Движение

У Эррора были проблемы с Найтмером. Это открытие пришло к ним отвратительно медленно. Неправильно было сказать, что у Найтмера было что-то на уме — потому что что-то у него на уме было всегда. Он не вел себя странно, не искал неожиданных союзников, но Эррора начали мучить кошмары — на темы, которые прежде не трогали его вовсе. Давно был оставлен позади страх одиночества в бескрайней Анти-Пустоте, но белизна сна попыталась запереть его в ней вновь. Были и другие видения. Нечто неясное, переламывающее его тело на новые и старые образы. Чудовища, подобные калеченым конструкторам из Helptale. «Неправильные» его альтернативы, вроде Темплейта. Те, кого он знал и на чьем месте было странно оказаться даже во сне. Инк услышал об этом рассеянно, когда амеба, захватывающая все новые частицы разума Эррора, начала натыкаться на живые страхи. Вторжение в его код. Инвазия альтернативными вселенными. Беспомощность перед чужой волей. Находя точку давления, нечто, управлявшее его снами, обтачивало детали и искало наилучшее воплощение пугающих образов. В загадке не было особенной интриги, но Инк отговорил Эррора ринуться в замок Найтмера и посоветовался для начала с Дримом. Обтекаемо сказал, что его друг из одной вселенной мучается излишне разумными кошмарами, не заложенными в сюжет АУ. Дрим живо заинтересовался происшествием, но, даже не получив конкретных имен, высказал озабоченность, что несчастный зачем-то понадобился Найтмеру. Это требовало долгой работы и хорошего понимания жертвы, но и он, и его брат могли использовать на смертных нечто близкое гипнозу. И тогда — что же, несложно извратить и подчинить себе разум реципиента, или незаметно наблюдать за миром его глазами, или исполнять свои планы его руками… Дрим предложил изолировать неизвестного от самой возможности лично повстречаться с Найтмером — без этого тот не смог бы закрепить контроль. Инк в ответ поморщился не вполне ясно, но красноречиво, и хранитель снов лишь развел руками. Инк спросил еще раз, и на этот раз Дрим нервно улыбнулся. На третий раз защитник заполучил в свое владение золотистый шарик и противоречивые указания: передать его тому, кому реципиент доверяет, и кто готов не жалеть его разум при погружении в транс. План был прост: если кому-то другому удастся установить над жертвой полный контроль, Найтмер не сможет пробиться через чужое влияние — зачем бы ему ни было это нужно. Еще не осознавая грядущие сложности, Инк примчался в их с Эррором общее пристанище с желтым шариком в левой руке и открытым желтым флаконом — в правой. Разрушитель отшатнулся от него в ужасе, не сводя взгляд с жизнерадостной звездочки, нарисованной на мячике в чужих руках. — Не беспокойся, тебе не придется ходить с пустой черепушкой всю оставшуюся вечность. Я просто оставлю триггеры, которыми смогу вернуть тебя в транс при острой необходимости, и позабочусь, чтобы они хорошо отпечатались в твоем подсознании, — жизнерадостно рассказывал Инк. — Дрим подробно объяснил, что делать. И пообещал, что в процессе ты не будешь испытывать никаких негативных эмоций. Но Эррор отвел взгляд. — Я не могу пустить тебя так далеко. Извини, но с этой проблемой я разберусь сам. * * * Эррор избегал любых контактов с Найтмером, в то время как темный хранитель, можно было видеть, лишь сильнее жаждал столкновения. Кошмары становились все точнее и ярче, и теперь спокойный сон стал для разрушителя редкостью. — Я не хочу знать, как и когда ты это сделаешь, — прошептал он в одну из ночей, тесно сжав зубы. Лоб его утыкался в чужую грудину, и жаркое одеяло сгущало темноту вокруг, из-за чего ярко-синие следы на скулах сияли воистину ослепляюще. Теплые пальцы скользнули по основанию его черепа успокаивающе медленно. Судя по тому, что золотой шарик надолго исчез из его поля зрения, данное Эррором дозволение осталось неуслышанным или забытым. Но у него не было сил вернуться к этому моменту уязвимости… И время длилось. Ночью кошмары ломали его разум, а днем синие полосы под глазницами истекали магией, как глубокие порезы. И даже лежа на коленях у Инка он чувствовал, как крупные синие капли пропитывают ткань чужого комбинезона и как монотонное бормотание сериала на фоне сливается в угрожающий гул. Но он поднимал глаза на смеющегося над испанской шуткой хранителя, ловил его задорный взгляд — и что же, даже такая жизнь чего-то да стоила. Она стоила этих ярких зрачков, окруженных глубокой, спокойной темнотой. Зеленая спиралька цепляет себя за хвост и вращается с секунду — восклицательный знак, глубоко-фиолетовый и плывущий немного по краям — желтый зигзаг, ровный, линейчатый — жесткий желтый квадрат, желтая точка, желтый… Его прошила крупная дрожь, и Эррор попытался отвести взгляд от чужого лица — секунды сопротивления, рефлекторная попытка вытянуть себя из патоки острого непонимания. Короткое мягкое прикосновение к затылку. Прохладное. Знакомый голос: — Ты ведь потерялся, — да? ведь он… — В темноте, — скулы горят от зуда и истекают магией. — А значит, тебе нужно идти на фонарик, — как что-то, что звучит правильно. — Как мотыльку с желтыми крылышками, — «желтый» чувствуется неясно пугающе, и он быстро качает головой, и гудение на фоне очень громкое, и чернота в чужих глазницах не оставит в нем жизни, и, — тебе очень страшно, когда вокруг темно, — да, черт возьми, ему… — Поэтому тебе нужно к фонарику, — он легко следует за этой логикой, как за собственными мыслями. — Остаться там и не отводить взгляд, потому что он защитит тебя от темноты, — это его собственные мысли, он знает. Они звучат правильно, и Эррор соглашается: желтая точка-зрачок остается в центре его внимания, восхитительно успокаивающая. И он тонет в ней, глубоко-глубоко. У мотылька желтые крылышки, и точка тоже — желтая. Потому не тонет даже — растворяется. И только так может быть безопасно. Он не против. — Тебе тепло в свете фонарика. Да, это правда. Чья-то горячая рука ластится к его грудной клетке и ключицам и цепляет подбородок, помогая смотреть на огонек. — О чем ты думаешь, мотылек? Сказанные знакомым чужим голосом, это все еще его мысли, и он легко отвечает им, вслушиваясь в них же: — Огонек очень красивого золотого цвета, — шепчет Эррор. — Неправильно, — разве нет?.. — Ты не можешь думать, когда смотришь на огонек. Огонек поглощает мотылька и думает за него. — Но я думаю, — он спорит с собой, — что хочу остаться у фонарика. — Значит, позволь ему быть твоими мыслями и чувствами. Иначе тебе придется уйти. Тогда темнота убьет тебя, потому что ты беззащитный мотылек с желтыми крылышками. — Я не хочу уходить, — становится так страшно, что только горячая рука (луч) у плеча (основания крыльев) спасает его. — Тогда ты хочешь дать огоньку думать за тебя. — Да, я… хочу. — У тебя болят крылья… Да, очень и очень сильно. — …и ты хочешь отдохнуть в огоньке, — эта мысль медленно пропитывает его. — Ты сделаешь все, что ты захочешь. Потому что ты хочешь только того, что хочет огонек. Верно. Странно, чтобы было иначе. — О чем ты думаешь? — Я не хочу думать, — жжется, так больно жжется, потому что он не знает, как отдать свои мысли огоньку. — Тогда нужно, чтобы свет заполнил тебя. Чего ты хочешь? — Чтобы свет заполнил меня, — благоговейным эхом. — Правильно, — от похвалы внутри искрится — это гордость за него, которую чувствует фонарик. Но он все еще думает. Это плохо. — Слушай внимательно, — он слушает. — Каждый раз, когда я называют тебя тем, кто ты есть, ты погружаешься глубже в желтый свет. Ты понимаешь меня, мотылек с желтыми крылышками? — Да, — золота вокруг больше. — Каждый раз, когда я называю тебя тем, кем ты не являешься, ты отделяешься от фонарика, но сохраняешь его глубоко-глубоко внутри. Ты понимаешь меня, бескрылый разрушитель? Он смаргивает свет и сталкивается с плавным давлением подушечки пальца на его первый позвонок; Инк внимательно смотрит на разрушителя, не сводя взгляд. Секунда — паника захлестывает Эррора, и он вскакивает с чужих колен: — Твою мать! Нет-нет-нет, я умываю руки, ты больше не тронешь меня этим переебучим желтым шар… — Спокойнее, мотылек с желтыми крылышками. Он застывает на половине слова, и огонек разгорается у него в черепушке, прямо под лобной костью, успокаивающий и близкий. И будто пахнет паленой бумагой. Это все, что он может обонять. — Так хорошо, — он и огонек произносят это одновременно. — Давай наполним тебя светом, мотылек с желтыми крылышками? — надкостница у него в золотой мягкой корке. Он хочет. — Для этого мало помнить, кто ты есть. Внимательно слушай, — он слушает. — Каждый раз, когда огонек касается тебя, он заполняет тебя немного сильнее. Вытесняет сначала костный мозг, потом — магию в грудной клетке. Он будет заполнять тебя, пока ты не почувствуешь волну света глубоко-глубоко внутри. Тогда он будет единственным, что останется у тебя в черепе. Единственной мыслью. Да. Звучит хорошо. — Иди сюда, мотылек с желтыми крылышками, — Эррор делает шаг вперед и опускается поверх мягких теплых бедер. Свет впивается в него, иголками перешивая надкостницу. Мотылек приподнимает голову, позволяя такой же игле, нацеленной на его шею, войти в нее поцелуем. Проглатывает очередную спицу из света, когда поцелуй сталкивается с его губами. Совсем не страшно. Свет жжется на его собственных бедрах, пропитывая кости. Золотые пальцы крепко стискивают их и стягивают толстую ткань, через которую неудобно накладывать на него нитки. Он почти мурлыкает, преисполненный света. Это все, что он может осязать. — На колени, мотылек, — он не обрабатывает эту команду: просто соскальзывает на пол перед сиянием. — Ты хочешь напиться светом, — да; если бы он не учился позволить огоньку думать за себя, было бы странно, что его мысли и эмоции озвучивают — ведь они так очевидны. Мотылька больше не беспокоит, что он продолжает думать. Это не беспокоит огонек — потому что тот знает, что делать. Пальцы с нежностью оттягивают ткань бежевого комбинезона, разминая кости под ней. Головка черного члена, оголенного теперь, мажет по виску, и предсемя украшает-марает его; одинокая капля соскальзывает по крутому краю глазницы внутрь. Он улыбается и жмурится в солнце. Это все, что он может видеть. Один язык плоско касается уретры, пропитываясь ощущением. Это все, что он может вкусить. Член соскальзывает в теплоту остальных языков, погружаясь внутрь мимо ряда зубов. Что-то щелкает наверху, но он берет неоновую магию глубже. Плотная и горячая, она скользит по нёбу и тычется в горло, пока он мерно толкается к ней ртом. — Руки за спину. Ладонь к локтю, — странно, что он не сделал этого раньше: мотылек расправляет плечи, как крылья, и его руки совершенно неподвижны, будто связаны у поясницы. — Глаза на меня, — он поднимает голову и натыкается на гладкую поверхность складного карманного зеркальца, удерживаемого чьей-то рукой. Там его взгляд задевает скелета с золотыми зрачками и синими слезами, в которых звездочками сияет то же золото — и, незаинтересованный, скользит к свету, преданно глядя на него. — Что ты чувствуешь? Он мычит нечто неразборчивое. Свет не приказывал ему прекращать касание к теплой черной магии. — Отстранись и поднимись ко мне на колени. Член войдет в тебя, и ты ответишь на вопрос. Плавным движением мотылек распрямляется в полный рост и садится на неон бедер. Без помощи рук сложно принять в себя вожделенный свет, но у него не появляется и мысли разомкнуть стиснутые на локтях пальцы; невыразимо прекрасно, что ему помогают теплые лучи — белые руки, и он, успокоенный, опускается на влажный член. Ерзает слегка, с пары попыток принимая его внутрь до конца, так что его бедра плотно касаются чужих. — Я чувствую, что счастлив. — Тогда о чем ты думаешь? Он хмурится. О чем?.. Он не знает. Он ведь о чем-то думает?.. — Я думаю о том, что не знаю свои мысли, — горячая рука оглаживает его позвоночник, скользя мимо грудной клетки. — Двигайся. Медленно, — вверх и вниз, плавно и опутывающе приятно. Маятник. Взмахи крыльев. Его рубленые лопатки обхаживают теплые прикосновения. . . . Почему-то начинают болеть ноги. — Ты слишком глубоко, чтобы перестать слушать. Верно, бескрылый разрушитель? …от того, как долго он покачивается на черном члене. Потому у него болят ноги. Эррор пытается поднять руки, сведенные за спиной, чтобы утереть выступивший на виске пот, но со страхом понимает, что не может сделать ничего с вмороженными в свет суставами. — Инк, это еще более пугающая хрень, чем то, что ты обычно выбрасываешь, — ноги болят остро и настойчиво, но почему-то он не может остановиться. Из его приоткрытого рта доносятся уставшие стоны, и Эррор с нарастающей тревогой вспоминает о картинке в зеркале. Инк неловко смеется, и его носовая кость доверчиво тычется разрушителю в скулу. — Как ты себя чувствуешь? Знакомый жест ощущается успокаивающе, и он тихо фыркает. — У меня болит все, что только может болеть. — Тогда… Стоп-слово — насколько оно может быть сейчас актуально. Цвет? — Желтый, — отзывается он, и только после осознает полный новый смысл этого звука. Утыкается Инку в грудину, не сводя взгляд с его костей, и сдавленно смеется. — Ты испортил нам целую систему для стоп-слова своим желтым. Хранитель тоже смеется, и его грудная клетка содрогается под скулой у Эррора. Разрушитель улыбается. — Неужели все это было в плане от Солнечного мальчика? — Не-а. Но через секс проще. Это я подслушал у Кросса. Ты знаешь, что Найтмер так обезопасил своего личного стражника от Дрима? Чтобы его не переманили на нашу сторону гипнозом и всем таким. А у Кросса на это фетиш, и он очень любит, когда Найт т… Смех становится громче. — О звезды! Ни слова больше, ничего не хочу знать об их личной жизни. Зубы Инка цепляют его за позвонок и приятно сдавливают надкостницу. — Тогда я закончу? Эррор глухо стонет и слабо кивает, не успев поймать очередную чужую улыбку. — В таком случае слушай, мотылек с желтыми крылышками. И он слышит. Это единственное, что он может слышать теперь. — Смотри мне в глаза. И он смотрит. — Быстрее. И громкие шлепки плоти о плоть становятся быстрее. — Замри. Он замирает на абсолютной наполненности, ощущая, как жарко разливается внутри сперма. — О чем ты думаешь? Он молчит, сосредоточенный на том, как тепло стало внутри. В каждой клетке тела. — Что ты чувствуешь? — Что твои пальцы растирают сперму по моим ягодицам. И что мне хорошо. — Хорошо. Когда я снова выведу тебя из транса, ты выйдешь из него в сон. В этом сне может быть только то, что является светом от фонарика. Что-то от тебя или что-то от меня. Ты понимаешь меня, бескрылый разрушитель? …относить расслабленного спящего супруга в их общую спальню было маленьким чудом. И потом, лежать на затекшем правом боку, наблюдая, как спустя долгое-долгое время размеренно вздымается его грудная клетка, — уже благословением.