ко лбу Ньюта и смотря яркими, гипнотически разными глазами. Они больше не пугали Ньюта; в них плескалось столько теплоты, что он не смог сдержать непрошеных слез и сам потянулся к Геллерту, обнимая за шею и дотрагиваясь чужих губ своими. Когда он коснулся его снова, тело наполнилось странным, но приятным трепетом. Геллерт улыбнулся сквозь поцелуй, прикрывая глаза. Сладостный жар наполнил Саламандра; он выгнулся навстречу Гриндевальду, касаясь чужой широкой груди, пока тот пересчитывал, выводя устами каждую веснушку на его ярких скулах. Геллерт скинул сапоги и подвинулся ближе, устраиваясь меж чужих раздвинутых ног и прижимаясь, покрывая Ньютона всем телом. Мужчина жадно вдыхал запах с его шеи, зарываясь в воротник рубашки Ньюта, в то время как его пальцы старались расстегнуть мелкие пуговицы. Гриндевальд пробормотал что-то под нос и пуговицы стали сами выскакивать из петлей, предоставляя доступ к яремной впадине и ярким острым ключицам. Ньют простонал, закусывая нижнюю губу и прижимаясь теснее, когда Гриндевальд ладонью прошелся по позвонкам на его спине, заставляя вновь выгибаться в руках Всемирного Зла. Он посмотрел на Гриндевальда; на его светящиеся от страсти глаза, едва приоткрытые губы и светлые, беспорядочно разворошенные волосы. Для Ньюта Геллерт уже давно перестал быть злодеем. Скорее тем, кто вытащил из западни, пригрев у себя. Приручив. Он позволяет стянуть с себя рубашку и Геллерт смотрит на него, не в силах налюбоваться. Странно поблескивающие глаза, жаркий румянец на щеках, который был в состоянии растушевать веснушки. Те смогли расположиться даже на плечах омеги. Ньют в лёгком стеснении зажимается, замечая к себе активный интерес, однако тут же получает нежный поцелуй под подбородок и расслабляется. Ньют открывает шею, прикрывая глаза и уже ощущая как Гриндевальд неспешно прикусывает особенно чувствительные места, заставляя его смущаться, но тянуться в ответ. Ньютон дрожит, ему неловко от этого; он не может видеть, как улыбается тёмный волшебник, скидывая собственную одежду, после чего снова припадая к Скамандру. — Мне очень жаль, Ньют, — шепчет Гриндевальд ему на ухо, а Ньютон готов плавиться от этого звука. — Но тебе будет больно. Метки обычно заживают медленно. Сначала он хмурился, смутно припоминая это странное слово, после чего осознание ошарашивает. Он хочет… Поставить ему метку?.. — Я буду защищать тебя от всего мира, Ньют. Ни один неверный человек не сможет даже взглянуть на тебя косо — я убью его раньше, чем он сделает вдох. Больше никто не причинит тебе боли, ты забудешь значение этого слова. Больше не будет холода. Ньютон дрожит уже от переполняющих его эмоций, он не может сдержать градом льющихся слез и тянется к губам Геллерта. Тот отвечает ему с готовностью и теплотой, даёт взамен ту горячность, которая испепелила его собственную душу. Огня хватит и на двоих. Первые толчки выходят рваными, пока Ньютон снова закусывает губы, пытаясь расслабиться. Несмотря на растяжку, было очень непривычно и удовольствия пока совершенно не было. Через некоторое время процесс явно пошел легче — пошлые шлепки разносящиеся по комнате заставляли его смущаться до ужаса, но потом стало не до этого. Кровь приливала к его щекам не из-за замешательства, а из-за пылкого зачинающегося желания, которое словно из тлеющих угольков, начинало разгораться в пламя. Когда Гриндевальд замедлялся, Ньют подкидывал, сильнее разводил бедра и приглушенно шептал: «Быстрее», как если бы стеснялся себя же и собственных желаний. Геллерт улыбался и действительно ускорялся, в порыве страсти задевая губами то скулу, то угловатое плечо — в зависимости до чего мог дотянуться. Кусаться Гриндевальду тоже нравилось, но одного конкретного момента он ждал более всего. Кульминация уже была близко: Ньют все больше жмурился и закатывал глаза от удовольствия, хватаясь за чужие плечи, Геллерт сжимал челюсть и дышал чаще, в то время как у Ньютона непроизвольно съезжали ладони, оставляя красные полосы на бледных лопатках. Вбиваясь в желанное тело и вдыхая запах начинающейся течки, Гриндевальд ухмыльнулся; его внезапное отсутствие пошло Ньюту на пользу. Также вызывало затруднение и проникать внутрь; узел увеличивался по мере приближения оргазма. Геллерт собирался повязать Ньюта — привязать к себе всеми возможными способами. Поэтому через пару мгновений Саламандер сидел на тёмном маге верхом, все еще сжимая внутри себя член. Тот даже не понял, что произошло, пока не взглянул в глаза Геллерта восседающего снизу. «Не останавливайся» — прочитал Ньютон в его взоре. У него заалели уши и яркий огонь пристал к щекам, мечущиеся от стеснения глаза вновь заслезились. Ему было очень, очень неловко. Однако жжение внутри него подстегнуло послушаться и делать так, как сказал альфа. Даже находясь под Ньютом, он одним взглядом заставлял подчиняться. Геллерту не надо было ничего говорить — один его взгляд заставлял других альф склонять головы. «Очень сильный. Красивый» — трепещет омега внутри него. У них будут прекрасные дети. — Самые прекрасные, — подтверждает Геллерт, прикрывая веки. В его глазах Ньютон видит свою взрывающуюся вселенную, после чего мгновенное рождение другой — их общей. Геллерт целует его медленно, прижимаясь лбом и захватывая нижнюю прокусанную губу, в каждом его действии столько теплоты, что Саламандр готов рыдать. Гриндевальд отрывается от него и подкидывает таз. Ньют жмурится не столько от скрипа кресла, сколько от прошившего его удовольствия. Его аккуратная ладонь с длинными изящными пальцами ложится на чужую грудь, опираясь. Ньютон вскользь замечает, как искусно «аристократичен» Гриндевальд с синими проступающими венами на кистях, и как с его собственных рук покрытых шрамами, уже давно смылся загар от яркого солнца. Скамандр приподнимается и опускается; он не успевает делать вздохи, как изо рта вылетает очередной скулящий, совершенно пошлый стон. — Геллерт… — шепчет Ньют и конвульсивно дергается, выгибая спину до щелкающих позвонков. Невероятное удовольствие посетило каждую частицу его тела; слепое наслаждение взрывало огоньки перед глазами и заставляло поджимать пальцы на ногах и сжать в ладонях обивку кресла. Саламандр чувствовал, как бешено стучит собственное сердце. Гриндевальд тяжело дышит, хватая Ньюта за выпирающие тазовые кости и насаживая на себя сильнее, глубоко проталкиваясь и едва не рыча зверем. Ньютон чувствует, как крепко связывает их узел на целых полчаса, ощущает разливающуюся теплоту внутри и то, как Геллерт следом вгрызается в его шею, ставя метку. Он тут же зализывает укус, следуя животным инстинктам, но Ньют из-за слипшихся ресниц не может видеть, как светятся его глаза. — Как я и говорил, будет больно, Ньютон. Прости. Саламандр уже хочет вздохнуть поглубже и прижаться к груди Гриндевальда, хриплым голосом отвечая, что было практически не больно. Но не успевает. Будто острым ножом, его спину что-то прорезает, целенаправленно выводя по его коже какие-то знаки; каждое движение отзывалось мучительным импульсом. Боль струится словно не только по спине, но и по остальному телу, выжигая артерии и вены к чертям. Ньют кричит, хочет сорваться прочь, да вот только руки Геллерта и не опадающий узел не дают и шанса этого сделать. Дергаясь от мучений, он проглатывает слезы, пока Гриндевальд гладит его по спутавшимся волосам и объятиями прижимает к себе, не тревожа спину. — Прости, Ньют, — вновь извиняется Геллерт. — Однако, так надо. — Ты не уточнял, что говоришь и о магической метке, — говорит Ньют срывающимся голосом, дрожа каждой мышцей тела и ощущая остаточную боль засевшую в лопатках. Большая часть страданий позади — это радует. Геллерт осторожно перебирает спутавшиеся кудри и с упоением вдыхает его запах. Наконец-то.

*

Их общее безумие продолжалось еще около трёх дней — Ньютон был не в состоянии замечать пролетающие дни. Но волнительней было осознавать именно тот факт, что они с Гриндевальдом теперь… Вместе?.. Но это не совсем верно; они ведь и до этого вместе коротали вечера и проводили завтраки и обеды. Сейчас они стали настоящей парой — насколько сентиментально это бы не звучало. Ньют не пытался вспомнить, сколько раз Геллерт брал его под очередным порывом страсти. Надо отметить, что чертовски много. Поэтому, он старался не концентрироваться на боли между ягодиц, ему совершенно достаточно было и ощущения жгущей рези по всему телу. Следы укусов и засосов, также его спина все еще болела — из-за шрама, который останется с ним до самой смерти. Вполне забавно, ведь именно ее дары раскинулись на его коже. Мантия, воскрешающий камень и бузинная палочка. Кроваво-магическая метка. Скамандер прикрыл глаза, подбираясь к Гриндевальду ближе под бок; тот, кажется, безмятежно спал и ровно, спокойно дышал. Ньют решил на время оставить альфу, поэтому игнорируя протестующую боль и заламывание мышц, он пополз к краю постели. Не успел; Гриндевальд, кажется, все-таки не спал. — Далековато собрался, Ньют? — сонно спросил темный маг и Скамандер не смог не улыбнуться. Рука Гриндевальда, не дожидаясь никакого ответа, проползла по его плечу и добралась до ягодицы, после чего сжала. Ньютон от неожиданности резко вздохнул и вздрогнул, чувствуя издевательский потек по внутренней части бедра. — Хотел кое-что преподнести тебе, — прошептал Геллерт. — Однако нам стоит сперва позавтракать. Ньют ожидал, что с их сближением что-то изменится. Возможно, что-то незримое и неуловимое, что может кардинально изменить его жизнь в этой комнате. Но этого не произошло, что радовало Ньюта — ему нравилась эта размеренность. Хотя кое в чём он все-таки соврал. Добавились долгие проникновенные взгляды в глаза, частые прикосновения и теснота, появляющаяся когда они прижимались друг к другу, в упоении соединяясь губами. Мог ли Ньют знать, что будет делить любовное ложе с самим Геллертом Гриндевальдом? Совершенно точно нет, даже мыслей подобных у него не было и об обычных альфах, не то, что о Геллерте. Но все сложилось на удивление… Грустно. В руках Гриндевальда небольшая продолговатая шкатулка; у Ньютона дрожат внутренности, когда он догадывается о том, что в ней. — Так как твоя палочка уничтожена, я решил, что тебе стоит заиметь новую. Мог бы просить меня об этом раньше, — нарочно небрежно добавляет Геллерт и протягивает ему резную шкатулку. Ньют дрожащими руками открывает ее. Приятный огонь будто выжигает на его сердце клеймо, когда он поднимает взгляд на Геллерта и не может произнести ни единого слова.