Всё дальше от

Цинсюань открывает глаза: рядом никого нет. Он полулежит, прислонившись к стене в каком-то проулке, и поначалу даже не понимает, где он. Что это за место? Издалека доносятся людские голоса, стук копыт и колёс. Перед глазами — стена дома, бурая каменная кладка, земля под ладонями — плотная, натоптанная. Цинсюань подносит руку к лицу. На запястье, у ободка нефритового браслета — обвивающий след из запекшейся крови и содранной кожи, взявшейся коркой. Воспоминания проносятся вспышками, словно возникающие в ночном небе молнии, предвестники раскатистого грома. Остров, бегство, серебристый узор на чёрных одеждах, темница, злые жёлтые глаза. Шипение и крики, глухой звук упавшего тела. Прикосновение чужих липких пальцев и безумный лепет. Запах сырости, нечистот и металла. Влажный камень, залитый бурой жижей, толчками покидающей тело. Тело брата. Выпученные глаза и изломанный улыбкой рот на отделённой от тела голове. Собственный крик режет уши, пока не сходит на хрип. Где-то мерно капает вода... Тошнота подкатывает к горлу, и в глазах темнеет. Цинсюань упирается ладонями в землю, часто дышит, хватается за реальность. Но в ушах снова отдаётся жуткий звук раздираемой плоти и хруст ломающегося позвонка. Теперь его реальность — такая. Живот болезненно скручивает, и Цинсюаня рвёт желчью и вязкой слюной прямо на жизнерадостно-зелёную поросль у стены. Рвёт до сухих спазмов, до тех пор, пока не начинает казаться, что вот-вот вывернет наизнанку, кроваво-красным нутром наружу. На губах горько и солоно, а глаза режет. Руки, которыми он упирается в землю, дрожат. Рукава, некогда белые, измазаны бурым и чёрным. Цинсюань знает, что их края украшены изумрудно-зелёной вышивкой, но сейчас её не видно. Однако не видно — не значит не существует. Вышивка всё ещё там — зелёная как сама жизнь. Сознание цепляется за этот бесполезный факт с отчаянием утопающего. Цинсюань отползает в сторону, утирает лицо рукавом. Он чувствует себя пустым, словно яичная скорлупка, из которой умелец вынул все внутренности прежде, чем вырезать узор. Вчера его трясло от ужаса и горя, а сегодня все чувства будто оставили его вместе с божественной искрой. Впервые за всё время он не чувствует под кожей биения силы, не слышит шёпота ветра в голове. Стихия оставила его. Они все оставили его. Цинсюань теперь один. Он прислоняется затылком к стене и закрывает глаза. Он не скорбит, но слёзы всё никак не останавливаются: щекотно стекают по щекам, капают на одежду. От каменной стены идёт сухое тепло, и Цинсюань погружается в него, пока мысли не перестают упруго биться в голове, будто выброшенная на берег рыба. Накатывает блаженное онемение. Когда он просыпается снова, перед глазами — кромешная темнота. На мгновение Цинсюаня охватывает липкий страх: неужто он ослеп?! За последние сутки он столько раз испытывал ужас, что соскользнуть в него снова — легче лёгкого. Ему так страшно, что не получается даже вдохнуть. В ушах тонко звенит, губы пересохли и дрожат. Он слепо шарит ладонями по земле, но не находит ничего — только сухую почву, потрескавшуюся от жары. Откуда-то сверху звучит сиплый птичий крик. Цинсюань вскидывает голову и замечает звёзды. Их тусклое сияние успокаивает, будто приложенная ко лбу прохладная ладонь. Звёзд мало, их плохо видно, но они точно не плод его воображения. Он не помнит толком названия созвездий: никогда не мог похвастаться хорошей памятью, в отличие от брата и… Цинсюань обнимает себя за плечи, подтягивает ноги ближе и опускает голову на колени.

***

— Что мы здесь забыли? — Красиво, Мин-сюн! Давай посидим немножко. Крыша дворца Ветра и Воды — тёплая, напитавшаяся солнцем летнего дня. Черепица гладкая, и сидеть на ней приятно. Сутки выдались бурными, слишком много прошений и жалоб, даже пришлось прогуляться в мир людей. Вопреки обыкновению, этот визит утомил. Далеко не все люди умели быть признательны за решение их проблем. Цинсюань не осуждал, пусть нервное напряжение и заканчивалось иногда бурными тирадами с его стороны. Повелитель Ветра делал для своих верующих всё, что мог, ничего особенно не ожидая в ответ, но твёрдо зная: отвеченные молитвы вернутся к нему подношениями. Однако будь люди чуть деликатнее, как это, право, было бы чудесно! Мин И воспринимал срывы приятеля стойко, никак их не комментировал, но и не пресекал. Однако во взгляде его в такие моменты читалось осуждение, граничащее с презрением, и Цинсюань всё больше старался сдерживаться. Жизнь смертных сложна и без его недовольства, уж он-то знал. Он же бог, в конце концов, отвечать на молитвы — его работа. Ему всё нравилось! Но как же порой вечерами гудела голова… Оттого вдвойне славно было присесть на тёплый скат крыши, прислониться к чужому плечу. Звёзды в Столице сияли ярко, словно небесные фонарики, которые кто-то каждый день запускал на закате. Меж блестящих точек тонко серебрился кокетливый серпик молодой луны, такой близкий, что, казалось, прыгни — и можно усесться на него, как на качели. Если долго смотреть только в небо, легко представить, что больше ничего нет — ни Верхних Небес, ни Средних, ни людских тягот, ни божественных забот. Только они вдвоём сидят, соприкоснувшись плечами. — Ты что-нибудь понимаешь в созвездиях, Мин-сюн? — Ты серьёзно?.. — Да, — Цинсюань повернул голову: Мин И неодобрительно хмурил брови. — Конечно. Путь звёзд определяет судьбы и события. Умение читать карту неба позволяет знать больше. Поверить не могу, что ты им не владеешь. Ты же бог! — Ай, Мин-сюн, зачем мне знать чужие судьбы? — с улыбкой отмахнулся Цинсюань. — Люди сами мне про себя расскажут, если станет надобно. Что поведают — с тем и будем иметь дело. А если знать всё наперёд, жить будет не интересно. Разве нет? Мин И невесело хмыкнул, глядя в небо. — Что? Не дождавшись ответа, Цинсюань придвинулся ближе и подул на мочку с длинной позолоченной серьгой. — Прекрати, — Повелитель Земли дёрнулся от неожиданности и строго взглянул на приятеля. — Ты мне не ответил, — невозможно было не улыбаться: у серьёзного, вечно угрюмого Мин И были невероятно чувствительные уши. Цинсюань обнаружил это случайно, когда во время очередного спора игриво подёргал его за мочку, чем вызвал ворох возмущений. Не пользоваться этим новым знанием было просто грешно! Светлые глаза Мин И сердито сузились. Он незримо подобрался, и весь его облик — от гладко зачёсанных волос до плотно сжатых губ — стал острым и колючим. Наверное, это должно было смутить, но Цинсюаня от этой метаморфозы каждый раз пробирало сладкими мурашками. Ладони начинали зудеть, и невыносимо хотелось сделать что-то глупое. Например — провести пальцем по спинке носа, по впалой щеке, положить ладони на плечи и податься ближе, так близко, чтобы стал виден рисунок в золотистой радужке. Так близко, чтобы можно было… Цинсюань себя окорачивал. Он и так не в меру своевольничал рядом с другом — просто не мог удержаться. Мин И бранился, но как-то лениво, без огонька. Будто стремился оттолкнуть Цинсюаня в угоду навязанным приличиям, но на самом деле не желал этого. Возможно, сказывалось строгое воспитание, Цинсюань не знал, а спрашивать не решался. Мин-сюн открывался медленно, неохотно, словно раковинка моллюска, прячущая внутри редчайшую лазурную жемчужину. Понадобилось несколько месяцев, чтобы Повелитель Земли ответил на его приветствие, и несколько десятилетий, чтобы перестал избегать его общества. Но даже сейчас, когда их дружба сложилась и устоялась, Цинсюань почему-то не мог позволить себе переступить последнюю грань. Казалось бы, это же Мин-сюн, что может случиться? Самое страшное — он не ответит на чувства Цинсюаня, разворчится и пару дней будет бегать от него, прячась за павильонами Небесной Столицы. Но в конце концов — остынет, и всё вернётся на круги своя, как это всегда случается. Давно следовало сказать ему... И всё же Цинсюань молчал. — Иногда лучше знать, к чему быть готовым, — прервал молчание Мин И. — Научи меня? — попросил Цинсюань, привалившись к худому плечу. Друг будто бы весь состоял из суставов и костей, что было просто поразительно, учитывая его любовь к всевозможным яствам. Казалось, нет в мире кушанья, которое пришлось бы ему не по нраву. Цинсюань был в этом почти уверен: он проверял, годами таская друга по деревенским харчевням и роскошным дворцовым пиршествам мира смертных. Друг оказывался неизменно благосклонен к любой снеди. — Не могу сказать, что я такой уж знаток. Я не астролог, да и тебе поздно подаваться в ученики, — затянул Мин И свою нудную песню. Цинсюань ткнулся носом в ткань его тёмных одежд и тихо рассмеялся. Умалять свои заслуги и знания было любимым занятием Мин И. — Вот это, например! — подняв голову, Цинсюань наугад очертил россыпь звёзд над их головами. — Что это за ребята? Мин И, чей бубнёж постепенно сходил на нет, становясь всё тише, внезапно замолк. Он молчал так долго, что Цинсюаню пришлось оторвать голову от щуплого плеча, на котором он с большим трудом устроился поудобнее. Лицо друга было мрачно. — Мин-сюн? — осторожно позвал Цинсюань. — Все звёзды делятся между четырьмя знаками, четырьмя властелинами неба, — тихо начал тот, и внутри у Цинсюаня что-то привычно затрепетало — мелко и восторженно: Мин И преображался, когда речь заходила о науке. Уходил недовольный тон, немногословность и бесстрастность. Низкий голос, совершенно не подходящий его тонкой фигуре, звучал вдохновенно, почти ласково, будто рассказывая историю ребёнку. Цинсюаню очень нравилось его слушать. — Сообразно стихиям: Лазоревый дракон — дерево, Красная птица — огонь, Белый Тигр — металл, Чёрная черепаха — вода. Прямо над нами — вотчина огненной Птицы, она накрывает Столицу своими крылом… вот, видишь. — Что-то не очень похоже на крыло, — скептически заметил Цинсюань. — Ай! Мин И хмыкнул и пихнул его в бок острым локтем, не больно, но неожиданно. Цинсюань в отместку шлёпнул его по макушке сложенным веером, и на этом потасовка завершилась. — Много ты понимаешь, — пробубнил Повелитель Земли, на мгновение сбившись со своего сказочного тона. — У каждого властелина — семь домов, где… — он осёкся, словно сочтя объяснение излишне сложным. — Просто представь дома, где живут звёзды, так будет понятнее. В каждом доме — разные. У каждого дома — свой покровитель. Цинсюань представил кругленькие звёзды, пушистые от света, расстилающие на полу своей хижины циновки для сна, и хихикнул. — Ничтожный из меня учитель, — отозвался Мин И, так мрачно, словно признавал поражение на поле боя. — Почему, наоборот! Всё понятно, — поспешил утешить его Цинсюань. — Четыре знака по семь домов у каждого. Всего двадцать восемь домов. Верно? — Мгм, — кивнул Мин И. — Те звёзды, на которые ты указал, образуют один из домов. У него тоже есть название. — Какое? — спросил Цинсюань, глядя в небо. Усталость потихоньку уходила, сменившись тихим наслаждением от покоя и близости. Сейчас у них не было никаких дел, никуда не нужно было спешить — они просто сидели и болтали, потому что можно было и потому что они друг у друга были — от этого на душе светлело. Мин-сюн еле уловимо пах кунжутным маслом и храмовыми благовониями, и от этого уютного, умиротворяющего запаха Цинсюаня клонило в сон. Он снова прилёг на твёрдое плечо и глубоко вздохнул, выпуская скопившуюся за день усталость, расслабляя плечи. Выправка Мин-сюна оставалась стальной, как и всегда. — Это дом Демона. Повелитель Земли замолк, и Цинсюань закрыл глаза, чувствуя, что вот-вот уснет. — Расскажи ещё, Мин-сюн, — тихо попросил он, но ответа уже не услышал.

***

От воспоминаний — больно. Больнее, чем от ран. Ночная прохлада остудила кладку и землю, и Цинсюаня мелко потряхивает: он продрог, горло скребёт и ноют кости. Ступни онемели от долгого сидения в неудобной позе, а лицо зудит от засохших на коже нечистот — прикосновения несчастных безумцев оставили свои следы. Ощущения смертного тела, пугающие и давно позабытые, наваливаются всем своим обременительным весом, и Цинсюань понимает, что впервые за многие столетия ему снова нужно помочиться. Он медленно встаёт, опираясь о стену, и становится ясно, что на нём только одна туфля. Куда делась вторая — неизвестно, но поблизости её не видно. Тело, будто действуя заодно с духом, ощущается разбитым, неповоротливым и тяжёлым. С трудом переставляя ноги, Цинсюань размышляет: что поменялось? Почему он вдруг чувствует себя чужим в собственной коже? Неужели так ощущается обычное смертное тело? Словно душу поместили в огромную тряпичную марионетку, неповоротливую и уязвимую. Неужели когда-то это казалось ему нормой?.. Расходящаяся кровь неприятно колет отсиженные ноги. В горле так сухо, словно он не пил неделями. Нужно найти воды. Он выходит из просвета между домами и оказывается на заднем дворе. Здесь ветренно и гулко, каждый шаг отзывается эхом. Город спит, все окна заперты, вокруг — ни огонька, только бледный свет звёзд и луны выхватывает из мрака какие-то бочки и ящики. Цинсюань идёт дальше. Ветер усиливается. Где-то вдалеке грохочет гром, но его едва слышно. Один мрачный переулок сменяется другим, заборы щерятся на него пиками кольев и зубцами вил. Ничего похожего на отхожее место так и не появляется, а Цинсюань пока не настолько потерял человеческий облик, чтобы мочиться на чужую изгородь. Ему начинает казаться, что он никогда не выйдет из лабиринта стен, что так и будет плутать до конца жизни, пока не упадёт без сил. Хочется кричать, в глазах снова вскипают слёзы, и вдруг, будто отражая его мысли, из подворотни слева звучит вопль — высокий и резкий, он обрывается, словно человеку пережали горло или одним ударом выбили из него весь воздух. Цинсюань застывает. Он замёрз и выбился из сил, но там, в тёмной щели меж домов, кому-то нужна помощь, и как бы он ни был измучен, ноги сами несут туда. В проулке темно, ничего не разобрать, но постепенно глаза привыкают к кромешной темноте, и Цинсюань видит ноги лежащего на земле человека, невзрачные башмаки — грубые, но кожаные — выдают горожанина, обладающего определённым достатком. Над телом стоят двое с палками, тихо переговариваясь. Один из грабителей убирает за пазуху звенящий мешочек и со смешком оборачивается. Цинсюань не видит его глаз, но понимает, что замечен. — Благородный господин, зря вы бродите ночью один по таким скверным местам, как это, — насмешливо говорит темнота. — Так недолго и в беду угодить. Дальняя фигура хрипло смеётся и сплёвывает наземь. Цинсюань успевает сделать шаг назад, прежде, чем один из грабителей срывается с места. Нужно уносить ноги. Зачем он вообще сунулся?! Ему ведь даже нечем защититься! Он слишком давно не дрался руками… Нужно бежать, но тело будто коченеет. Время становится гуще, позволяет отследить каждый шаг. Тёмная фигура приближается, словно несущийся в лицо кулак, а Цинсюань не может и пальцем пошевелить. Не выходит даже испугаться. Перед глазами возникает щербатая кривая рожа, узкогубый рот кривится в ухмылке и движется, исторгая звуки, которых Цинсюань не слышит. Рожу искажает злобой, и Цинсюань отлетает к стене от толчка.

***

— Какого гуля ты полез, не дождавшись меня?! — сердито говорит Мин И, стирая с лица Повелителя Ветра бурые пятна. — Время было дорого, Мин-сюн, этот выродок сожрал бы всех и снова сбежал. Я не был уверен, что ты успеешь, — кровит разбитая мелким демоном губа и глубокий порез на щеке: подлец пропорол когтем, и от попавшего в рану слабенького яда рассеченную плоть саднит. Разумеется, чтобы убить бога, такой малости недостаточно, но и мгновенно не заживёт. В ближайшие дни Цинсюань будет писанным красавцем! Осталось придумать, как всё это время избегать брата, иначе обвинительной речи не миновать. — Зачем ты вообще принялся махать руками? С каких пор ты мастер кулачного боя? — Не мог использовать веер: был риск обрушить стены и навредить пленникам. И к тому же я ведь неплохо продержался! — Это ты называешь «неплохо»?! — Мин И прикладывает к его щеке тряпицу, чтобы остановить кровотечение, и смотрит гневно. Не подоспей он вовремя, ран на Цинсюане оказалось бы больше. Он одержал бы верх, конечно, он не белоручка: нежного мальчика в девчачьем платье деревенские дети пытались поколотить не раз и не два, и Цинсюань в конце концов научился защищаться. Но это было так давно, он потерял навык. Зачем драться кулаками, когда много сподручнее драться стихией? К тому же он не любил синяки: те проявлялись и на женской форме, а прекрасным девам не пристало щеголять следами боя. — Держи сам. Другой рукой! Эту дай мне, — Мин-сюн берёт его руку, осторожно ощупывает сустав: большой палец неестественно загнут. — Тебя что, кулак складывать не учили? — Чему тут учить? — удивляется Цинсюань. — Просто складываешь и бьёшь. Мин И красноречиво выдыхает, как делает всегда, когда Повелитель Ветра демонстрирует незнание очевидных, на его взгляд, вещей. Он ничего не говорит, но Цинсюань всё равно слышит нелестные словечки на грани приличий, которыми Мин-сюн про себя награждает Повелителя Вод. «Он ни при чём, и я не маленький!»— хочется возмутиться Цинсюаню, но он тоже молчит. Мин И недолюбливает его брата, и это взаимно. Как бы ни печалил Цинсюаня такой расклад, он не пытается ничего с ним сделать. Брат и Мин-сюн слишком разные, чтобы однажды поладить. Пусть в них и есть некоторое сходство, различий всё равно больше. Сталкивать их лбами лишний раз Цинсюань не намерен: наблюдать, как два самых дорогих его сердцу человека купают друг друга в неприязни — не самое любимое его занятие. — Будет больно, терпи, — говорит Мин-сюн и, прежде чем Цинсюань успевает сообразить, о чём речь, с силой дёргает за палец. Боль настолько пронзительная, что Цинсюань кричит и роняет тряпицу. На глазах выступают слёзы. Кисть красная и припухшая, ссажена кожа на тыльной стороне, но теперь хотя бы все кости на месте. Пальцы Мин И, тонкие, с непропорционально широкими суставами, легко ощупывают пострадавшую ладонь. — Мин-сюн! — обиженно восклицает Цинсюань, но руку отнять не пытается: боль постепенно уходит, а бережные касания — остаются. — Уже всё, не верещи, — отвечает тот. Он смотрит за плечо Цинсюаня, вглубь комнаты старого, заброшенного особняка — там сгрудились у стены спасённые девушки и юноши, нынче не ставшие ничьим обедом, — и будто не замечает мерного движения своих же пальцев. Пара мгновений проходит в молчании, а затем Мин И отводит ладонь и сжимает её в кулак, оставляя большой палец снаружи. — Смотри, вот так. Цинсюань повторяет его жест, и Мин И направляет кулак на него, в светлых глазах — жёсткая решимость. — И бьёшь. — Понял, — отвечает Цинсюань и легко ударяет кулаком в кулак Мин-сюна, лукаво улыбаясь. От улыбки трещина на губе расходится, он шипит. Мин И фыркает, не меняясь в лице, и встаёт. — Поднимайся, нужно вывести людей.

***

Затылок встречается со стеной, и от боли Цинсюань приходит в себя. Время, мгновение назад вязкое, будто тесто из сладкого риса, устремляется вперёд со скоростью пикирующей птицы. Он успевает увернуться от удара и даже пару раз встретить кулаком чью-то плоть, прежде чем его сгибает пополам от пинка в живот. Цинсюань хватает ртом воздух, но вдохнуть не получается. Перед глазами белеет, и колено взрывается болью, словно туда вошла стрела. Цинсюань падает. Удары сыплются на спину, бока и плечи, с него сдёргивают нефритовую заколку настолько грубо, что, кажется, вместе с ней срывают и часть кожи головы. Пусть божественные силы и покинули его, на нём всё ещё слишком много драгоценных артефактов. Какой-то из них наверняка может купить ему еду и ночлег. Возможно, ещё не поздно. Цинсюань вскидывается, вслепую раздавая удары, но в следующую секунду ему заламывают руку. От боли в плече хочется закричать, но получается лишь хрипеть. Лицо обдаёт запахом переваренного пойла, жареного лука и проклятого кунжутного масла. Цинсюаня вывернуло бы повторно, если бы было чем. — Сам виноват, безмозглый господин, — насмешливо говорит один из грабителей. Затылок заливает жаром, и мир ускользает.

***

Цинсюань открывает глаза от холодных прикосновений к лицу, но рядом никого нет. Только крупные тяжёлые капли молотят по щекам и волосам. Ночь прошла. Над ним — светло-серое грозовое небо, затянутое тучами. Он лежит на раскисшей земле, в одном лишь нижнем халате, растрёпанный и босой. Пальцы вязнут в жидкой грязи, когда он пытается приподняться. На руках — ни колец, ни браслетов, кроме тех, что оставили кандалы. Поднятая ладонь дрожит так сильно, что не сразу получается коснуться лица, чтобы стереть со щеки налипший ком земли. Холод, кажется, пробрался в самый центр его костей и прочно там обосновался. Болит всё тело — спина, руки, ноги, кажется, даже волосы, не забранные заколкой и слипшиеся от грязи и воды. Он нервно ощупывает мочки — серьги тоже исчезли. Никогда прежде Цинсюань не чувствовал себя настолько голым, как теперь. Словно вместе с артефактами и платьем Повелителя Ветра с него содрали кожу и личность. Раны на запястьях покраснели и набухли неприглядными жёлтыми волдырями. Затылок саднит, и от прикосновения к нему пальцы окрашиваются алым. Вокруг какие-то кусты, меж крупных листьев виден край дороги, и надо бы выбраться, укрыться от дождя хотя бы под деревом. Он пытается встать, но колено заходится такой сильной ломотой, что Цинсюань снова падает в хлюпающую жижу, поднимая фонтан бурых брызг и новую волну боли в теле. Он задирает подол нижнего халата, который на нём милостиво оставили; ткань липнет к телу и неохотно ползёт наверх. Колено надулось и выглядит теперь так, словно Цинсюань сунул ногу в небольшую белую дыню. От этого образа и от безысходности его пробирает нервный смех. Цинсюань валится спиной в грязь и смеётся — долго и отчаянно, — пока смех не начинает напоминать всхлипы и пока холодные струи стекающего по лицу дождя не смешиваются с горячими слезами. Он даже не может встать! Он бросал в лицо брата обвинения и требования отпустить его жить смертной жизнью, а сам не протянул в смертном теле и суток. Всевидящие предки, как же он жалок и ничтожен! Подумать только: чуть больше суток назад у него ещё был брат. Был друг. Было место в жизни. Перед глазами как живое стоит лицо того, кого Цинсюань не в силах назвать по имени даже теперь, даже про себя. Любым из имён. Тот, кто навсегда клеймил собой сердце и мысли Цинсюаня, на самом деле — ненавидел его. Ненавидел обоих братьев Ши, но о младшего даже не пожелал мараться. Цинсюань не понимает, что чувствует, кроме всепоглощающего отчаяния. Благодарен ли он за эту новую жизнь? Лучше было бы, если бы Повелитель Чёрных Вод довёл дело до конца?.. Поступок с подменой судеб — чудовищен, Цинсюань не ищет оправдания брату, но всё же не может перестать в мыслях звать его. Тот, кто всю жизнь закрывал Цинсюаня собою от бед, даже когда в этом отпала необходимость, больше никогда не придёт. Не подаст руку, не отчитает за беспечность, не станет прятать улыбку за нахмуренными бровями и раскрытым веером. Властный, мудрый брат, на которого он равнялся как на высшее мерило, использовал невинных людей, чтобы купить Цинсюаню лучшую жизнь. Насколько сильной должна быть любовь и насколько неизбывным — отчаяние, чтобы сподобиться на такое?.. Чтобы не пожалеть и не отступиться от своего решения даже у самой грани. Тонкие узловатые пальцы держат оторванную голову за волосы, на мёртвом лице брата — дикая торжествующая усмешка. Повелитель Чёрных Вод поворачивается, в его светлых глазах — мрачное удовлетворение и капля безумия, словно он сам не понимает до конца, что только что сотворил. Если бы не цепи, Цинсюань уже лежал бы на земле, сломленный ужасом и горем. Это он должен был умереть. Если бы можно было повернуть время вспять и умереть ещё тогда, до вознесения, он сделал бы это! Лишь бы они оба остались живы, лишь бы уберечь их от этого мрака. Это всё его вина… Слёз так много, что кажется, их никогда не выплакать. Перед глазами — затянутое тучами грозовое небо. Становится всё темнее, дождь не кончается. Сколько он уже так лежит? Цинсюаню хочется позвать… но звать некого. Людей, на которых он мог бы положиться — нет или не было никогда. От этого так больно душе, что боль телесная — слабеет. А может, он просто не ощущает её из-за холода. Пальцы на ногах заледенели и почти не слушаются. В груди скребёт, и со следующим всхлипом Цинсюаня выгибает в приступе кашля, да так, что едва удаётся вдохнуть, опершись на локоть. Кашель расходится сильнее, заглушая шум дождя, но краем уха он улавливает чавканье подков. — Эй, ты живой там? Эй! Приятель! — чавканье прекращается. От дороги бежит бородатый мужичок в сером дорожном плаще. Мокрая косматая лошадь, запряжённая в небольшую телегу, перебирает ногами в нетерпении. — Братец, ты откуда здесь? Цинсюань открывает рот, но лишь снова заходится в кашле. — Всемогущие боги, как же славно тебя отделали, — человек всплёскивает руками, жалостливо глядя на Цинсюаня. — Давай-ка, поднимайся. Ох, давненько, видать, лежишь, губы синие, точно у мертвеца. — С-с-с, — пытается ответить Цинсюань, но собственный рот его не слушается, зубы выбивают дробь и голова дрожит, как у древнего старика. — С-с-с… — Подняться сможешь? — мужичок присаживается рядом, закидывает руку Цинсюаня себе на плечо. — Предки милосердные, тебе никак колено перебили… Так, давай с этой стороны, сподручнее будет. Его спаситель коренастый и невысокий, Цинсюань опирается на его плечо, ковыляя к дороге и стискивая зубы от боли, чтобы не напугать своего спасителя случайным криком. Мужик помогает ему залезть в телегу, запрыгивает сам и берётся за поводья. — Уж потерпи, братец, до города рукой подать. Скоро подлатаем тебя, — мужик щёлкает кнутом, и лошадка возобновляет свой ход по вязкой летней грязи. — Укутайся, коли найдёшь во что. Повозка полупустая, лишь в дальнем углу гулко позвякивают друг о друга глиняные горшочки, да у стенки лежит промокшая попона. Подтащив её за край, Цинсюань закутывается в плотную тряпицу. Пусть ему не становится суше, зато ветер не пробирает так сильно. Подложив под голову локоть, он смеживает веки. «В минуты крайнего бессилия позволь потоку жизни нести себя. Главное, не упусти момент, когда можно будет перехватить вёсла», — любил говорить Ши Уду. В памяти Цинсюаня он — юный и порывистый, упорный ученик, заботливый сын и самый любимый на свете брат. Он срывает для маленького А-Сюаня мохнатый хунмаодань и раздражённо отмахивается от соседских дочек, которые кокетничают с ним через забор. Юный Ши Уду подхватывает малыша на руки и уходит прочь, прикрывая братом порозовевшее лицо. Цинсюань трогает его щёку — пальцам тепло. Он жуёт сладкую мякоть и хохочет, привалившись к плечу старшего брата. Жёсткая фруктовая кожура падает в траву. Семейный сад залит солнцем. Телегу качает на дороге, лошадка строптиво фыркает и мужик что-то говорит ей, ласково и насмешливо. Цинсюань то проваливается в сон, то просыпается от мучительного кашля и пульсирующей боли в колене. Прибытия в город он не запоминает.

***

Цинсюань открывает глаза. Он лежит на соломенной циновке, над головой — дощатая крыша. Сквозь маленькое оконце под стрехой льётся бледный свет — видно, день нынче пасмурный. Пахнет сеном, конским навозом и мышами. Он одет в незнакомые холщовые одежды, совершенно сухие, и укрыт сухой попоной. Солома, на которой он лежит, колет спину. Горло скребёт: должно быть, кашель мучал его и во сне. Несмотря на покрывало, Цинсюаня всё ещё знобит, но почему-то очень тепло животу, словно туда положили небольшой нагретый булыжник. Чуть приподняв шею, он натыкается взглядом на два круглых зелёных глаза с вертикальными зрачками. Подобрав под себя лапки, на нём лежит пушистая кошка, светло-рыжая в тёмную крапинку, словно кто-то неряшливо обрызгал её тушью. Поймав его взгляд, кошка жмурится, и усатая мордочка приобретает довольное выражение. Словно завороженный, Цинсюань вытаскивает руку из-под покрывала и осторожно подносит к кошке. Та поворачивает пушистую голову и тянется ближе, щекочет ладонь усами. Глаза щиплет от внезапных слёз, и Цинсюань всхлипывает, аккуратно прикасаясь пальцами к меховому затылку. Кошка мягкая и тёплая, тяжёленькая, восхитительно живая. Мех на её шее — густой и приятный, в нём тонут пальцы. Она задирает голову, подставляясь под ласку, и тихо рокочет. Цинсюань никогда прежде не слышал подобного звука, но он неожиданно приятен, да и кошка не выглядит враждебной. Ей хочется излить душу. Чужое расположение действует целительно, даже если это просто зверёк. Жизнь никогда не казалась Цинсюаню настолько мрачной, как в эти дни. Но сейчас, лёжа в сухом сарае и наглаживая кошачий бок, он ощущает, что глыба отчаяния, придавившая грудь, начинает едва заметно крошиться по краю. Цинсюань не умер на острове и не умер на дороге, его не забили в подворотне, и даже удушающий кашель не свёл его в могилу. Во всяком случае, до сей поры. Сам он уйти не имеет права: слишком дорого заплачено за эту жизнь. Самое малое, что он может сделать — это прожить её до конца. Родители и брат и… и не только они отдали свои жизни за то, чтобы Цинсюань имел возможность быть. Обесценить эти жертвы — немыслимо. Он никогда не решится на оскорбление подобного толка. Положив ладонь на кошачью спину, Цинсюань смыкает веки. Рокотание под рукой сменяется сонным сопением.