Craft

       На своё пятнадцатилетие Персиваль получил первый меч, изготовленный специально для него. Несмотря на то, что парень уже почти догнал Ланселота по росту, мужчина был уверен, что расти тот ещё не закончил. Но Ланселот не пожалел денег. К тому же не все они были честно заработаны, а некоторые и не заработанные вовсе. Парню стоило многих усилий, подавить свою врождённую эксцентричность, чтобы не прыгать от восторга и не броситься на шею, как какая-нибудь девица. А ведь это он раньше делал. Первым делом Персиваль проверил баланс меча, держа клинок двумя пальцами, чуть подальше гарды. Затем подбросил и, ловко поймав, со свистом прорезал воздух несколько раз. Небесные глаза сияли.        — Спасибо!        Ланселот улыбнулся и кивнул. Мечами, подаренными Карденом, он пользовался до сих пор.        Октябрь выдался на удивление сухим и теплым. Словно давая передышку в их странствиях от одной деревни к другой. Мальчишка хотел тренироваться каждую свободную секунду. Ланселот почти не возражал. Похоже, это был единственный способ избавиться от нескончаемой болтовни. Говорить и отбиваться Персиваль всё-таки не умел. Ещё. Ланселот начинал догадываться, что со временем парень будет выматывать противников своим трёпом и ударами одновременно. Что будет ранить сильнее - неизвестно. Радовала это болтовня сейчас или раздражала, мужчина до конца не мог понять. Среди монахов пустословие не приветствовалось. Но порой только она отвлекала от гнетущих мыслей.        Меч из руки мальчишки выбить было уже не так просто, но «бои» они устраивали исключительно на палках. Пока у них был один Голиаф, нагружать его ещё и учебными мечами было неразумно. Да и Персиваль не возражал. Он ясно осознал важность скорости, ловкости и концентрации. А с этим отлично справлялась палка.       Однажды, когда они сидели перед костром, закончив ужин, мальчишка сказал:        — Если на нас нападут, я конечно пока не смогу ни с кем справиться, но дай мне шанс убить.        Эти слова не понравились Ланселоту. К концу дня, уставший, он никак не смог придумать, что возразить или как объяснить, что это не самое лучшее желание. Непривыкшему много говорить слова вообще давались ему с трудом.       — Ладно, — вздохнул он.        И через пару дней на зло или на везение им встретились два красных Паладина. На лошадях. А лошади им были очень нужны. Расправиться с ними не составило большого труда. Ланселот просто сказал Персивалю стоять на опушке леса и привлекать внимание, а в нужный момент не упустить лошадей. Тот прыгал, размахивал руками и орал. Паладины подъехали. Ланселот, подкравшись сзади молниеносно, одновременно вышиб их из седел. Оглушил, ударив головами друг о друга. Лошади дернулись, но Персиваль ловко схватил поводья, отвел подальше и привязал к дереву. Мужчина смотрел на обездвиженных… братьев. Он не хотел их убивать. Он больше никого не хотел убивать. Никогда.        — Ты обещал, — резанул его голос Персиваля.        — Убьёшь, пока они будут без сознания или подождёшь пока очнутся? — холодно спросил Ланселот, предоставляя очень тяжелый выбор.        Но в эту секунду один застонал и открыл глаза. Персиваль сел на корточки и поднес нож к горлу паладина. Но вдруг замер. Секунды тянулись мучительно долго для всех троих. Рука Персиваля начала подрагивать, но сам мальчишка не двигался. Ланселот отпихнул его в ту самую секунду как из руки мальчишки выпал нож. Персиваль не говоря ни слова, побежал в лес. Ланселот не сводил глаз с красного паладина.        — Брат… — дрожащим голосом просипел тот.        Ланселот не ответил, а молча, машинально, быстро проткнул сердце. Глаза паладина распахнулись от удивления, изо рта потекла кровь. Ланселот убил второго, вытер окровавленный меч о грязный красный плащ. Мысленно поморщился, предстояло делать то, что он презирал. Но в их нынешнем положении выбора не было. Он обшарил два ещё теплых тела. Из оружия пара мечей и пара ножей. Денег немного. Он снял не запачканную кровью одежду. Сапоги были хорошие. Всё можно продать или обменять. Персиваль заболтает кого угодно. Покончив с одним мерзким делом, нужно было приниматься за следующее не менее неприятное. Сжечь тела. Он принялся собирать сухостой и листья. И того и другого было в избытке. Помощь мальчишки не помешала бы, но он отогнал эту мысль. Глядя как разгорается пламя, он читал молитву. Не мог не читать. Нательные кресты он закопал. Пришло время продолжить путь.        Ланселот некоторое время шел в направлении, куда побежал Персиваль, прислушиваясь и внимательно всматриваясь в кроны деревьев. Но ничего не замечал. Выругавшись, что придется повышать голос, он крикнул:        — Персиваль!        Ответа не последовало.        — Персиваль, нам нужно уходить. Ты знаешь, я не могу лазить по деревьям.        Вдруг сзади него послышался негромкий удар о землю. Возможно, обычный человек и не услышал. Мужчина порадовался такой сноровке и обернулся. Он не хотел говорить о случившимся, но знал, что мальчишке нужно выговориться.        — Я не смог, — сказал Персиваль, глядя себе под ноги.       Ланселот молчал, ожидая продолжения, но мальчишка, на удивление, больше не произнес ни слова. Мужчина было обрадовался, что не нужно ничего слушать, как какое-то странное и ноющее чувство побудило его самому сказать:        — Не торопись начинать убивать, — спокойно начал он, — это произойдет рано или поздно, – а про себя добавил: «лучше бы поздно», — каждое убийство разрушает душу, уж поверь мне.        Он скорее инстинктивно, чем осознанно положил ладонь на плечо Персиваля и чуть сжал. В то же мгновение уже сам мальчишка уткнулся ему головой в живот. К этому мужчина готов не был и некоторое время они просто стояли так. Одни посреди векового леса. Деревья, раскачиваясь, скрипели. Сухие листья, срываемые или гонимые ветром, шелестели. Птицы щебетали. Лес пел свою старую как мир песню. Пугающую и успокаивающую одновременно. Поддавшись какому-то древнему внутреннему чувству, Ланселот осторожно провел рукой по спине мальчишки. Жест настолько непривычный, что даже неприятный. Но он делал это не для себя. Мальчику нужна забота, и… какая никакая ласка. Хоть иногда, чтобы его душа не очерствела раньше времени. Разумеется, никто и никогда не заменит ему отца, и тем более мать.        Он неожиданно почувствовал запах молока, мёда и книжной пыли. Так пахло от брата Явиса. Сколько лет он не вспоминал о нём? От этого старого монаха веяло теплом и добротой. Брат Явис заведовал библиотекой и Карден приставил маленького подобрыша к нему, дабы выучить читать и писать, потому что все другие мальчишки в аббатстве, разумеется, постигали более сложные учения.        — Я чудовище… — как-то всхлипнул Ланселот, повторяя чужие слова, латинские буквы начали расплываться.        — Чудовища часть божественного промысла, и чрез немыслимое их уродство проявляется великая сила Творца*… — монотонно пробубнил куда-то себе бод нос старик, а потом добавил, — но ты не чудовище. Никогда не позволяй себе так думать.        — Но всё…        — Никаких но, — старик погладил мальчишку по спине, — в каждом есть свет. — Он грустно вздохнул и тихо добавил, скорее размышляя вслух, — только если Карден не задумал сделать из тебя…        Старый брат во всех мог увидеть этот свет. Он сам будто излучал какой-то свет. Правильный свет. Свет, каким он должен быть. Он был стар, но всё-таки умер, как казалось Ланселоту, слишком рано. Никто и никогда не относился к нему так брат Явис. С его смертью будто что-то тоже умерло в нём самом. Он не понимал и злился на Творца. Со временем Карден вытеснил эти чувства. Разными способами. Карден всегда отзывался о брате Явисе с презрением.        — Когда ты первый раз убил? – тихо спросил Персиваль, вернув Ланселота в настоящее, — или опять не станешь говорить?        Мужчина вздохнул.        — Я был младше тебя. Это был один из ва… наших. Его держали в подземелье аббатства. После меня рвало всю ночь, а потом неделю лежал в лихорадке.        Ланселот поймал себя на мысли, что говоря это, он уже продолжал водить рукой по спине мальчишки. Вот только теперь, похоже, он успокаивал самого себя.        — Ладно, — сказал мальчик, отстраняясь и быстро рукавом касаясь щек, — может ты и прав.        Они брели на опушку, а Ланселот думал об их пути, в котором им обоим нужно было учиться отличать истинное, от ложного. Жизнь всегда преподносит дары, но нужно правильно ими пользоваться.