Craft

       Персивалю пятнадцать. Что больше удивляло Ланселота: что мальчишка дожил до этого возраста, что он сам дожил, что они оба не то что дожили, а ужились вместе - мужчина не знал. Парень рос жилистым и крепким. И, судя по взглядам девиц, симпатичным. Язык, да и ум, с каждым годом становились всё острее. Писклявый голос наконец-то начал грубеть. А теперь ещё парень периодически резался, воюя с непривычной растительности на лице, но уже давно не резался, когда просил Ланселота провести тренировку на боевых мечах. Это радовало мужчину больше всего. У Персиваля природная скорость и грация. В памяти болью всплывало слово «неестественная».        Ланселот не любил вспомнить прошлое. Карден учил жить сегодняшним днем и помнить о своей Великой Цели. Благом Деле. Но кошмары не прекращались. Молитвы не помогали. Помогало оттачивание единственных, но смертельных навыков. Ежедневные и многочасовые. От этого хотя бы был прок. В отличие от другого… действа. Наверное, только это и помогло не сойти с ума. Тогда. В два разные «тогда».        Лето дало время зализать раны и встать на ноги, но холодные осенние ветра напоминали, что зима не за горами, а значит нужно искать более надежное пристанище, чем пещера, в которой Персиваль его выхаживал.        — Нужно найти какую-нибудь людскую деревню.        — Мы должны возвращаться и сражаться! — воскликнул мальчик.        — Кто «мы»? – спокойно спросил мужчина, — мальчишка, который не сможет удержать меч и… — он запнулся, — но палка, которая теперь была его верной спутницей, могла рассказать всё без слов.        — Я могу удержать меч, — зло возразил Персиваль.        Ланселот хмыкнул:        — Бери любой из моих мечей. Даю тебе три попытки доказать.        Разумеется, мальчишка взял длинный меч.        — А ты?        — А мне хватит и палки.        Мальчик нахмурил брови.        — Давай нападай, — подстегнул Ланселот.        Мальчик поднял меч, собирался было сделать шаг, но мужчина ловким движением палки буквально выкрутил меч из его рук. Оружие со звоном упало на землю. Ланселот ударил палкой по запястью мальчика.        — Я отрубил тебе руку, — а потом чиркнул палкой по шее мальчишки, — и перерезал горло. Вторая попытка.        Персиваль поднял меч, стиснул зубы и уже увереннее кинулся на Ланселота.        Мужчина легко увернулся и поддел ноги мальчишки палкой так, что тот упал на спину. Меч снова вылетел из его рук. Мужчина упер палку в грудь мальчика.        — Я отрубил тебе ноги и проткнул сердце. Последняя попытка.        Мальчишка поднялся, подобрал меч и нахмурился, очевидно, пытался что-то придумать. Ланселот терпеливо ждал, даже повернул голову в другую сторону. В то же мгновение мальчик прыгнул. Мужчина чуть отшагнул и, не поворачиваясь, точным движением ударил того по затылку.        — Я пробил тебе голову.        — Ты… — задохнулся Персиваль, потирая ушибленное место.        — Меч должен стать продолжением руки, но быть пропорциональным росту и весу тела, – спокойно начал объяснять Ланселот. — В твоем возрасте у меня был небольшой меч.        — В моем возрасте? Со сколки лет ты начал тренироваться? — мальчишка распахнул свои ясные глаза, — где тебя обучали? Кто? Как долго? Сколько мне нужно времени? — поток вопросов выплескавшихся из Персиваля, невозможно было остановить никаким способом. У Ланселота заныла собственная рана на затылке.        Ланселот не любил вспомнить прошлое. Мальчишки в аббатстве всегда смеясь шептались и показывали пальцем. Несмотря на то, что отец Карден, провозгласил, что эти метки знаки свыше. Его называли «плаксой», и нельзя сказать, что не заслужено. Он, взахлеб, изливал душу отцу Кардену, а тот наставлял: «смирение и терпение, это всего лишь дети…». Слезы не помогали. Со временем их не стало, даже тогда когда, все мальчишки били одновременно. Впрочем, избиения продолжались до тех до тех пор, пока он в одиночку не одолел всех обидчиков разом. За это, разумеется, пришлось нести наказание. Когда постепенно из плаксы он превратился в Плачущего, шепот, который шелестел, когда он ходил по аббатству не прекратился. Но смех навсегда сменился страхом.        Во второе «тогда» нужно было учиться жить заново. Раз уж он выжил. И не ему одному. Он хорошо помнил, как бормотал в горячечном бреду: «Оставь меня… Дай мне умереть… Я не заслуживаю того чтобы жить… Ты мне ничего не должен…». Но мальчишка упрямо продолжал менять свои травяные припарки и кормить похлебкой из травы и какой-то мелкой живности. Только потом Ланселот понял, что мальчишке некуда, а главное не к кому было идти. И, как новоиспеченному благородному Рыцарю, ему нужно было о ком-то заботиться. Ланселот гнал от себя другую мысль, но она упорно возвращалась. В ту ночь мальчишка лишился своего кумира, и, похоже, сразу обрел другого. Даже этот юнец уже понимал, что никто не идет в сравнение с тем, кто может в одиночку победить воинов Троицы. Даже если до этого тот убивал его родных. У Ланселота не должно было быть кумиров. Их было запрещено иметь. Но он всегда знал, на кого хотел быть похожим. Он хотел спрятать свое ненавистное, демоническое лицо за маской.        Во второе «тогда» нужно было привыкать к собственному имени. И ни ему одному. И заново знакомиться с собственным телом, обучать его. Учитывая то, что рука срослась не очень правильно. Сгорбленный, он хромал с палкой, будто согбенный старец с посохом. И от этой мысли он впервые усмехнулся, а не разозлился. Хоть каждое движение причиняло сильную боль. Он учился сам и учил Персиваля. И в отличие от него самого, мальчишка учился гораздо быстрее. Юнец лучезарно улыбался, протягивая руку, чтобы помочь встать, лежащему на лопатках мужчине, стиснувшему зубы от злобы. Ланселот гнал от себя мысль, что, быть может, он просто хороший учитель. И тогда он впервые вспомнил о своих «кумирах». Старую собаку трудно научить новым трюкам. Но вот щенка…        — Ты знаешь, что в масках воинов Троицы очень узкие прорези для глаз? — Ланселот видел, как мальчишка вздрогнул от одного упоминания.        — И что?        — Они очень узкие, — повторил мужчина, — их почти что нет. А чтобы их победить, нужно обучаться как они.        — Я никогда не смогу победить их, — тихо сказал Персиваль и Ланселот вспомнил, что он всего лишь маленький мальчик. Пока.        — Не можешь или не хочешь? – уточнил мужчина.        Персиваль поджал губы. А потом его глаза вспыхнули:        — Я могу научиться драться цепом?        — Посмотрим, — мужчина поежился.        Ланселот делает из куска своей рясы плотную повязку и завязывает мальчишке глаза. С тех пор обучал его только так.        — Тебе тоже нужно сделать такую, — как-то сказал Персиваль.        — Зачем это? – удивился Ланселот.        — Эти земли все еще помнят Плачущего монаха.        — И?        — А так мы скажем, что пришли с севера, и у нас культ завязанных глаз, горцы, я слышал, странные… у них мужчины носят платья…        — Это не платья, это килт, — усмехнулся Ланселот, а про себя вдруг подумал, что не мешало бы обучить мальчишку латыни.        Персиваль разрисовывал лицо мужчины грязью смешанной с клюквой и рассказывал душераздирающие истории о страшном пожаре в каждой новой деревне.        Со временем тонзура Ланселота зарастает, другие раны тоже затягиваются, даже некоторые душевные. С каждым годом, что растет маленький бельчонок земли пропитанные огнём и кровью забывают Плачущего монаха. Вскоре Ланселот и Персиваль едут в Камелот, в котором правит благородный король Артур.        Ланселот не любил вспоминать прошлое. Раньше. Теперь у него много хороших воспоминаний.