Всё дальше от

Цзяньдуй приходит под утро, укладывается на Цинсюаня тёплым калачиком и дремлет. Иногда, просыпаясь, он находит рядом с собой частички мёртвых птиц или мелких грызунов. Охотница похрапывает, умостив голову на лапы. Он и не предполагал, что кошки тоже могут храпеть. Цинсюань улыбается и, не открывая глаз, нащупывает мягкий мех. Кошки никогда ему особенно не нравились: они казались странными и недружелюбными, больно царапались и могли цапнуть, даже если ничто того не предвещало. Но Цзяньдуй выделяет его среди прочих жителей дома и так очевидно ему благоволит, что не проникнуться невозможно. Наверное, ей не нравилось жить в конюшне одной, а с Цзецзе они не особенно ладят: кобылка неодобрительно фыркает, завидев кошку, а то и вовсе норовит затоптать. — Вздорные бабёнки в этой семье, — подшучивает Цуй Яньфэн, улыбаясь в усы. Его жена, госпожа Цуй, бойкая и громкая, мужа с сыном держит в строгости, проявляя мягкость лишь с младшей дочкой. — Старшую-то замуж выдали давно, а младшая засиделась, уж больно мать её желаниям потакает, — говорит господин Цуй, сноровисто перебинтовывая колено Цинсюаня. Он служит на посылках у местного лекаря, кое-что понимает в травах и помогает учёному мужу, когда в том есть нужда. — Тот ей не мил, этот не хорош. Говорю, будешь разборничать, так и просидишь под мамкиным подолом до седых волос. Кому ты тогда будешь нужна? Покажи-ка мне затылок, сынок. О, хорошо заживает! Золотые руки у папаши Цуя, пора самому в лекари податься, хе-хе.

***

Узнав, что муж приютил в конюшне нищего, госпожа Цуй разразилась штормом. От её брани проснулась Цзецзе, а Цзяньдуй вывернулась из-под руки и шмыгнула за кипу сена, наваленную у денника. В конюшню влетела невысокая плотная женщина в платье неказистом, но опрятном. Она на все лады распекала мужа, и Цинсюань был уверен, что в следующее мгновение окажется на улице. Но, вопреки его ожиданиям, худшего не случилось. Взглянув на разбитое лицо незваного гостя, тётушка Цуй смешалась, и громогласное негодование её сошло на ворчание, отозвавшееся у Цинсюаня в груди глухой тоской. — Это откуда же ты такой взялся? — с напускным неодобрением спросила хозяйка дома, придирчиво его оглядывая. — Да у дороги на Хайцзяо подобрал его, госпожа моя, — засуетился вбежавший следом за ней Цуй Яньфэн, — дохал что старый пёс. — А тебе от того какая печаль? — прикрикнула на него жена. — Тащишь в дом всех мыкающихся, будто у нас монастырь какой! — Дык молоденький ведь совсем, госпожа моя… как не помочь, — всплеснул руками папаша. — Глянуть, так едва ровесник нашей Вэйянь. — У нашей Вэйянь уже хозяйство да детишек трое, — упёрла руки в боки тётушка. — А этот что?! Где это видано: муж в расцвете сил, и шляется где попало! Она взглянула на Цинсюаня с грозным осуждением, и тот, ослабленный лихорадкой и ночным кашлем, виновато улыбнулся. Тётушка была права: он сам повинен в своём плачевном состоянии. Вот только мысль о том, что придётся вылезать из-под попоны и снова брести по улице в ночь глухую, пробуждала поутихшее было отчаяние. Он руку-то поднимал с трудом, чтобы прикрыть рот, но что поделать. Если погонят — придётся вставать. Он как раз пытался наскрести для этого хоть каких-то сил, когда тётушкин взгляд смягчился, а на смуглых, уже чуть одрябших щеках показался нежный румянец. — Ну-ка не возись, ишь, удумал! — прикрикнула она, поправляя на Цинсюане попону. — Поправишься — по хозяйству подсобишь. Ох, а худющий какой… Она грубовато ощупала плечи Цинсюаня, осуждающе поцокала и быстро ушла, наградив господина Цуя грозным взглядом напоследок. — Одобрила, — тихо сказал тот, с нежностью глядя жене вслед. Обернувшись к Цинсюаню, он усмехнулся и подмигнул. — Понравился ты ей, видно. Ну ещё бы, такой красавец, как женщине устоять. Цинсюань удивился было, как тётушка сумела углядеть в нем красоту в его нынешнем состоянии, но углубиться в размышления ему оказалось не суждено — скрутил приступ кашля. Цуй Яньфэн споро отвязал с пояса выдолбленную тыкву и протянул гостю. — На вот, пей потихоньку. Там травки всякие, помогут болезный дух прогнать. — Спасибо, господин, — сипло ответил Цинсюань, прикладываясь к горлышку, и тут же зажмурился: отвар чудовищно горчил. — Всё, хватит пока, — хохотнул Цуй Яньфэн, глядя на его перекошенное лицо. — По чуть-чуть пей, но часто. На вкус что ослиная моча, знаю, зато работает как надо. На ноги поднимем тебя, оглянуться не успеешь! Покажи-ка своё колено... Дядюшка неодобрительно качал головой и что-то бубнил себе под нос, перевязывая опухшую ногу Цинсюаня. Она сдувалась удручающе медленно, ужасно болела, и лицо Цуй Яньфэна с каждым днём мрачнело всё больше. — Тебе бы к опытному лекарю, сынок, — угрюмо заметил он, — худо выглядит твоя нога. Не остаться бы тебе калекой. — Как будет — так будет, невелико горе, — улыбнулся Цинсюань. — И с увечьями люди живут. Денег на лекаря у него в любом случае не было, но даже если бы они нашлись — он не чувствовал себя вправе. Когда-то он имел наглость заявлять, что Пэй Су надлежит научиться жить с последствиями его поступков. Глупец. Он и не подозревал в то время, что вскоре самому придётся учиться тому же. Цинсюань сам подставился, не следовало идти в тот переулок… Он больше не бог, и не может помочь каждому, а смертное тело хрупко. Лучше бы ему уяснить это побыстрее. — Умения мои скудны, — повинился Цуй Яньфэн. — Не знаю, пойдёшь ли ты как прежде… — Господин Цуй на себя наговаривает, — ответил Цинсюань. — Вы и так уже сделали столько, что мне за жизнь не расплатиться. Если бы не вы, я бы умер в той канаве. — Полно, — отмахнулся Цуй Яньфэн. — Народ у нас добрый. Кабы не я, так кто-то другой тебе на выручку явился бы. Цинсюань не стал возражать. Иллюзий насчёт жалостливости местных жителей он не питал, да и вряд ли кто-то оказался бы за городом в ливень. Ему повезло, что Цуй Яньфэн торопился домой и не стал пережидать непогоду: со дня на день его дочь должна была разродиться третьим внуком, и ему не терпелось узнать радостные вести. Господин Цуй уже заканчивал перевязку, когда в конюшню снова заглянула его супруга с глиняной плошкой в руках. Цинсюань уловил густой запах свежесваренного риса и сглотнул мгновенно набежавшую слюну. — Вот, держи-ка, — тётушка протянула ему плошку; в жидком конги лежала маленькая бамбуковая ложка и золотились несколько кусочков имбиря. — А то страшно смотреть, кожа да кости. Она вытерла руки о передник, придирчиво оглядела худые ноги Цинсюаня, покрытые страшными синяками, и прицокнула. — Распоясалась в городе погань всякая, как Его Величество слёг. Восьмого дня На Юйбо отлупили да умыкнули весь товар, что он с собой нёс, а нынче ночью, говорят, двух мёртвых с проломленными головами с весенней улицы вынесли. Хоть бы Его Величество скорее поправился да порядок навёл. Да ниспошлют Небеса здоровья ему! Она удалилась, причитая вполголоса. — Да хранят предки Его Величество государя Ху Цибэя, — подхватил дядюшка. — Столица чахнет без его внимания. Слышать подобное было тревожно. Ху Цибэй правил государством Хугуан уже полсотни лет, он слыл мудрым и рассудительным монархом, а кроме того, исправно воздвигал храмы и возносил почести богам. Хугуан процветал, как не процветали в своё время ни Сяньлэ, ни Юнань, пусть и находились на том же месте. Столица Хугуана славилась богатством, развитой торговлей и ремёслами. Жить здесь было привольно даже простым работягам, поэтому в столицу беспрестанно тянулись люди из соседних городов и государств: кто на заработки, а кто в надежде осесть. Посоперничать с Хугуаном в процветании могла разве что соседняя Юлянь, холодный край звездочётов, гор и кипящих источников, бьющих из-под земли. Но юляньцы казались закрытыми для чужаков: они иначе чтили богов и единственные на равнине говорили на другом языке, что делало их край менее привлекательным для приезжих. Цинсюань обожал Хугуан с его бесчисленными озёрами и столицей шумной и пёстрой, будто птичье пристанище. Сюда стекались самые разные товары, люди и обычаи, и всем находилось место. Даже архитектура Хугуана была неоднородной — иные дома будто сошли с фресок эпохи Сяньлэ, а другие нельзя было объяснить ничем, кроме буйства фантазии зодчих последних лет. Столица, скроенная из разнородного и контрастного, была вместе с тем удивительно целостной, словно нарядное лоскутное платье кочевника. Повелитель Ветров любил здесь бывать, а однажды в шутку обмолвился, что мог бы тут поселиться. То, что после жуткой ночи на острове он очнулся именно здесь, вряд ли было совпадением. *** Господин Цуй заканчивает возиться с его ногой и уходит, а Цинсюань остаётся лежать. Боль в колене не проходит, хотя он не встаёт уже несколько дней, разве что по нужде. Но сустав ломит по-прежнему сильно, и ощущения такие, словно кто-то дёргает Цинсюаня за ногу каждые пару мгновений. Он старается не думать, что это может значить. По стене скользит солнечный луч, Цзяньдуй приходит с улицы и по привычке взбирается на Цинсюаня. В этот раз она ничего не принесла, и это кстати: он не смог бы сейчас встать, чтобы убрать добычу, на которую неминуемо слетелись бы мухи. Солнечный сноп, воткнутый в окошко под крышей, рассыпается по дощатому полу. Цинсюань и хотел бы заснуть, но не выходит: тело уже отдохнуло, а ногу сон не излечит. Снаружи звенит девичий смех, ему вторит мужской голос — тихо и с укоризной. Цинсюань вспоминает, что в доме четы Цуй живёт старший сын с женой и младшая дочь. Останется ли здесь место для него, когда господин Цуй бросит попытки исцелить его колено? Имеет ли Цинсюань право просить о подобном?.. Он и так достаточно положился в своей жизни на посторонних людей, пусть и невольно. Самое время перестать тянуть руки к чужому и начать прокладывать свой путь самому. Некстати думается, что и тот… другой, наверное, так же жил бы своей семьёй в доме родителей, если бы ему дали шанс. При мысли о нём в горле больше не встаёт липкий ком из ужаса и скорби, и Цинсюаня самого это удивляет. Думать о брате нынче не можется совершенно. Но о том, другом, не выходит забыть. Воспоминания мучительные, горько-сладкие, скребут словно острый коготь по хребту, — но Цинсюань больше не плачет. Что такое его боль по сравнению с болью, которую довелось испытать тому, другому. Что такое его потеря?.. Песчинка на дне морском. Всё случившееся с Цинсюанем — правильно. Справедливо. Он заслужил всё это и много большее. Слишком много горя он принёс в этот мир, пусть и невольно. Цинсюань поднимает руку — солнечный свет обтекает грязные пальцы. Когда-то он считал себя достойным счастья и роскоши. Болван. Он сжимает пальцы в кулак — большой палец поверх остальных. Во рту горчит, но не сказать — от мыслей или от снадобья господина Цуя. Дверь конюшни скрипит, отворяясь, и Цзяньдуй поднимает голову, словно не сопела мгновение назад ровно и расслабленно. Острые ушки, просвечивающие на солнце розовым, дёргаются, ловя звук. Звучат лёгкие шаги, где-то в стойле приветливо фыркает Цзецзе, и девичий голос ласково кличет лошадь, предлагая угощение. У Цинсюаня холодеет в животе. Допустимо ли, чтобы его здесь видел кто-то ещё, кроме хозяина? А если увидит, как себя вести? Он никогда не чурался общения с простыми людьми, но теперь он слаб и немощен. За свой вид и одежды неожиданно стыдно, и он предпочёл бы сейчас не видеть никого вообще... Из-за денника выходит круглолицая невысокая девушка в зелёном платье с вышитым поясом. Её волосы изящно убраны, но из-под заколки выбились несколько прядей, а щёки разрумянились, будто после бега. Её одежда явно дороже, чем всё, что Цинсюаню доводилось видеть прежде на господине Цуе и его жене. Девушка улыбается, и мгновенно становится понятно — это она та самая младшая дочь, о которой хозяин дома говорит с нежным укором. Молодая госпожа чрезвычайно похожа на отца — овалом лица и формой глаз, и чуть вздёрнутым носом, который на нежном девичьем личике смотрится особенно славно. — Это тебя отец подобрал третьего дня у дороги? — прямо спрашивает она, подходя ближе. — Да, — отвечает Цинсюань, приподнимаясь на локте. — А молодая госпожа, должно быть, дочь господина Цуя? Лежать при юной деве кажется непристойным, но сидеть ему всё ещё тяжело: слишком болит нога и поясница. — Так и есть. Не надо, не вставай, — отмахивается она и, повалив сноп соломы, усаживается на него рядом с лежанкой. — Я — Цуй Сяони. А тебя как звать? — Рад встрече, молодая госпожа, — Цинсюань пытается поклониться, но в положении лёжа выходит не слишком ловко. — Люди зовут меня… Ши Сюань. Если вдуматься, когда он в последний раз был собой, — со своей судьбой и удачей, — именно так его и звали. Цинсюаня, Повелителя Ветров, больше не существует. Само это имя — яркое и величественное, блестящее, словно трепещущая на ветру молодая листва — больше не имеет к нему отношения. Он не чувствует себя вправе даже представляться им. С трудом вспоминая, каким человеком он когда-то был, Цинсюань примеряет имя, данное при рождении. Натягивает его на своё вновь смертное тело, словно отощавший разорившийся богач — старое платье: когда-то было мало, а теперь, гляньте, — снова как раз. Что-то подобное уже было в его жизни очень давно. Тогда шелка пришлось сменить на бедняцкую рами, мягкую перину — на соломенную циновку, изысканные кушанья — на плошку конги. Но он в те времена был слишком мал и толком не осознавал случившегося, все тяготы достались брату. Видно, теперь пришёл его черёд выучить урок. Старое имя отдаётся в животе ознобом и холодными спазмами, будто в дяньтянь вбит железный крюк с цепью — та дребезжит, обвивает внутренности и, протягиваясь через пупок, растворяется в воздухе. Тянет и дёргает, незримо соединяя Цинсюаня с тем, чью судьбу он — по воле случая ли, доброй ли воли, — до сих пор носит. Цуй Сяони улыбается шире, протягивает руку и проводит пальцем по щеке Цинсюаня прежде, чем тот успевает отшатнуться. — У тебя лицо грязное, — насмешливо изрекает она, демонстрируя вытянутый пальчик с подушечкой, измазанной чем-то чёрным. — Тебе бы умыться, братец. Чужие прикосновения неприятны, Цинсюань не привык, чтобы едва знакомые люди трогали его вот так, — по первому желанию, не испросив позволения. Однако молодая госпожа явно привыкла делать, что заблагорассудится. Она тянется потрогать его волосы, но Цинсюань отшатывается, и Цуй Сяони поджимает губки. — И волосы у тебя спутанные ужасно, — добавляет она осуждающе. — Того и гляди придётся выстригать колтуны, какое неуважение к предкам! Цинсюаню хочется провалиться сквозь землю. Повелитель Ветра всегда являл собою прелестнейшую из картин, числился одним из самых благолепных богов пантеона, но сейчас образ этот бесконечно далёк. Осознавать себя грязным и уродливым перед взором юной девы унизительно и горько. Куда подевалась лёгкость его речи? Где теперь его уверенность в себе? Цинсюань сглатывает вставший в горле ком и опускает глаза. — Прошу молодую госпожу простить этому недостойному его внешний вид, — произносит он. — Боюсь, я не смогу сейчас дойти до водоёма, чтобы привести себя в порядок. — Хочешь, я помогу тебе? — с улыбкой говорит она, но ответа не дожидается. — Сейчас принесу воды. Цинсюань не успевает её остановить: Цуй Сяони быстро поднимается на ноги и выбегает прочь. Нрав у неё оказывается огненный. Вернувшись с тряпицей и большой чашкой воды, она сначала безуспешно пытается обмыть лицо Цинсюаня сама, но, натолкнувшись на сопротивление, хмурит брови. — Мне неудобно, когда ты вертишься. К тому же мы тут всё зальём! — Простите, молодая госпожа, — робко улыбается ей Цинсюань, — вы очень добры, но разрешите, я сам? При мысли о том, чтобы позволить хозяйской дочке себя мыть, Цинсюаня сковывает оторопь. Это унизительно, причём как для неё, так и для него, и совершенно неуместно. Он здесь даже не гость — обременительный приживалец. Кроме того, чужие прикосновения без нужды всё ещё неприятно жгут. — Но ведь ты нездоров, — капризно возражает девушка. — Мои руки в порядке, — приподнявшись на руках, он делает над собой усилие и садится, колено немедленно простреливает болью, а поясницу сводит. Неплохо бы опереться на что-то спиной, но стена слишком далеко, приходится терпеть. — Я вполне могу умыться самостоятельно, если госпожа будет так любезна и подвинет чашу чуть ближе. — Будет, — кокетливо улыбается она, пододвигая к нему большую глиняную миску с водой, от резких движений часть проливается на лежанку. — Благодарю, — улыбается Цинсюань, с наслаждением погружая ладони в воду. Кажется, он не умывался с того дня, как очнулся в доме господина Цуя. Сколько дней прошло? Уже и не упомнить. Вода от его рук становится серой и мутной. Цинсюань моет лицо и шею, с благодарностью принимает из рук Цуй Сяони тряпицу, чтобы вытереться. — Давай, я сменю воду и помогу тебе присесть вон на ту бочку, — говорит она, когда Цинсюань заканчивает. — Молодой госпоже не стоит себя утруждать, — качает головой Цинсюань. — Я слишком тяжёл. — Глупости! — отмахивается она жестом, так похожим на материнский. — Я племянника поднимаю только так, а он толстенький поросёночек, потяжелее тебя будет. — И всё же юной деве такое не пристало. Я бы никогда не позволил себе отплатить подобным за вашу доброту. Щёки девушки нежно розовеют. Она покусывает губу, не спуская с Цинсюаня пытливого взгляда. — Попрошу брата, — решает она, наконец, хлопнув ладонями по коленям. — Молодая госпожа, право, не стоит. Вашему брату наверняка есть чем заняться. — Ничего, прервётся ненадолго, — норовисто возражает она: в этом доме ей явно не перечат, и спор с Цинсюанем раздражает юную особу. — Уверяю вас, я не страдаю от своего состояния, — приложив ладонь к груди в жесте искренности, самозабвенно лжёт Цинсюань. — А я страдаю, — топнув ножкой, возражает она. — Я бы хотела поболтать с тобой ещё, но ты неприятно пахнешь. Поэтому мы тебя помоем. Вонзив этот аргумент Цинсюаню прямо в гордость, она проворной птичкой уносится из конюшни. Из приоткрытой двери слышится стук топора, а затем он обрывается, и только тогда пристыженный Цинсюань находит в себе силы поднять глаза. Остаётся надеяться, что старший сын господина Цуя не пойдёт на поводу у сестры и спасёт Цинсюаня от позора. Хотя куда уж больше... В дверную щель протискивается пухлая пёстрая курица с ярко-красным гребешком, но, завидев в углу Цзяньдуй, тут же исчезает, обеспокоенно квохча. Проходит довольно много времени, Цинсюань успевает с облегчением подумать, что про него забыли, и только собирается снова лечь, как в дверях вырастает широкоплечий детина, густо отмеченный солнцем, словно ореховая скорлупа. — Что, добралась до тебя сестрица? — с ухмылкой спрашивает он. — Я прошу прощения, — немедленно склоняет голову Цинсюань. — Молодая госпожа излишне добра. — Этого не отнять, — отзывается парень с гордостью, которую даже не пытается скрыть, и Цинсюань понимает, что обречён. — Давай-ка, поднимайся, — сын господина Цуя помогает ему встать на здоровую ногу и доковылять до бочки в углу. — Сюда садись. Сейчас Сяони воды принесёт. Потом позовёте, доведу тебя обратно. — Спасибо, господин, — тихо говорит Цинсюань. — От спасибо толку чуть, — фыркает парень, — отработаешь потом. Цинсюань бы и рад, но чем может быть полезен господину Цую слабосильный калека? Опустив голову, он рассматривает свои ноги — грязь забилась под ногти и в складочки кожи на пальцах. Должно быть, никогда в жизни тело Цинсюаня не оказывалось в настолько плачевном состоянии. Брат был брезглив, оттого крайне чистоплотен. Даже в самые тяжёлые времена у них в доме водилась лохань и мыло. — Вот! — вырывает его из раздумий возглас молодой госпожи. Рядом стоит ведро воды, в котором плавает два крохотных ярко-зелёных листика ряски. Цуй Сяони впихивает ему в руки тряпицу и коричневый шарик цзаодоу*, на который Цинсюань пару мгновений смотрит в немом отупении: ему уже очень давно не приходилось использовать для омовения ничего столь неприглядного. На Небесах… а, впрочем, стоит ли вспоминать? Что происходит на Небесах — больше его не касается. — Спасибо, — он поднимает глаза и слабо улыбается. — Мойся, — поторапливает молодая госпожа, и Цинсюань берётся за завязки у ворота рубахи, ожидая, что дева вот-вот уйдёт, но она этого не делает — лишь поворачивается спиной, сложив руки на груди. Но всё равно то и дело поглядывает на Цинсюаня через плечо, когда полагает, что он занят. Ещё совсем недавно подобная ситуация позабавила бы: юной деве очевидно любопытно увидеть Повелителя Ветра без одежды, какая восхитительная дерзость! Вот только он больше не бог, и тело его не сохранило и частички небесного блеска, его кожа вся в синяках и ссадинах, а на спине цветёт сыпь от раздражения — он слишком давно не спал на соломе. С момента пробуждения у стены безвестного дома Цинсюаня ни на минуту не покинула физическая боль. Он слышал, что со временем к ней привыкаешь и перестаёшь ощущать так остро, но очевидно, пока времени прошло недостаточно. Смертное тело ощущается тяжким грузом, кандалами, которые Цинсюань мог бы сбросить в любую минуту, но не смеет. Пустой сосуд из-под божественных сил следовало бы разбить, но судьба распорядилась им иначе. Цинсюань благодарен, что тело хоть как-то справляется, однако нервы чудовищно напряжены. Уйма сил уходит на то, чтобы удерживать улыбку на лице и не ломаться под гнётом собственного бессилия. Цинсюань сам не до конца понимает, откуда эти силы берутся и не иссякнут ли с приходом нового дня. Возможно, поэтому интерес молодой госпожи вызывает в нём едва ли не панику. Словно юная дева, сама того не зная, вознамерилась отнять у него последнюю опору и оставшиеся крупицы достоинства, сделав из его калечного тела зрелище. — Молодая госпожа, вам лучше выйти, — говорит Цинсюань настолько твёрдо, насколько позволяет его положение. — Ну, вот ещё! — возражает она, не поворачиваясь и нарочито-внимательно рассматривая вышивку на своём башмачке. — Ты нездоров, ещё упадёшь. Носок вытянутой ножки смотрит в одну сторону, затем в другую, а после Цинсюань снова ловит брошенный через плечо взгляд. Встретившись с ним глазами, дева стремительно отворачивается и тихо смеётся в ладонь. — Ваша матушка не одобрила бы подобного. — Какая радость, что её здесь нет, — восклицает Цуй Сяони, не двигаясь с места. Тёмный завиток её волос игриво ласкает смугловатую шею, и от этой намеренной, тщательно выверенной небрежности чуть стихает нервное дребезжание у Цинсюаня в подбрюшье. Это всё так знакомо — все эти уловки и безобидные шалости, пусть молодая госпожа и ведёт себя излишне бесцеремонно. Цинсюань пока ещё помнит, как это — быть женщиной, и каково это — бороться за желанное внимание всеми доступными способами, порою на грани приличий. Вот только зачем юной госпоже внимание пришлого калеки? — Прошу молодую хозяйку простить этого недостойного, но он не станет мыться при ней. — Неужто тебе зазорно? — оборачивается она, глядя изумлённо. — Подобное будет с моей стороны постыдно. — Но разве у нищих в чести стыд? — хмурится она, и Цинсюань замирает с раскрытым ртом, чувствуя, как от прилившей крови теплеют щёки. Это нарицательное — как пощёчина и плевок в лицо. В первое мгновение Повелитель Ветров Цинсюань успевает оскорбиться до глубины души и набрать побольше воздуха в лёгкие, готовясь отчитать наглое создание, но Ши Сюань вовремя спохватывается. Нищий. Это ведь и правда он. Без крова, места и средств к существованию. Как бы болезненны ни были слова молодой госпожи, они правдивы. Кто он такой, чтобы гневаться на правду? Кто он такой, чтобы гневаться вообще? — Сяони! — звучит снаружи громкое, и дева немедленно подскакивает на ноги, отряхивает юбку от соломы. В дверях конюшни появляется голова её брата. — Ты почему до сих пор тут? Не ты ли хотела дать болезному помыться? Тебя мать зовёт. Беги, пока она не разузнала, чем ты тут занята. — Ну что опять, — недовольно фыркает девушка и кидает на Цинсюаня раздосадованный взгляд. — Иду. Он сидит на бочке довольно долго, но так и не осмеливается раздеться: нет никакого желания невольно предстать перед молодой госпожой в одеяниях новорожденного. Обмывшись кое-как под одеждой, Цинсюань вешает тряпицу на бочку и откидывается на стену конюшни. Сидеть так — удобно, меньше болит спина. Ступни колят мелкие соломинки, усеивающие пол, солнечная полоса ползёт всё ближе и ближе к дверям. Цинсюань здрёмывает, а когда просыпается, солнца уже нет. О его голую щиколотку потирается мягким боком Цзяньдуй; Цинсюань понимает, что о нём просто забыли, и кое-как, превозмогая боль, перебирается с бочки на свой лежак. *** Цуй Сяони — бойкая и упрямая, словно молодой бычок. Цинсюаню было бы лестно её внимание, не будь оно столь бесцеремонно и неуместно в его нынешнем положении. Повелитель Ветров Цинсюань впитывал чужое восхищение как воздух, принимал его как нечто обыденное. Нищий Ши Сюань не знает, что делать с чужим интересом. Молодая госпожа приходит, когда ей заблагорассудится, садится на сноп соломы у его лежанки и спрашивает — про его детство и семью, про то, откуда он и как оказался на улице, какие ему нравятся цветы и что он любит делать для удовольствия. Цинсюаню одновременно и приятны эти разговоры, и хочется избежать их настолько сильно, что он чаще начинает вставать, вопреки неодобрению господина Цуя. Прошёл уже почти месяц, но боль не становится слабее, а значит, какой смысл ждать её ухода? Куда разумнее будет научиться её превозмогать. Расстояние от его лежака до двери конюшни кажется бесконечным, колено кричит так сильно, что порой перед глазами белеет, и глупо даже думать о том, чтобы сделать последние пару шагов — туда, где заканчивается стенка стойла и держаться можно лишь за воздух. Если бы ещё тот узнавал своего повелителя. «Бывшего повелителя», — поправляет себя Ши Сюань. У его виска фыркает Цзецзе, тычет в ухо Цинсюаня мягкими губами, и тот, стиснув зубы, выпускает спасительную опору. Делает шаг, другой — и падает на пыльный, усеянный песком и соломой дощатый пол. Он помнит, когда-то давно Его Высочество Наследный Принц Сяньлэ говорил ему, что к любой боли со временем привыкаешь, стоит лишь подождать. Вот только Цинсюань забыл, что Его Высочеству больше восьми сотен лет: за этот срок, да ещё и проведённый в мире смертных без духовных сил, привыкнуть можно не только лишь к боли, но вообще к чему угодно. За спокойным лицом наследного принца, за тёплой улыбкой и мягкими речами сложно было разглядеть мозоли и шрамы, покрывающие душу. Да и есть ли они там вообще? Что может угрожать мусорному богу, право слово? Лишь в погоне за Пустословом Цинсюань сумел разглядеть под светлым ореолом небесного простофили что-то иное. Нечто тёмное и густое, не обязательно опасное, но выдержанное и настоявшееся. Нечто, мешающее называть наследного принца по имени, пусть тот и просил. Даже будучи богом, Цинсюань ни разу на это не осмелился. Его Высочество, кажется, смутил этот отказ, зато Собиратель Цветов взглянул на Повелителя Ветра с одобрением и чем-то, пугающе похожим на жалость. Цинсюань тогда не знал почему, и решил, что последнее ему показалось. Не показалось. Теперь Цинсюань воистину жалок, и лёжа на полу конюшни, в полушаге от пятна лошадиной мочи, пытается собрать хоть какие-то силы, чтобы встать. За то время, что он тратит на попытки, успела бы сгореть целая палочка благовоний. Вот только никто больше не возжигает их в его честь, и пора, верно, придумать новое мерило времени. Он доходит до двери конюшни спустя неделю попыток. От ежедневной боли гудит голова и ноет челюсть, но солнце за дверью такое яркое, что на мгновение Цинсюань забывает о своих невзгодах. Он подставляет лицо свету, перенося вес на здоровую ногу. Свежий ветер доносит запах жжёного дерева, жареного мяса и шуйсяня*. Из сарая по соседству доносится мерный звук удара металла о металл. Перед конюшней бродят занятые куры, старательно роющие землю в поисках червя, под раскидистым кустом присела пухлая несушка, вокруг которой сгрудились с полдюжины ярко-жёлтых цыплят. Петух с изумрудным оперением, переливающемся на солнце, внимательно следит за своим семейством, устроившись на заборе. Цинсюань смеживает веки, меж ресниц щекотно и влажно. Жизнь бьёт ему в лицо со всем буйством своих красок, звуков и запахов, и дольше сидеть взаперти просто невозможно. Пришла пора выйти наружу. И Цинсюань выходит — с каждым днём всё дальше во двор. Господин Цуй больше не пытается его остановить, лишь смотрит с мягкой укоризной, а в один из дней приносит Цинсюаню гладко обструганную палку. — С ней сподручнее будет, — говорит он, вручая самодельную трость, и Цинсюань не знает, куда деть глаза от благодарности и смущения. Ему совершенно нечем отплатить господину Цую за его беспримерную доброту. И всё же он пытается: помогает хозяину дома перебирать и сортировать травы, которые тот готовит для местного лекаря. Когда господин Цуй по неосторожности путает два чересчур похожих пучка, Цинсюань предлагает впредь подписывать каждый. Так в доме семьи Цуй узнают, что нищий бродяжка владеет грамотой. *** — Сюань-гэ! Цинсюань поднимает глаза от листа. Господин Цуй с женой с рассветом ушли за город собирать травы, покуда не началось последнее осеннее цветение, а Цинсюаню было велено до вечера переписать книгу рецептов снадобий: она порядком поизносилась, края истрепались и строчки кое-где потекли. Рукопись нужно было обновить, и Цинсюань уже несколько часов сидел у низкого столика в хозяйском доме, старательно выводя символ за символом. Чистота и пряные запахи убранного жилища успокаивали. Оказывается, он порядком утомился жить в конюшне. Работа была выполнена почти наполовину, когда обращение, всё ещё ему чуждое, вырвало из благостного сосредоточения. На Цуй Сяони сегодня тёмно-зелёное платье с искусной вышивкой по краю рукавов. В волосах — несколько соцветий османтуса и шпилька изящной ковки с крупными зелёными бусинами. Молодая госпожа присаживается на подушку рядом с ним, нимало не беспокоясь о занятии Цинсюаня, и кладёт перед ним книгу в синей обложке: в таких столичные книжники продают стихи. Повелитель ветра и сам не раз их покупал. — Гляди, что у меня есть, — сияет девушка, указывая глазами на книгу. — Не подозревал, что молодая госпожа неравнодушна к лирике, — лукаво улыбается Цинсюань, мельком пролистывая страницы. Внутри, как он и ожидал, ровные столбики стихов. — Я покуда не знаю, так ли это: я ведь не могу прочесть. Почитай мне, Сюань-гэ! — наполовину просит, наполовину приказывает она, и Цинсюаня вновь посещает странное чувство, неизменно приходящее вместе с Цуй Сяони — душная неловкость, будто ему связали руки по локтям: вроде и движения не слишком стеснены, а неудобно всё равно. — Ваш отец дал мне поручение, — Цинсюань закрывает книгу и аккуратно подталкивает её пальцем по столешнице — к девушке. — Боюсь, у меня сейчас много работы, молодая госпожа. — Подумаешь, — дует губки она, — можно закончить и завтра. Ну пожалуйста, Сюань-гэ! Удивительно, но даже просьба у неё выходит с нажимом. Цуй Сяони придвигается ближе, легонько пихает его плечом, и от этого соприкосновения Цинсюань вздрагивает. — Почитай мне! Я не уйду, пока не почитаешь, — шаловливо улыбается она и придвигается ещё ближе, кладёт на плечо Цинсюаня ладонь, а на ладонь — свой подбородок. Цинсюань подаётся было в сторону, уйти от этого грубого вторжения, но маленькая ладошка оказывается неожиданно цепкой и легко его удерживает. — Почита-а-ай, — нараспев произносит девушка и легонько дует на мочку его уха. Жар заливает лицо Цинсюаня, внутри клокочет возмущение, которое он не смеет высказать — кто он такой, чтобы отчитывать юную деву за отсутствие манер, которым её некому было научить? Что за спрос с деревенских дочек? Да и как можно бесправному нищему перечить молодой хозяйке? — Хорошо, — натянуто улыбнувшись, говорит он, отцепляя тонкие пальцы со своего плеча. — Но только недолго, госпожа, мне правда нужно закончить в срок. — Совсем недолго, — невинно хлопает ресницами она, пряча торжествующую улыбку в уголках губ. Цинсюань рассмеялся бы этому маленькому представлению, не будь всё происходящее настолько нелепо. Он открывает книгу, переворачивает несколько страниц, и с удивлением понимает, что текст ему знаком. Это один из его любимых стихотворцев, большой охотник до вина и пиршеств, но вместе с тем вдумчивый и достойный муж. Повелитель Ветра всегда ощущал с ним некую связь. Как жаль, что талантливая душа стихотворца так рано ушла на перерождение: сосланный в изгнание своим жесткосердным братом-императором, он не прожил и полвека. — Вот это вам, думаю, придётся по нраву, — говорит Цинсюань, прижимая пальцем угол страницы. Быть того не может, чтобы юную деву не тронула история любви смертного путника и духа реки. Цинсюань и сам был когда-то под впечатлением и от чарующих образов, и от искусно сплетённого кружева слов. Он поднимает взгляд на молодую госпожу. Та сидит словно примерная ученица, сложив ладони на коленях, смотрит прямо и ожидающе, и будь они знакомы чуть меньше, Цинсюань непременно обманулся бы этой прелестной картиной. Но теперь он лишь усмехается, не в силах сдержаться, и в глазах Цуй Сяони вновь вспыхивает искра озорства. — Ну что же ты? Я жду. — Как прикажет моя госпожа, — шутовско отвечает Цинсюань и понимает, что оступился, когда во взгляде девушки мелькает обещание вполне определённого толка. Цинсюань прочищает горло и начинает: — Столицу я покинул. В свой удел я возвращался. За моей спиной осталась Ицюе. Через хребет Хуаньюань перевалить успел*… Он читал медленно, стараясь голосом передать и усталость путника от долгой дороги, и восхищение горной природой. Когда он достигает явления Ми-фэй, молодая госпожа, поёрзав, придвигается ближе. Она больше не прикасается, словно понимает, что теперь её неминуемо оттолкнут, но сидит так близко, что Цинсюань чувствует через два слоя одежд тепло, идущее от её тела, и тонкий запах цветов из причёски. Ему хочется отодвинуться, но сделать это с больной ногой в его положении не так-то просто: он сидит на циновке, прислонившись к стене и вытянув ноги прямо — единственная поза для письма, которая ему доступна с некоторых пор. Он чуть отклоняется, но становится больно, и приходится вернуть всё как было. На описании облика водной девы локтя Цинсюаня касаются робкие пальцы, сжимают несмело, и он переводит на свою слушательницу обеспокоенный взгляд, продолжая читать по памяти. Глаза Цуй Сяони восторженно блестят, розовые губы приоткрыты, и по ним то и дело проходится кончик языка. К удивлению и облегчению Цинсюаня, молодая госпожа смотрит не на него — а прямо перед собой, но словно бы вдаль, так смотрят дети, чьё воображение захвачено историей. Это, должно быть, самое бесхитростное выражение, что Цинсюаню доводилось видеть на этом лице. Оно до того очаровательно, что не выходит сдержать улыбки — на этот раз искренней, и Цинсюань сбивается, на мгновение замолкая. Этого хватает, чтобы хрупкий мирок разгулявшегося воображения раскололся. Цуй Сяони моргает и поворачивает голову, глядя на Цинсюаня вопросительно, а заметив его улыбку — явно смущается. Было бы отчего, право. — Почему ты остановился? — спрашивает она и тут же требовательно дёргает Цинсюаня за рукав. — Это ведь ещё не всё! «Как выточены плечи красоты»… — Как выточены плечи красоты, — сквозь улыбку продолжает Цинсюань, отвернувшись, но через пол-фразы улыбка его тает. Перед глазами как живая встаёт дева в чёрном со спокойным лицом, гладким, будто изнанка морской раковины, и таким же белым. Между живыми чёрными бровями — суровая складочка. Сердце на мгновение замирает у Цинсюаня в груди, а после заполошно пускается вскачь, словно желая наверстать упущенное. — Как тонко талия округлена. Стан — сверток шелка белого точь-в-точь. Затылок хрупок, шея так стройна, прозрачна кожа, призрачны черты, — он сглатывает, понимая, что почти перешёл на шёпот, и призывает голос к порядку. Дева в его памяти отворачивается, глядя недовольно, длинные волосы бьют по спине. Цинсюань лишь на миг успевает заметить тонкий профиль на фоне голубого неба. — Зачем помада? Пудра не нужна, краса нам без прикрас явилась. Прическа взбита очень высоко, длина ее изогнутых бровей и тонкость — изумительны. Глаза блестят великолепно — звезд живей! Покой царит на яшмовом лице, и жесты благородны...

***

Они редко выходили куда-то за пределы Небес в подобном виде. Мин-сюна вообще не так-то просто было уговорить принять женский облик, а уж рядом с мужчиной-Цинсюанем — и вовсе почти невозможно. Но в тот раз иначе было нельзя: Цинсюань, прогуливаясь по миру смертных, приметил в таверне странного вида картину — убитая горем дева сидела посреди рисовой террасы над суповой пиалой, но внутри отражалась не лапша, а волны и рыбьи плавники. В руках дева сжимала нефритовую подвеску, глаза её были обращены к небу. Радушный хозяин поведал Цинсюаню, что раньше картина висела в доме у знаменитой свахи. — Подарили её госпоже Чэнь, но той она не приглянулась, — сказал хозяин, с наслаждением наблюдая, как во рту Цинсюаня исчезают его фирменные цзяоцзы. — Говорит, с появлением картины перестала ясно видеть нити судеб. Но я думаю, враньё это всё, господин. Хорошая картина, глыбокая! Вот и вы заинтересовались. А у госпожи Чэнь тогда уж глаз был не тот: у всех дев, кого она с тех пор сосватала, мужья скоропостижно скончались, да так затейливо! Один рыбью кость проглотил, а та вспорола ему желудок, да все внутренности кровью залило. Другой спьяну упал лицом в чан для умывания, да и захлебнулся. Да и каких ещё только случаев не было! Вот скажите, коли сваха зрячая, разве не предвидит она в судьбе брака таких бед? — М-м-м, — помотал головой Цинсюань, жуя: было невозможно вкусно. Он уже знал, что точно приведёт в это место Мин-сюна. Следовало познакомить его и со странной картиной, и с поистине божественными блюдами хозяина. Уходя, он дотронулся до старого полотна — оно было холодно, словно лёд, и холод этот налип на ладонь Цинсюаня. Возможно, не стоило трогать вещь, в которой совершенно точно была заключена тёмная энергия, но теперь уж было поздно. Мин-сюн, узнав о случившемся, поморщился, но согласился пойти взглянуть на картину. Однако узнав, что для пользы дела ему лучше обернуться женщиной, порядком рассердился. — Я здесь не для того, чтобы тешить твои непристойные фантазии! — При чём здесь мои фантазии? — возмущённо заметил Цинсюань, который и правда обычно глаз не мог отвести от Мин-цзе, но конкретно сейчас ничего постыдного в мыслях не имел. Ну, разве что самую малость. — Эта картина настигает парочки, Мин-сюн, и меня она уже знает как мужчину. Возможно, конечно, нам удастся её перехитрить, если я приму иной облик, но, во-первых, вибрация моей силы останется неизменна, а во-вторых, зачем рисковать, когда нам доступно столь изящное решение? Просто прими женский облик! — Сколько раз мне нужно повторить тебе, что мне это не нравится, прежде чем ты меня услышишь? — прошипел Мин И. — Я не женщина, Ши Цинсюань! И не стремлюсь ею быть. — Ты так противишься, Мин-сюн, словно в твоём представлении быть женщиной — зазорно, — Повелитель Ветра хлопнул сложенным веером по ладони. — Ты действительно так считаешь? Мин И смешался, сжав губы и опустив глаза, словно его поймали на постыдном. — Нет, — уронил он, наконец. — Тогда в чём проблема? — Цинсюань склонился чуть ближе и понизил голос: — Неужели ты думаешь, что я способен обидеть Мин-цзе?.. Губы Мин И искривились в неком подобии усмешки, и Цинсюаню отчего-то стало неприятно — будто схлопотал небрежную оплеуху. Стоило, пожалуй, развернуться и уйти, раз дело приняло столь неприглядный оборот, но тут Повелитель Земли поднял на него взгляд. — О нет, — неожиданно высокомерно ответил Мин И, распрямляя плечи. — Я так не думаю. Усмешка, оскорбительная в исполнении мужчины, на тонких губах Мин-цзе смотрелась дразняще, и Цинсюань сглотнул. Метаморфоза, происходящая с Мин И при смене облика, всегда была столь плавной, что её не удавалось разобрать на составляющие. Вот только что был мужчина — а вот уже перед глазами юная дева, строгая и обворожительная. Однако при этом никто не смог бы назвать черты лица Мин-сюна женственными. Некоторые обитатели Средних Небес осмеливались даже осуждать его облик за излишнюю остроту, на что Цинсюань лишь презрительно фыркал. Мин-цзе была прекрасна, словно ночная лилия, при виде неё у Цинсюаня неизменно пересыхало во рту. — Окажет ли Мин-цзе честь этому недостойному, позволив сыграть роль её суженого? — улыбнулся Цинсюань подхватывая и поднося к лицу тонкую ладонь. Однако его губам и кончикам пальцев Мин И не суждено было встретиться: бог Земли отдёрнул руку. — Вот, именно поэтому! — обвинительно указал он на Цинсюаня тонким девичьим пальчиком. — Именно поэтому я терпеть не могу этот облик: он лишает тебя последних мозгов. Не все шутки между нами уместны, Ши Цинсюань, в каком бы теле я ни находился, — отрезал он, опасно прищурившись. — Если Мин-сюну действительно столь неуютно, я могу пойти один, — примирительно ответил Цинсюань, улыбаясь через силу. Что такого дурного он сделал? Это касание даже поцелуем было бы не назвать, однако и этой малости ему не позволили. — Или попросить кого-то другого составить мне компанию. От Мин И, когда тот злится, нельзя было прятать глаза — это лишь больше выводило его из себя. Поэтому Цинсюань смотрел на него в упор, любовался тонкими чертами лица, чарующими даже в гневе. — Ты же только что меня умолял пойти с тобой, — противоречиво заявил Мин И, сложив руки на груди. — Или я тебя устраиваю ровно до тех пор, пока служу твоей цели и потакаю всем твоим глупым капризам? Возражение вышло настолько неожиданным и отчаянно-женским, словно Мин-цзе была норовистой жёнушкой, которую господин Цинсюань слишком давно не навещал на женской половине, заставляя бороться за своё внимание. Даже в позе её сквозила обида, и Цинсюань рассеянно подумал: понимает ли Повелитель Земли, как выглядит и звучит? Осознаёт ли, как соблазнительно в этой позе приподнимается над сложенными руками округлая девичья грудь? Что это — очередной всплеск огненного темперамента Мин И или намеренная уловка? Но судя по гневно блестящим глазам, мысли друга были далеки от каких бы то ни было игр. Стало чуть легче, Цинсюань улыбнулся, а Мин И нахмурился ещё пуще. — Нам нужно будет изображать пару, Мин-сюн, — мягко сказал Цинсюань, отмечая, как чопорно поджались бледные губы. — Если невеста будет шарахаться от малейших жестов благоволения со стороны жениха, это испортит маскировку. — Перед картиной? — язвительно возразил Мин И, выделяя последнее слово. Однако напряжение в его голосе ощутимо спало. — Перед тем, что в ней безусловно живёт. Мин И фыркнул, неодобрительно тряхнул головой, а затем шагнул вперёд, подхватывая Цинсюаня под локоть. Касание вышло крепким, но осторожным, хотя Повелитель Ветра подспудно ждал боли: Мин-сюн в приступах гнева не слишком хорошо контролировал силу, а после прятал угрюмый взгляд, заметив синяки на светлой коже Цинсюаня. От этой противоречивости у Повелителя Ветра всегда теплело на сердце. — Станешь распускать руки, и я тебе их оторву, — сказала его прекрасная спутница, повернув голову. Её тёплое дыхание осело у Цинсюаня на щеке. Это было почти как поцелуй, даже голову слегка повело. Он поймал суровый взгляд Мин-цзе: в умных блестящих глазах больше не было гнева, лишь твёрдая решимость и упрямство. Цинсюань вдохнул поглубже: Мин-цзе не пахла ничем особенным, кроме благовоний, но на ней и этот запах становился необычным, обретал глубину и не до конца понятный Цинсюаню холод — словно в горном храме открыли все окна, впустив ледяной ветер с вершин. От запаха кожи Мин-цзе у Цинсюаня тяжелело в паху, но, слава предкам, он давно научился с этим справляться. Он ненадолго прикрыл глаза, а когда открыл снова — напоролся на вопрошающий взгляд. — Мин-цзе очень приятно пахнет, — с улыбкой сказал Цинсюань. Она отвернулась, сжав губы, и ничего не ответила. Мин И никогда не краснел в любой из своих форм, но Цинсюаню показалось, что в тот момент друг был к этому близок — слишком непривычно блестели его глаза. А может, Цинсюань сам это придумал.

***

Цуй Сяони ахает, слушая рассказ о богатом наряде Ми-фэй, и кажется, перед завороженным взором её проносятся и узорчатые туфельки, и каменья, и тончайшие шелка, ниспадающие с плеч речной красавицы. Молодая госпожа Цуй недурна собою, и всё же сравнение с образом строгой богини в памяти Цинсюаня — не в её пользу: слишком близко посажены глаза на круглом личике, чересчур смугла кожа и грубоваты черты. Цуй Сяони — полевой цветок, обворожительный среди своих братьев и сестёр, но поставь его рядом с изысканной белой орхидеей — немедленно поблёкнет. Цинсюань на минуту закрывает глаза, продолжая читать по памяти. На языке кислят воспоминания, предстающие в новом свете. Мин-цзе презрительно усмехается не потому, что хочет над ним подшутить. Она действительно презирает Ши Цинсюаня. Когда путник и фея готовятся обменяться подвесками, Цуй Сяони ахает и прикрывает рот кончиками пальцев. Цинсюань заранее сочувствует ей: у юной госпожи живое воображение и восприимчивое сердце, такое не приносит мира душе — он знает по себе. К тому же Цинсюань помнит, как закончится история. — А сам в тоске кружил, кружил, кружил, не мог уехать прочь из этих мест... О, вечной жизни сила! — дочитывает он и замолкает. Тонкие пальцы мнут его рукав у предплечья. Цинсюань закрывает книгу. Несколько мгновений проходит в тишине. — Как, и всё? — наконец вопрошает молодая госпожа. — Всё, — грустно улыбается Цинсюань. — Это конец. — Но… но как же… ведь… Они ведь полюбили друг друга! — в голосе Цуй Сяони звучит неподдельное возмущение, и Цинсюань поворачивается к ней. Брови молодой госпожи сведены, у рта залегли скорбные складки, а глаза подозрительно блестят. Уж не собирается ли она прослезиться? — Так не должно быть, это не правильно! — звонко говорит она. — Почему он не мог взять её в жёны?! — Потому что она дух, госпожа, — принимается утешать её Цинсюань, — полубожественное создание. А он — простой смертный, их статус чересчур разнится. Они как два берега реки, которые могут видеть друг друга, но сойтись им не суждено. — Глупости, — упрямо мотает головой она. — Всегда можно кинуть мост. Если оба хотят, препятствий быть не может. — Молодая госпожа добра и упорна и ждёт того же от других, — улыбается Цинсюань, он накрывает ладонью беспокойные пальцы на своём рукаве и отводит прочь. — Но порою желания бывает не достаточно. — А что же нужно ещё? — пытливо вопрошает она, глядя на Цинсюаня в упор. — Кому-то мешает долг или статус, как госпоже Ми, кому-то — тяжёлое прошлое или память предков. А кому-то... — Цинсюань опускает глаза в пол и тяжело сглатывает. — Кому-то всё сразу. На его подбородок ложатся тёплые пальцы, и Цинсюань, сбитый с толку историей и воспоминаниями, не успевает вывернуться. — Ничего больше не важно, если есть любовь, — необычно твёрдо для столь юной девы говорит Цуй Сяони, приподнимая его голову за подбородок, и Цинсюань успевает разомкнуть губы для ответа, прежде, чем ему затыкают рот поцелуем. Молодая госпожа не умеет целоваться, и слава всем богам! Цинсюань ни за что не хотел бы преступить эту черту в доме своего добросердечного спасителя. Чужие губы касаются его легко и сухо, явно не зная, что делать дальше. Цинсюань закрывает рот, чтобы не подавать идей, случайно прихватывает чужую кожу, и слышит удивлённый вздох. Цуй Сяони придвигается ближе, мягкая девичья грудь касается груди Цинсюаня, на шею ложатся горячие, влажные ладони — и это выдёргивает его из оцепенения. Каждый нерв кричит о том, чтобы оттолкнуть девушку резко и немедленно, но всё же Цинсюань находит в себе силы сдержаться. Осторожно ухватив её запястья, он размыкает объятие и отстраняется. Душное давление чужих губ исчезает, и Цинсюань жадно вдыхает. Цуй Сяони пахнет сладким ароматным маслом, и от этого запаха начинает мутить. — Молодая госпожа, — говорит он как можно спокойнее, но голос предательски дрожит, — что вы делаете? Взгляд напротив мутен, и Цинсюань запоздало понимает, что виной тому — желание. Эта дева желает его, и, зная её нрав, не остановится, пока не получит. На мгновение Цинсюаня охватывает ужас при мысли о том, что придётся применять какую-никакую, но силу, захоти молодая госпожа пойти дальше прямо сейчас. — Остановитесь, — хрипло выдыхает Цинсюань, чуть сильнее сжимая тонкие запястья, и взгляд напротив проясняется. На лице Цуй Сяони — смесь ужаса, восторга и смущения. Она отводит глаза, тянет на себя руки, и Цинсюань отпускает их. Кончиками пальцев юная дева трогает свои губы, чему-то улыбается про себя и поднимает на Цинсюаня сияющие глаза. Их выражение не сулит ему ничего хорошего, и он успевает приготовиться к худшему, но дева внезапно вскакивает на ноги и, подхватив подол, бежит прочь, позабыв про книгу. Цинсюань прячет лицо в ладонях, растирает пальцами глаза. На губах горит чужое прикосновение, хочется умыться. Цуй Сяони совсем не противна ему, вовсе нет. Но она слишком сильно напоминает его самого: он тоже когда-то подобным образом жаждал любви от человека, не испытывавшего взаимности. Но ему никогда и в голову не приходило без спроса взять то, чего так хотелось. Оттирая с губ след недопоцелуя, Цинсюань с пугающей ясностью осознаёт, что его собственная сердечная болезнь никуда не делась. Статус и сила ушли так легко, но это… Этот недуг остался. В трёх мирах был только один человек, которого Цинсюань когда-либо желал коснуться подобным образом. В смятении глядя в стену напротив, он понимает, что не желает никого иного и теперь. Несмотря на всю боль, весь пережитый ужас и страх, Цинсюань до сих пор не мог сказать — за что сильнее болело сердце: за всё случившееся с его семьёй или за господина души его. Следовало избегать этих мыслей. Хранить верность чувствам к человеку, который его справедливо презирал, к высшему демону и убийце брата, было не только глупо сверх меры, но и постыдно. Но Цинсюань опасался, что его сердечная болезнь — что древесный гриб, избавиться от которого можно, лишь уничтожив носитель вместе с грибницей. Полно, если всё случившееся не одолело эти чувства, одолеет ли что-то вообще? Цинсюань стирает с висков выступивший пот и берётся за кисть. Первые несколько черт выходят неверными, потом почерк выравнивается, а вместе с ним и дыхание.

***

Он готов к тому, что молодая госпожа не отступится от своего, но всё равно её атаки нет-нет да застанут Цинсюаня врасплох. Она приносит ему обед, и передавая миску, гладит запястье кончиками пальцев так, что плошка едва не выскальзывает у Цинсюаня из рук. Он растирает в ступке травы, помогая господину Цую в приготовлении порошков. Это неожиданно трудно: самые простые действия без духовных сил требуют недюжих усилий. Цинсюань утирает со лба пот, перекидывает вперёд забранные в хвост волосы, чтобы не было так жарко спине, и немедленно чувствует на шее мягкое прикосновение, а следом — горячее дыхание. Он резко оборачивается, роняя пестик, и накрывает шею ладонью. Юная дева смеётся, облизывая губы: — Солёный! — Молодая госпожа, что вы делаете?! Перестаньте, — шипит на неё Цинсюань: нынче все дома, и кто угодно может в любой момент войти в комнату, где он работает. Что будет, если невинные шалости младшей дочки дойдут до хозяйки? И так ли уж они невинны? Она хохочет и убегает, лёгкая, словно стрекоза по весне. Цинсюань тихо стонет, обхватив голову руками. Ощущать себя девицей, которую то и дело норовит пощупать за оградой дерзкий пастушок, — унизительно и неожиданно мерзко. Все эти прикосновения и ласковые взгляды — неприятны, хотя он никогда не назвал бы неприятной саму деву Цуй. Она мила, очаровательна даже. Но чем смелее её жесты, тем дальше Цинсюаню хочется бежать. Он окорачивает её, как может. В доме, где к нему неожиданно оказались так добры, он не смеет обратиться сурово даже к кошке, что уж говорить о хозяйской дочке. Но Цинсюань чувствует, что ни бездействие, ни великодушие в его случае не помощники. Цуй Сяони нужно всё сказать прямо. В следующий раз он ловит её руки под своей рубашкой во время умывания, и быстро перехватывает тонкие запястья. — Молодая госпожа, — Цинсюань оборачивается, смотрит в упор, надеясь взглядом передать часть своего настроения, но в лукавых глазах не мелькает и крупицы сомнения. Он тяжко вздыхает. — Прошу вас, прекратите это. Вы доведёте нас обоих до беды. — До какой беды? — не понимает она, слабо улыбаясь, и шагает ближе. Цинсюань делает шаг назад и упирается в бочку. Они в амбаре рядом с конюшней, куда недавно переселили Цинсюаня в благодарность за работу. К тому же стало холодать, в щели конюшни задувал ветер, и Цинсюань нещадно мёрз ночами. Здесь, в амбаре, где хранили зерно и сено, было не в пример теплее. Особенно теперь, когда от чужого вторжения Цинсюаню в голову бросилась вся кровь. — Ваша матушка будет недовольна, если увидит. — А мне что с того? — шире улыбается дева, шагая вплотную. Цинсюань чувствует себя мышью, которую Цзяньдуй загнала давеча в угол амбара. — Вам может не найтись после такого свекрови. — Пф-ф-ф, — уже откровенно смеётся она и тянет руки на себя, — не беда. Матушка говорит, супруга надобно не только свахой, но и сердцем выбирать. Она будет на моей стороне, а отец ей не перечит. Цинсюань выпускает её руки, не смея удерживать, и тут же понимает, что ошибся — резко прянув вперёд, дева обхватывает его за шею и тянется поцеловать. Хорошо, что он выше — достаточно немного задрать голову, чтобы этого не произошло. Но это лишь больше веселит его упрямую госпожу. — В таком случае, вам следует поберечь своё благоволение до выбора сердца, — говорит он, ухватив её за плечи. Улыбка Цуй Сяони бледнеет. — Но я уже выбрала, — обескураженно говорит она. — Тем более, — выдыхает Цинсюань, расслабляясь. — Вряд ли вашему избраннику такие ваши игры придутся по нраву. — Да? — весело спрашивает она, снова расцветая улыбкой. — А мне кажется, ему по нраву, только он робеет мне открыться. «Так подите устройте осаду ему, а не мне!» — кричит про себя Цинсюань, и пытается отойти в сторону, но дева снова виснет на нём, звонко хохоча. Двигаться с грузом на шее тяжело и неудобно, нога немедленно взрывается болью, Цинсюань стонет и, не удержав равновесие, падает на сваленный у бочки стог сена. Сверху падает небольшая, но всё же весомая дева, больно ударяя локтем в грудь, и Цинсюань ахает от боли. Превратно истолковав его звуки и действия, Цуй Сяони обнимет ладонями его лицо и целует. С прошлого раза она, определённо, где-то подучилась: быть может, рассказала сестра или старшие подруги. Юркий язык проникает в рот Цинсюаня, поцелуй выходит мокрый и неряшливый. Промаргиваясь после вспышек боли, Цинсюань хватается за что придётся, стремясь оттолкнуть девицу. Она тихо вскрикивает в поцелуй и отстраняется. — Не тяни меня за волосы, больно, — звучит обиженное. — Мне тоже, — бездумно отвечает Цинсюань, и перед глазами, наконец, проясняется. — Я случайно укусила тебя? — смутившись, спрашивает дева, устроившись рядом с ним на сене. Её щёки цветут румянцем, будто спелые персики, и этот нежный цвет сглаживает грубоватые черты. Теперь она особенно хороша, но Цинсюань впервые мечтает никогда больше её не видеть. — Молодая госпожа, это следует прекратить. Вы не можете просто целовать меня, когда вам вздумается. — Почему? — вскидывается она, нахмурив брови. — Я что, недостаточно хороша для тебя? Поставь она вопрос несколько иначе, и Цинсюань нашёлся бы, что ей ответить. Но на эту фразу ему нечего возразить. Как может прекрасная, юная дева, в жизни никому не сделавшая ничего дурного, быть недостаточно хороша для лжебога-самозванца? В своём ли он уме? Цинсюань открывает рот, но слова не идут. Цуй Сяони смотрит на него пытливо и самую малость — оскорблённо, и ранить её — слишком большой груз для краденой души Цинсюаня. — Молодая госпожа прекрасна, будто весенний цветок, никогда не сомневайтесь в этом, — улыбается Цинсюань, и тревога на смуглом личике рассеивается. — А раз так, чего же ты упрямишься? — спрашивает она, улыбаясь лукаво. — Я не могу дать госпоже то, чего она хочет, — говорит Цинсюань. — Это удел наречённых и супругов, негоже брать чужое. Причёска Цуй Сяони чуть растрепалась, меж блестящих локонов застряла соломинка, и Цинсюань тянется достать её. Прикосновение девичьих волос к кончикам пальцев — нежнее шёлка, и он с горечью понимает, что уже немного позабыл, каковы на ощупь хорошо ухоженные волосы. Молодая госпожа ловит его ладонь и прижимает к своей щеке, ластится, словно Цзяньдуй, пришедшая с охоты. Её кожа под пальцами — гладкая, чуть влажная от свежего пота, и Цинсюаня против воли передёргивает. Жест, каким он отводит руку, быть может, слишком скор, но дева не замечает этого. — Я поняла, — говорит она с улыбкой. Легко спрыгивает со стожка и убегает. Цинсюань потирает шею, глядя ей вслед. Всё ли он сказал, что нужно? Был ли услышан? Молодая госпожа восприняла его слова с несвойственной ей кротостью, и это не даёт сердцу успокоиться, но на дворе уже почти стемнело, и думать об этом сейчас в любом случае нет проку. Снаружи гремит гром: стало быть, в ночь придёт гроза. — Негоже брать чужое, — повторяет Цинсюань и, повесив голову, усмехается. — Вы сейчас, пожалуй, посмеялись бы надо мной… В амбар проскальзывает Цзяньдуй, отряхивает мокрую шубу и брезгливо потрясает лапами, сбрасывая с них капли. Значит, дождь уже где-то рядом. Цинсюань хлопает ладонью по соломе рядом с собой, и кошка, споро подбежав, легко запрыгивает к нему, обнюхивает руку, которая недавно касалась чужой щеки, и начинает вылизывать. Язык у Цзяньдуй шершавый до болезненности, она моет старательно и долго, но даже это действие приятнее, чем чужая навязанная ласка.

***

Этой ночью Цинсюаню снится сон. Не то чтобы впервые: сны снились ему и прежде, но с того страшного дня это были чаще обрывки картинок, крики и смех, лопотание безумцев, запах крови и влажного камня. Запах ужаса и горя. Нынче ночью всё иначе. Цинсюань сидит на коленях посреди моря травы, в руке его — веер повелителя, и нежный летний ветерок ласкает щёки. В темя мягко давит любимая заколка из драгоценного нефрита, солнце слепит глаза. Цинсюань прикрывается ладонью и замечает, как танцуют искры на поверхности лунного камня кольца снов. Брат говорил, оно защитит, если кому-то вздумается навести морок на спящего. Щурясь на солнце, Цинсюань замечает шагах в ста впереди чью-то фигуру. Она приближается, но слишком яркий свет вышибает слезу и не даёт рассмотреть лица. Цинсюань моргает — и солнце исчезает. Он сидит на мокрой траве, небо затянуто тучами. Прямо перед ним стоит тот, кого Цинсюань страшится назвать. На нём строгие чёрные одежды с серебристым узором из волн, но в бескровном лице нет гнева. — Что это на тебе? — спрашивает он, подойдя вплотную и выгибая бровь так знакомо. Цинсюань опускает глаза. На нём женское платье, в которое маленького Ши Сюаня рядили в детстве. Почему оно вдруг стало таким большим? Светлые рукава истёрлись по краю, у левого манжета — тёмное пятно туши: это он случайно смахнул не почищенную кисть брата со стола. Высокий пояс с неказистой вышивкой сдавливает грудь. Эта маскировка особенно жалка теперь, когда А-Сюань вырос и совершенно перестал походить на девочку. Он открывает рот, чтобы объясниться, но не знает, с чего начать. Над головой грохочет гром, так резко, что Цинсюань вздрагивает всем телом. Дождя пока нет, но тучи над головой всё чернее. — Идём, — говорит его морок знакомым голосом, протягивает ладонь и улыбается — мягко; так, как не улыбался на памяти Цинсюаня никогда. Во внешних уголках глаз собираются маленькие морщинки, острые черты лица сглаживаются. У него такая светлая улыбка! Оттого лишь более дико видеть её на мервенно-бледном лице. — Идёшь? — повторяет он, перебирает пальцами протянутой руки, поторапливая, и в голосе звучит привычное нетерпение. Мин-сюн никогда не умел ждать, так думал Цинсюань. Не подозревая, что как раз наукой терпения его спутник давно овладел в совершенстве; и с ожиданием знаком слишком хорошо, чтобы сносить ещё и там, где его вполне можно избежать. Цинсюань тянется к нему, но не доносит руки — взгляд падает на чужую ладонь. Та вся в крови. Тонкие пальцы густо измазаны тёмно-красным, на ладони сетка линий — знак мастерства высшего демона, каждая — углублена цветом. Кровь свежая, ещё не успела запечься. Она стекает, будто густая вода, ласкает узкую ладонь, тяжёлые капли срываются с кончиков ногтей. У Цинсюаня спирает дыхание, его повисшая в воздухе рука дрожит. Он поднимает голову. Демон возвышается над ним как суд и палач, но не убирает руки. Его лицо светло и невраждебно, и Цинсюаня на мгновение охватывает ужас — не сошёл ли владыка Чёрных Вод с ума. Демон улыбается шире, словно читая его мысли, опускает голову и тихо смеётся, кивая чему-то своему. Окровавленная ладонь исчезает, хлопают на предгрозовом ветру тяжёлые одежды, и следующее, что видит Цинсюань — удаляющаяся спина. Он уходит медленно, с руки в траву капает кровь, и Цинсюань понимает, что не видит его ног — лишь густой чёрный дым ласкает вихры яркого полевого разнотравья. «Подождите», — спохватывается Цинсюань. Он должен сказать, должен объяснить, попросить прощения… должен... — Подождите! — кричит он, но демон не поворачивается. «Имя. Я должен позвать его по имени!» — вспоминает Цинсюань, и замирает с открытым ртом. Имени он не помнит. Это как глубокая заноза — он ощущает нужное слово в памяти, почти ощущает на языке его форму, лёгкое перекатывание звуков — тихий выдох семейного имени и мягкий свист имени мин, словно трель деревенской флейты. Как же его… Как же?.. Цинсюань не помнит. Тёмный силуэт уходит всё дальше. — Господин мой, постойте! — кричит Цинсюань и рвётся встать на ноги. Что-то звенит и тянет его к земле. Опустив глаза, он видит — из дяньтяня вдаль тянется крупная ржавая цепь, конец которой теряется в траве. Цинсюань дёргает — и это движение отзывается болью, словно цепь сковала его внутренности. — Не бойся, — звучит совсем рядом голос брата. Цинсюань вскидывается. Ши Уду сидит прямо перед ним, но не такой, каким был последние несколько веков. На нём простое чёрное платье ученика и ни единого украшения, волосы забраны в высокий хвост простой деревянной заколкой. — Гэ, — шепчет Цинсюань, чувствуя, как в глазах собираются слёзы. Брат юн и тонок, глаза его светлы. Ему не больше шестнадцати — то самое время, когда они окончательно ушли из дома, поселившись в хижине у подножия горы. В те дни он много занимался самосовершенствованием и почти не уделял времени младшему брату. — Я скучал, гэ, — говорит Цинсюань фразу, которой всегда встречал его дома в те дни, и Ши Уду обнимает его, прижимает головой к своему плечу, успокаивающе гладит по спине. Брат пахнет так знакомо — прогоревшими дровами и сушёными лесными грибами, их полузабытым маленьким домом. Цинсюань вцепляется в него изо всех сил, вдыхает глубже и зажмуривается. Слёзы переливаются через края век и текут по щекам. — Не бойся, А-Сюань, — говорит Ши Уду тихо и, как всегда, уверенно. — Старший брат поможет тебе. Над ними сверкает молния и Цинсюань успевает всхлипнуть в одежды брата, прежде чем живот пронзает умопомрачительной болью. Крик замирает в сжавшемся горле, перед глазами пляшут белые вспышки, словно бабочки Собирателя Цветов. Брат отстраняется, и Цинсюань видит в его руке окровавленную ржавую цепь, впаянную в медленно гаснущее золотое ядро. Он опускает взгляд — в дяньтяне зияет дыра. Картинка перед глазами плывёт, светлая юбка платья намокает от крови, и Цинсюаню кажется, что в открытой ране он видит блестящий край собственной кишки. К горлу подкатывает тошнота, он тянется закрыть прореху, но руки не слушаются, — слишком трясёт от боли и накатывающей слабости. Тёплая кровь стекает по ногам к коленям, её так много, что скоро всё будет кончено. Тощая кисть с острым камешком запястной кости ложится поверх раны; накрывает целиком, хотя кажется очень узкой. Живот окатывает блаженным холодом, и боль отступает, широкий чёрный рукав скрывает платье, залитое кровью, и на мгновение кажется, что всё хорошо. У Цинсюаня нет сил повернуться, но это и не нужно: он знает, кто сидит позади. Лицо брата кривится в гневе, он наматывает на руку свободный конец цепи, со звеньев ссыпается пепел угасшего ядра. Цепь натягивается, позади Цинсюаня скрежещет металл. — Что… — он дёргается, но его останавливают — на щеку ложится рука, не позволяя повернуть голову. — Осталось немного, — тихо и ровно говорят позади. Брат кричит, глядя отчаянно и зло, изо всех сил дёргает за цепь — и всё исчезает. Цинсюань сидит один посреди моря травы, над головой клубятся незлые тучи — пепельно-серые, откричавшие. К небу прямо перед глазами тянется толстый сочный стебель, завивается упругими колечками, хлопает мясистыми листьями на ветру. Конец огромного ростка теряется меж облаков. Взгляд Цинсюаня скользит по стеблю вниз и вниз, пока не упирается в живот. Его собственный живот. Дыры в его дяньтяне больше нет: из влажного отверстия, запёкшегося по краям, прорастают бобы. *** Цинсюань просыпается с жадным вдохом. По крыше амбара молотит дождь, к середине ночи ставший настоящим ливнем, и в такт ему сердце колотит грудь. Он вслепую ощупывает себя, но разумеется, не находит ничего необычного. Нижний дяньтянь совершенно цел, хоть и пуст. Несколько мгновений он размышляет над сном. Теперь нужное имя всплывает в памяти легко, вот только Цинсюань, пожалуй, никогда не осмелится его произнести. Как знать, услышат ли? Пусть Непревзойдённых демонов и поминают всуе слишком часто, чтобы те откликались на каждый зов, и всё же… Что, если услышит? Цинсюань не смеет проверять. Он до сих пор помнит, с каким гневом и отвращением смотрел на него демон Чёрных Вод, сколько ярости было в том взгляде. Словно весь смысл его существования воплотился в акте мести. От внезапной мысли Цинсюань на мгновение перестаёт дышать. Что, если так и есть?.. Братья Ши лишили молодого господина Хэ всего, что тот имел: семьи, любви, права на лучшую жизнь и вознесение. Он пережил столько боли, гнева и отчаяния, что после смерти сам стал ими, не в силах упокоиться. Почему? Ответ очевиден: он жаждал расплаты. Жаждал отмщения настолько яростно, что прошёл через пламя Тунлу и переродился не просто в демона, но в Непревзойдённого. Всё это — ради призрачного шанса однажды отплатить своим обидчикам сторицей, каким бы сильным ни оказался противник. Но вот месть свершилась. Всех духов, даже высших, в мире живых держит незавершённое дело. У демона Чёрных Вод такого больше не осталось. Цинсюань вскидывается на своей лежанке, неловко поднимается на ноги и ковыляет к дверям сквозь черноту. За амбаром его встречает шум падающей воды, запах дождя и мокрой земли. Он вдыхает полной грудью, сглатывает скопившуюся на языке горечь. В голове чуть проясняется. Что, если демона Чёрных Вод больше нет?.. Если, свершив свою месть, он отправил за черту не только ненавистного врага, но и себя самого? Развеялся дымом, прахом осел на камни своего замка. Перестал существовать в любой из форм. Цинсюань как наяву видит упавшее на влажный камень чёрное ханьфу с серебристыми волнами, меж складок тяжёлого шёлка — серая пыль. Всё кончено. Цинсюань вздрагивает не то от холодного ветра — на улице уже осень, а он в лёгком холщёвом одеянии, — не то от внезапно накатившей боли и тоски. Обхватывает себя руками и, прислонившись к дверному косяку, дышит тяжело и рвано. Мысль, что демон Чёрных Вод развеялся, отчего-то так горька, что грядущий день кажется непосильной ношей. Перед мысленным взором мелькают картинки их небесного прошлого, строгое лицо, цепкий взгляд и твёрдая хватка на локте Цинсюаня. Пусть его поддерживали лишь затем, чтобы свалить позже своими руками. Но всё же на протяжении веков рядом было плечо, на которое всегда можно было опереться. Повелитель Ветра никогда не боялся за свою спину, если рядом шёл Мин И. Повелитель Земли ни разу не подвёл. В дяньтяне колет и свербит, и Цинсюань прикладывает к животу ладонь. Там уже давно не ощущается вибрации золотого ядра, но всё же бьётся украденная жизнь. Чудовищно несправедливо, что он всё ещё здесь, а тому, другому, снова пришлось уйти. Если бы его попросили поменяться, он не стал бы даже раздумывать. Цинсюань присаживается на пороге, опершись о косяк спиной, и до рассвета дышит пьянящим грозовым воздухом. Дождь прекращается с первыми лучами солнца, в мокрой траве блестит мелкое бриллиантовое крошево, землю во дворе размыло и обсыпало мелкими лунками червяковых ходов. Прошедшая гроза смыла недельный слой пыли с огромного куста нюбана* у плетня, обнажив тёмно-зелёный лист, исчерченный прожилками, будто ладонь линиями. Всё вокруг кажется таким чистым и умытым, словно приготовилось к новой жизни. Цинсюаню не становится легче, но оказывается, за прошедшие недели он всё же научился терпеть боль чуть лучше. Стерпится и теперь. Нужно просто подождать.

***

В этот день господин Цуй не зовёт его на подмогу. Впервые с тех пор, как узнал, что болезный подобранец грамотный и толковый. Хозяйский дом сотрясают звуки ругани. Из амбара не расслышать слов, но госпожа Цуй шумит так, что куры в испуге убегают за конюшню. Цинсюань не решается войти даже за утренней плошкой риса: как бы не сделать своим появлением хуже. Он не припомнит за собой никаких проступков, способных вызвать столь бурное негодование хозяйки, но госпожа Цуй страшна в гневе, и в такие моменты даже непричастным лучше не попадаться ей на глаза. Господину Цую и без того нелегко сдерживать буйный нрав супруги, не стоит усложнять ему задачу. Цинсюань устраивается у своей лежанки с мешком трав, которые не успел разобрать вчера. Все письменные принадлежности — в доме, но сделать ярлыки можно и потом. Пока достаточно тесьмы и терпения. Он почти заканчивает вязать пучки, когда в амбар заходит господин Цуй с миской конги. Он выглядит пристыженным и спавшим с лица, и у Цинсюаня от этого зрелища всё подбирается внутри: папашу Цуя на улице любили за бойкий неунывающий нрав. Видеть его в печали было непривычно, и оттого тревожно. — Поешь, сынок, — протянул ему еду Цуй Яньфэн. — Да не вставай. Вижу, ты почти закончил. — Немного осталось, — кивнул Цинсюань, тихо радуясь про себя, что не придётся лишний раз возиться с ногой. — Сегодня всё доделаю. — Спасибо тебе, так помог старику. Мои-то никто не хотят отцовское дело перенимать, всё самому приходится, а тут ты. Так было сподручно, — господин Цуй поднял на него печальный, виноватый взгляд, и Цинсюань понял всё без слов. Его выгоняют, просто пока неясно за что. Хотя нужен ли повод, чтобы погнать неудобного чужого человека? Пожалуй, нет. — Господин Цуй забывает, что спас мне жизнь, — улыбается Цинсюань, намереваясь сделать всё, чтобы подсластить своему добросердечному хозяину горький вкус этого разговора. — Помочь вам в работе — сущая малость. Я бесконечно рад, что пришёлся кстати. — Очень, — кивает господин Цуй, усаживаясь рядом. — Очень кстати, сынок. Ты парень умный и воспитанный притом. Уж не знаю, как ты оказался на улице, но у меня перед тобой сама собой норовит спина согнуться. Будь ты хоть трижды калека, стати недуг не скроет. Мои предки у твоих на посылках бегали, и сомнений быть не может. А теперь видишь, как вышло… Ты ешь, ешь. Остынет же. Цинсюань стукнул ложкой о край миски, зачерпывая тёплую конги. В этот раз в рисе лежали несколько кусочков курятины. Видно, его решили накормить получше перед дорогой. От этого жеста в груди вскипала признательность: госпожа Цуй не расщедрилась бы на подобный пир для чужака. Вполне возможно, господин Цуй просто принёс ему свою долю. — Прости, сынок. Не так я думал всё сложится, но… Ай, пропасть! — он стягивает с головы маленькую шапочку, нервно теребит бороду и забирает в кулак. — Когда мне нужно уйти, господин Цуй? — Цинсюань снимает с него бремя плохих вестей и ловит виноватый взгляд. — Как можно ско… — начинает хозяин нехотя, но на середине фразы осекается, гневно нахмурив брови. — Эх, да с каких же драных гуёв-то?! Вот черепашья свадьба, стыд один! Ты вот что, до завтра погоди, — светлеет лицом господин, хлопая Цинсюаня по плечу, и кивает в унисон своим мыслям. — Отдохни пока, а завтра я тебя подброшу куда надо. Устроим тебя, сынок, что у небожителей в ладошках. Цинсюань едва не давится едой от сравнения, но в последний момент ему всё же удаётся совладать со своим горлом. Господин Цуй треплет его по плечу напоследок и уходит, а к тому времени, как чашка пустеет, со двора доносится ржание Цзецзе: кобылка, как обычно, не желает запрягаться в телегу. За день Цинсюань успевает закончить с травами и пометками. Он доволен проделанной работой: пусть это всего лишь механический труд, но он помог очистить голову и успокоить мысли. Это дорогого стоит. За макушки леса на окраине неспешно садится солнце, Цинсюань грызёт кусочек сладкого редиса, оставшийся с ужина, и размышляет, что случится завтра. Господин Цуй не сказал ему, куда они поедут, но Цинсюань подозревает, что хозяин нашёл спрос на его умения в другом доме и хочет передать полезного бродяжку в чужие добрые руки. От подобной заботы одновременно и лестно, и стыдно. Цинсюань пытается понять, где пролегает черта — какого рода милость ещё можно принять из чужих рук, а какую уже нет. Мысли путаются и свиваются в клубки. Цинсюань не уверен, что вообще имеет право на тёплую жизнь под чьей-то крышей, право на труд и вознаграждение, и доброе к себе отношение. Ведь тому, другому, ничего из этого не досталось. Он встаёт и ковыляет на задний двор, за конюшню и амбар. Здесь под навесом сооружена поленница, а рядом с ней — глубокий колодец, над которым последний раз перед холодами цветёт плюмерия. Вытоптанная тёмная земля у колодца усыпана белыми звёздами. Опавшие цветы — для умерших. Цинсюань поднимает два — те, чьи лепестки ещё не погрызены муравьями и разложением. Белые звёзды плавно погружаются во тьму колодца и ложатся на чёрную воду. Их очертания едва различимы. Из колодца веет безжизненным холодом, и у Цинсюаня тянет в подбрюшье, словно просится на свободу нутро. Тело перетряхивает внезапной дрожью, и Цинсюань возвращает на место грубо сколоченную деревянную крышку.

***

Последнюю ночь в доме семьи Цуй он спит беспокойно, постоянно просыпается, дёргается на любой шорох. Соломенный лежак становится вдруг ещё более колким, и Цинсюань вертится, пытаясь найти удобную позу, но не находя. А когда наконец засыпает, ему снова снится сон — море травы, протянутая ладонь, искупанная в крови. — Идёшь? — спрашивает демон, но в следующее мгновение мрачнеет и глядит в сторону. Хмурится недовольно, тонкие пальцы собираются в кулак. Цинсюань поворачивает голову — посмотреть, что могло насторожить Непревзойдённого? — и просыпается. На лежанке отчего-то тесно, сложно шевелить ногами, как будто их чем-то придавило. Лицу щекотно. Только ощутив на щеке чужое дыхание, Цинсюань с ужасом понимает, что больше не один в своей скромной постели. Он вскидывается, его пытаются удержать за плечи, но Цинсюань сильнее. И уже одно это убивает в нём надежду на то… Глупую, совершенно безумную надежду, от которой немедленно загорается лицо. Он дёргается, натыкаясь там и тут на чужое тело, цепкие пальцы хватают Цинсюаня за плечи и тянут, так что сварливо трещит рубаха. Цинсюань часто моргает, пытаясь рассмотреть в темноте хоть какие-то черты ночного гостя. Он пытается выползти из-под горячего тела, отталкивает чужие руки, уворачивается от касаний как может, но резкие движения разжигают резь в больном колене, спросонья движения выходят неуклюжими и слишком медленными. Влажную кожу вокруг рта холодит ночной воздух, и в сонном сознании вспыхивает мысль: его, должно быть, целовали, пока он спал. — Молодая госпожа?.. — хрипло спрашивает Цинсюань темноту, и борьба сразу же прекращается. Несколько мгновений ничего не происходит, а потом его бёдра прижимает чужим весом, и Цинсюань даже сквозь штаны ощущает требовательный жар чужой промежности. В нос бьёт запах ароматного масла, который он не уловил сразу, и руки Цуй Сяони обнимают его лицо, лаская пальцами за ушами. — Матушка против, но мы найдём на неё управу, — решительно говорит она, и Цинсюань сквозь шок и возмущение успевает поразиться, сколько же воли в этой дерзкой девице, как же ей будет тяжело в замужестве… Но проникнуться этими добросердечными мыслями ему не дают, губы Цуй Сяони с силой впечатываются в его, и выдержка Цинсюаня ускользает, будто капля воды со ската черепичной крыши. Впервые за всё время он отталкивает деву почти грубо. Та тихо вскрикивает, цепляясь за его рубаху, и Цинсюань принимается отдирать от себя жадные пальчики. — Прекратите! Прекратите немедленно, — вполголоса твердит Цинсюань, выворачиваясь из-под девичьего тела. — Я думал, вы услышали меня и образумились. — Я услышала тебя, — отвечает та с обидой в голосе. — Ты скромник и не желаешь чужой ласки поперёд трёх поклонов. Но матушка не даст нам пожениться, она не верит, что я серьёзна, и всё ещё мечтает выдать меня за сына своей подруги. Но этому не бывать! — Что? — выдыхает Цинсюань. — Но как же ваш избранник? — Глупый, глупый А-Сюань, — Цуй Сяони снова ловит его за плечи, цепляется за одежду, будто пуговица бедняка*. — Ты мой избранник. Разве это не очевидно?.. Она вновь тянется поцеловать, но Цинсюань дёргается в сторону, а затем ещё раз и ещё. Это всё ужасно глупо и некстати, и слава предкам, что амбар слишком далёк от дома, чтобы кто-то мог услышать их противостояние. — Молодая госпожа, довольно... Слезьте с меня! — рявкает Цинсюань, теряя контроль, и это неожиданно работает, хотя прежде он не видел, чтобы Цуй Сяони пугалась чужого крика: мать то и дело повышает на неё голос, пусть и не так часто, как с сыном и мужем, но молодой госпоже всё как с гуся вода. Однако теперь она замирает. — А-Сюань… — Не зовите меня так! Это никуда не годится. Я старше, в конце концов, — выплёвывает он. От волнения потряхивает, и он совершенно не уверен, не сделал ли девушке больно неосторожным движением, вот уж чего не хотелось бы. Несколько мгновений проходит в тишине, а потом Цинсюань вдруг ощущает чужое дыхание у самого лица. Цуй Сяони больше не тянет к нему рук, но сидит так близко, что он весь напрягается, готовясь вновь уворачиваться от поцелуя. Подбирает слова, чтобы оттолкнуть упрямую девицу, но не растерять по дороге почтительности перед её роднёй. — Как прикажет мой господин, — томно выдыхает та, когда он уже совсем готов заговорить. На пах Цинсюаня ложится горячая ладонь, и это оказывается последней каплей. Наплевав на этикет, если он вообще ещё был уместен в их положении, Цинсюань дёргается в сторону, сталкивая девицу. Она тонко вскрикивает и валится на бок, и Цинсюань отползает с лежанки, помогая себе руками здоровой ногой. На то, чтобы подняться, ему до сих пор нужно время, но его нет. От чужого внимания приходится спасаться ползком, и это унизительно сверх меры. Благосклонность хозяйской дочки больше не кажется ему лестной ни в малейшей степени. Добравшись до стены, Цинсюань прислоняется к ней спиной, подтянув к груди здоровое колено будто щит: чтобы не обнаружить бесцеремонную девицу в своих объятьях снова. — Как всё это понимать?! — раздражённо спрашивает та, и высокий голосок чуть дрожит. — Ты ведь сам сказал, что хочешь свадьбы, а теперь не желаешь даже помочь мне?! Тебе ведь даже не будет больно! — Помочь?! — восклицает Цинсюань, задыхаясь от смущения. — Конечно! — Цуй Сяони подходит ближе, свет луны из окошка под крышей выхватывает из темноты сарая её тонкую фигурку. Она в одном лишь нижнем платье, которое мало что скрывает, густые волосы обтекают плечи, и в таком виде молодая госпожа кажется непривычно открытой, уязвимой. Но теперь Цинсюань знает, насколько обманчиво это впечатление. — Я избавлю моего господина от тяготы разговора с матушкой, но для этого он должен помочь мне, — роль покорной жены даётся девице не слишком хорошо, и в конце концов она сбивается на смешок. — Ты должен сорвать мой цветок, тогда у матушки не будет выбора, и мы сможем, наконец, быть вместе. Что дало ей право думать, будто Цинсюань отвечает ей взаимностью — остаётся загадкой. А может, ей и вовсе наплевать, достаточно собственной жажды. Он вздыхает, растирает ладонями лицо и слышит, как дева подходит вплотную. — Ты же помнишь, если чувство есть, не может быть препон. — Но его нет! — выпаливает Цинсюань, не подумав, и слышит тихий смешок. — Но как же нет, коли ты целовал меня. — Я?! — Цинсюаню приходится замолчать на пару мгновений, чтобы успокоить дыхание. — Молодая госпожа, я не в том положении в этом доме, чтобы отталкивать вас небрежно. Но, предки свидетели, я никогда не стремился дать вам ложных надежд. Вы прелестное видение, но я никогда не стремился разделить с вами ложе и жизнь! — А-Сюань… — Не называйте меня так, — говорит Цинсюань как можно твёрже, хотя голос так и норовит сорваться. Всё происходящее настолько дико и нелепо, что в нём просыпаются остатки гордости, хотя казалось, она безвозвратно умерла в тот страшный день, когда вскрылась правда. Оказывается, в нём ещё есть крупица достоинства. Пусть Ши Сюань не был достоин удобств, милости и привольной жизни, пусть судьба его была краденой, а жизнь — выторгованной, но это смертное тело было по-настоящему его, как много сотен лет назад, так и сегодня. Пусть поломанное и жалкое, но его, и посягательства на то малое, что у него ещё оставалось своего, неожиданно привели Цинсюаня в гнев. Опираясь о стену, он медленно поднялся на ноги. — Я не испытываю к вам нежности, молодая госпожа. Я не разделю с вами ложе и не стану вашим супругом. Завтра я покину этот дом, и мы с вами больше не встретимся. Прошу, уходите. — Уходить?! — обманчиво спокойно переспрашивает она, но за тихим голосом Цинсюань уже видит нарастающую волну недовольства. — Ты велишь мне уходить?! Ты — мне? Да кто ты такой? Тебя отец на улице нашёл! Ты не постыдился принимать от меня поцелуи и ласки, ты трогал меня! А теперь велишь мне уходить? Я тебе что, женщина, стоящая на улице?! Нет уж, не на ту напал! Распускал руки, так отвечай теперь! Под конец этой речи она почти кричит, и Цинсюань начинает беспокоиться, что шум всё-таки достигнет ушей спящего семейства, и тогда им обоим несдобровать. Юная дева не понимает, что творит, в отличие от него. — Госпожа, от обиды вы додумываете то, чего не случалось, — восклицает он, чувствуя, как выходит из-под контроля бушующий внутри ураган. Повелитель Ветра никогда не славился сдержанностью, Ши Сюаню она давалась много лучше, но обнаружить внутри нечто от прежнего себя оказалось удивительно и горько, и самую малость радостно. — Я никогда не позволил бы себе с вами лишнего. — Но ты позволял! Ты… ты… — она всхлипывает, и Цинсюаня накрывает сочувствием. Возможно, он тоже виноват — говорил не то и не так, позволил юной деве провалиться в свои иллюзии. А ведь он старше, и насколько! По человеческим меркам он древний старец. Мог бы предвидеть подобное. Дева опускается на его лежанку, прикрывает рот ладонью и роняет слёзы. — Молодая госпожа, не горюйте так, — начинает Цинсюань, ковыляя к ней, и падает рядом, больно ударяясь задом об пол. Садиться из положения стоя у него пока тоже получается не слишком хорошо. — Я всего лишь нищий калека, я не гожусь вам в мужья. — Тебе откуда знать?! — обиженно говорит она, шмыгая носом. — Отец от тебя без ума, все уши нам просвистел про твою сообразительность! Даже матушка на тебя заглядывается, мол, родятся же на свет мужи, что так хороши собою. — Молодая госпожа мне льстит, — с улыбкой отвечает Цинсюань, стирая с её щеки мокрую дорожку. Удовольствие от похвалы распускается без усилий, будто изящный ароматный цветок. Надо же, не так в нём мало осталось от почитаемого божества, как он полагал… — Нет, — отрезает она. — Я тоже не могу тобою налюбоваться. Почему ты противишься моей любви? Ведь у тебя даже дома нет, а со мной — будет. Я стану очень хорошей женой! — она берёт его за руку и заглядывает в лицо, округлые щёки блестят в тусклом свете луны, и хорошо, что Цинсюань не видит её глаз. В отличие от Пэй Мина, ему никогда не нравилось отвергать юных дев. — Несомненно, — отвечает он, забирая руку. — Но не для меня. — Почему? — упрямо вопрошает она. «Потому что моё сердце уже занято», — почти отвечает Цинсюань, но в последнюю минуту прикусывает язык. Эту тайну он не решается доверить даже воздуху. — Больше одной причины, госпожа. — Долг, семья и статус? — цитирует она их недавний разговор, и Цинсюань усмехается. — У молодой госпожи хорошая память. — Но у тебя нет ни семьи, — вдруг говорит она, решительно и холодно, — ни долга, ни статуса. Ты просто трусишь. Эта фраза режет будто осколок. На языке становится кисло и вязко, Цинсюань опускает глаза и смотрит на свои ладони. Наверняка грязные, но в ночи не разобрать. — Моя госпожа жестока, — тихо выдыхает он. — Ты хочешь обмануть и себя, и меня, но я не дам тебе этого сделать, — говорит дева, и после — подаётся вперёд, обхватывает его лицо ладонями и целует. Запускает ему в рот мягкий, покрытый слюной язык, грубо прикусывает его губы. Цинсюаню становится дурно, в ушах грохочет кровь, всё тело звенит будто готовая порваться струна, и больше всего он боится не рассчитать силу. Цуй Сяони хочется оттолкнуть как можно дальше.

***

В том году праздник середины осени выдался особенно весёлым. Генерал Пэй добыл в мире смертных удивительное вино из грушевого цвета, и на пиру не осталось ни одного трезвого небожителя. Кроме, разве что, Мин И. Того, как и прежде, не интересовали напитки — лишь кушанья. Боги давно вышли из-за столов, собирались в небольшие кружки под близкой полной луной и беззаботно болтали. Миловидные богини со Средних Небес напропалую флиртовали с высшими богами, так что порою Цинсюаню приходилось отводить взгляд, а то и вовсе прятать лицо и смех за веером. Иные девы поражали своим бесстыдством! — На кого укажет резной конец шпильки, тому и целовать! — звонко провозгласила юная богиня в одеждах дворца Литературы. — А на кого острый, тому принимать поцелуй! — Генерал Пэй, не желаете ли присоединиться? — поманила другая сидящего неподалёку Пэй Мина. Брат, о чём-то увлечённо беседовавший с Линвэнь, немедленно повернулся и смерил приятеля осуждающим взглядом, но тот уже не видел. Поднявшись со своего места, он подошёл к рядом стоящей компании и непринуждённо приобнял раскрасневшуюся богиню: — Разве я могу отказать столь прекрасной деве? — Да уж, о столь необычном явлении не приходится и мечтать, — сказала Линвэнь язвительно и достаточно громко, чтобы приятель услышал. — Вот только не перенести ли наши игры в более приятное место? — ответил генерал, даже не повернувшись на колкий комментарий. — Фу Итин, дворец Литературы закрыт, — отрезала Линвэнь, отвернувшись, и девушка в объятиях Пэй Мина выгнула брови в притворном испуге. — Ай, Совершенная Владыка настроена пожадничать, — ухмыльнулся Пэй Мин, глядя на Линвэнь через плечо. — Не желает делиться своими богатствами с друзьями. Или, быть может, лишь с этим неугодным другом? Как хорошо, что у вашего покорного слуги, юные девы, есть свой дворец. Богини вокруг Пэй Мина радостно защебетали, Линвэнь допивала вино, не поведя и бровью, а Ши Уду прищурился, глядя генералу вслед. Однако сегодня даже вид раздражающих приятелей брата не выводил Цинсюаня из себя. В нём нашли свой покой три кувшина вина, душа была лёгкой, будто пёрышко, и весь мир казался блестящим и расписным. — Мин-сю-у-у-н, — позвал он, опустив подбородок на плечо друга; тот, на удивление, в тот момент не ел, лишь цедил первый и единственный кубок за вечер, хмуро глядя в зал, — а что за игра у них такая, а? — Почему бы тебе не спросить их самих? — без малейшего интереса отозвался Повелитель Земли. — Я не могу, они меня потащат за собой, а я пьяненький, Мин-сюн, я не смогу сопротивляться, — Цинсюань расхохотался: отчего-то мысль о том, что мелкие богиньки и генерал Пэй могли наброситься на него с поцелуями, показалась невероятно смешной. Пэй Мин с губами, свернутыми трубочкой, в его воображении выглядел презабавно. Мин И повернул голову и наградил Цинсюаня сердитым взглядом — смех грянул прямо ему в ухо. Он попытался отодвинуться, но Повелитель Ветра удержал, обняв обеими руками. Обхватить Мин И не составляло труда: настолько тот был тонким. Если бы не широкие плечи, Повелителя Земли можно было бы принять за юношу. — Неужто тебе угодно подвести меня под кару из принудительных поцелуев, а, Мин-сюн? — хихикнул Цинсюань, закусив губу. — Они же на мне нетронутого места не оставят. — Почему я слушаю эти непотребства? — мрачно спросил Мин И, не обращаясь ни к кому конкретно. Он попытался отцепить от себя руки Цинсюаня, но не преуспел и, вздохнув, оставил попытки, вместо этого снова прикладываясь к вину. — Потому что ты мой лучший друг, Мин-сюн, — радостно воскликнул Цинсюань. — Я тебе не друг, — ответил Мин И в кубок. Гулкое эхо оповестило, что в чарке пусто, и Мин И зашарил глазами по столу в поисках кувшина. — Я налью, — встрепенулся Цинсюань: последнее оставшееся вино стояло неподалёку от него, но вне досягаемости Повелителя Земли. — Скажи, Мин-сюн, — игриво улыбаясь, спросил Цинсюань полушёпотом, — ты когда-нибудь играл в эту пикантную игру? — он наполнил кубок друга, словно заправский виночерпий — ни капли не упало мимо. — Ты о чём? — не изменившись в лице, отозвался Мин И. — Целовал ли я ветреных женщин на пирах спьяну? Какой интересный вопрос, — голос друга так и сочился сарказмом. — Ой, да ладно тебе, всем же весело, — подмигнул Цинсюань. — Никто не воспринимает эти шалости всерьёз. Думаешь, прекрасные девы рассчитывают на что-то большое и светлое с генералом Пэем? Пф-ф-ф, чушь! Если только речь не идёт о большой и светлой протекции, — он отпил из своего кубка и облокотился, жадно изучая лицо Мин И: у того даже кончик носа не зарумянился от хмеля. Кожа осталась всё такой же мраморно-белой, хотя вино оказалось крепким: даже Цинсюань захмелел, а ему отнюдь не была чужда наука пития. Из причёски Повелителя Земли не выбилось и волоса, одежда осталась в безукоризненном порядке. Повелитель Земли имел вид собранный и серьёзный, словно перед советом Владыки, только губы влажно блестели от вина. Ухмыльнувшись, Цинсюань сменил облик. Одежды Повелителя Ветра сидели на его женской форме чуть просторнее, но это пришлось даже кстати: в кои-то веки ткань не спирала грудь. Он вытянул из волос шпильку и ощутил, как распалась часть пучка, упав локонами на спину. Не страшно: в Цинсюане было столько шпилек! Чтобы волосы пришли в непристойный вид, придётся потратить уйму времени. Краем глаза он отметил, как брат с Линвэнь поднялись из-за стола и покинули зал. Идеально! — Сыграй со мной, а, Мин-сюн? — вкрадчиво попросил Цинсюань, тыкая в предплечье Мин И широким концом резной яшмовой шпильки. Мин И повернулся и, кажется, только теперь отметил, что рядом с ним сидит прекрасная дева. Реакция Повелителя Земли на явление Повелительницы Ветра всегда была одинаковой: он неодобрительно поджимал губы, и взгляд его тяжелел. — Я не стану менять форму, — отрезал Мин И. — Я и не собиралась просить тебя об этом, — похлопал ресницами Цинсюань, принимая самый невинный вид из возможных. — Сыграй со мной в игру подружек генерала Пэя! Мин И взглянул на него, как на малое дитя, спрятавшееся за домашним веником: малыш уверен в надёжности своего укрытия, но не понимает, что ножки и ручки торчат, и он давно рассекречен. Однако вино придавало храбрости, и Цинсюань улыбнулся шире, поднося шпильку ближе к Мин И. В груди трепетал чешуйчатокрылый восторг от собственной смелости и яркости момента. Вот бы Мин-сюн согласился! Тяжело вздохнув, Мин И на мгновение прикрыл глаза, и Цинсюань подумал было, что тот вот-вот решится, но жестоко ошибся. — В этой игре нет смысла, если нас всего двое, — устало проговорил друг. — Почему же нету? Очень даже есть! — принялся спорить Цинсюань. — Ведь ты не знаешь, что предпишет тебе шпилька. Есть варианты! — О, да, угадать их так невероятно сложно, — без улыбки отозвался Мин И. — Именно! У нас множество опций, — радостно падает в расставленные сети Цинсюань, забавляясь про себя этим дурацким спором. — То мне придётся целовать, то тебе, то… — он осекается, понимая, что явно погорячился, и Мин И выгибает бровь. — ...то кто-нибудь вмешается, и нам придётся убегать! — нашёлся Цинсюань и прикусил губу, но всё равно не сдержал смеха. Мин И, впрочем, его веселья не разделял: нахмурившись, он потянулся к своему кубку и залпом допил остатки вина. — Я ухожу. — Мин-сю-у-ун! — разочарованно протянул Цинсюань. — Нет, ну подожди. Неужели ты не поможешь мне дойти до дворца Ветра и Воды?.. Посиди немного, скоро вместе пойдём. — Ты вполне способен дойти сам, не так сильно ты пьян. Не пытайся меня обдурить, я для этого слишком хорошо тебя знаю, — не купился на его уловку Мин И. — Конечно, Мин-сюн знает меня лучше всех, он ведь мой лучший друг, — просиял Цинсюань, снова обнимая его за плечи. Повелительница Ветра была чуть ниже ростом, в этом теле не слишком удобно было опираться подбородком о плечо Мин И: приходилось чуть задирать голову. Но зато так можно было уловить запах благовоний, напитавший бледную кожу. Цинсюань вот уже много веков не мог разобрать, что же это за аромат такой, свойственный одному лишь Мин И. Друг водил тонким пальцем по ободу кубка, в раздумьях посматривал на кувшин с вином и, кажется, передумал уходить немедленно. — Мин-сюн, — шёпотом позвал Цинсюань и, не услышав резкости в ответ, продолжил, — может, всё-таки сыграем?.. Можно даже без шпильки. Мин И чуть повернул голову, и теперь можно было смотреть ему в глаза — полуденно-светлые, золотистые. Глаза Цинсюаня тоже поменяли цвет после вознесения, но смотрелось это и вполовину не так захватывающе, как метаморфоза Мин И, хотя зелёный цвет был несомненно красив и шёл Цинсюаню. — Нет, — ответил Мин И, однако не сдвинулся ни на цунь. Цинсюань отвёл глаза, пожевал немного нижнюю губу и снова взглянул на друга. Мин И не спускал с Повелительницы Ветра цепкого взгляда, даже чуть прищурился, словно стремясь лучше видеть — хотя куда уж лучше? Они сидели совсем рядом, подбородок Повелительницы Ветра покоился на остром плече, выдохи Мин И почти касались губ Цинсюаня. И он решился: подался вперёд, немного привставая, чтобы дотянуться, — нужно было всё же остаться в мужской форме! Было бы удобнее. Он с трудом сдержался, чтобы не зажмуриться до конца: в малюсеньком просвете меж ресниц было видно искристые глаза Повелителя Земли и его тонкие, бескровные губы, которых Цинсюань вот-вот коснётся, ещё мгновение… Но прикосновения не случилось — его схватили за плечи, отстраняя. Зад Цинсюаня больно впечатался в скамейку: Мин И оттолкнул его с неожиданной силой, если не сказать грубостью. Обида за мгновение затопила Цинсюаня так полно, что захотелось разрыдаться на месте. Мин И мог ворчать на него, мог браниться, многозначительно молчать или цедить яд, но он никогда прежде не был с Цинсюанем физически груб. Если только речь не шла о защите. Цинсюань распахнул глаза, лицо Мин И напротив было мрачным, почти злым. Мутная дымка опьянения развеялась, будто под дуновением муссона. Испугавшись, что преступил черту, Цинсюань хотел было объясниться, но напоролся на холодный взгляд. — Я сказал «нет», — слова Мин И ударили Цинсюаня в грудь словно палица: ни возразить, ни увернуться. А затем Повелитель Земли отдёрнул руки и, поднявшись из-за стола, двинулся вон из зала. — Мин-сюн, прости меня… — проблеял Цинсюань ему вслед, но Мин И не обернулся. Повелитель Ветра так и сидел, точно скованный проклятьем неподвижности, пока возмущение не сменило испуг. Да что с Мин-сюном такое, в самом деле?! Можно подумать, Повелительница Ветра склоняла его к совместному познанию науки туч и дождей! Причём прямо здесь, у всего пантеона на виду. А она лишь попросила жалкий поцелуй — и глядите, уже разобиделся! Цинсюань фыркнул и потянулся к кувшину. Ну и пусть идёт! На днях одумается, вернётся. Долго Мин И никогда не злился. А пока можно было присоединиться к шумному кружку младших богов-покровителей искусств. Те давно зазывали Повелителя Ветра вместе повеселиться. Бросив меж кубков проклятую шпильку, Цинсюань поднялся из-за стола. От обиды всё ещё ныло в груди, но больше, чем это, беспокоило невнятное чувство, что нынче вечером он недопонял нечто важное и сам себе выпустил стрелу в ногу.

***

Столько времени прошло, но Цинсюань понимает гнев Мин И только сейчас, когда чужая и теперь уже откровенно неприятная ему дева позволяет себе слишком многое. Ухватив Цуй Сяони за плечи, Цинсюань с силой отдирает её от себя. Губу прошивает болью: кажется, её прокусили. — Не упрямься! — сердито восклицает дева и дёргается вернуть всё как было, но Цинсюань держит крепко. Слава предкам, руки его не сломаны. — Я сказал «нет», — отвечает Цинсюань, поражаясь тому, насколько точно удалось передать интонацию и тон. С другой стороны, чему здесь удивляться? Он слушал этот тон веками. Цуй Сяони возмущённо ахает, будто покоряясь, но Цинсюань ей больше не верит. И не напрасно. — Ах так? Значит, и на тебя управу найду! — шипит она, изо всех сил пытаясь вырваться, а затем кричит так громко, что у Цинсюаня едва не закладывает уши. Он разжимает руки и шарахается в сторону, но падает, придавленный девичьим телом. В непосредственной близости от ушей эти вопли поистине невыносимы. — Госпожа, пустите! Да отпустите же меня! — пытается достучаться Цинсюань, но она либо не слышит, либо не хочет слышать. Во дворе заходится лаем соседская собака, молодая госпожа вопит, что голодный дух, они катаются по полу, отбивая себе локти и колени, и в какой-то момент Цинсюаню удаётся вырваться и отползти к бочке. А мгновением позже амбар озаряет светом. В дверях стоят господин Цуй и его сын, держа в руках два светильника. Те не разгоняют полностью ночную темноту, но всё же рассеивают её достаточно, чтобы можно было рассмотреть лежащего на полу Цинсюаня, а рядом на лежанке — юную деву в совершенно неподобающем виде. Платье Цуй Сяони порвано у плеча, волосы неряшливо спутались, а на подбородке, кажется, наливается синяк, и Цинсюань тихо надеется, что это не его рук дело. — Ах ты, пёсий сын, сучий потрох… — тихо, но грозно начинает молодой господин и шагает вперёд, но отец удерживает его за плечо. — А-Ян, погоди. — Это всё он! Он сорвал мой цветок! — обвинительно тычет в Цинсюаня пальцем бесстыжая дева. — Вы поздно пришли, а я так кричала. Где же вы были?.. — на глазах её выступают слёзы, и Цинсюань размышляет, сможет ли он вообще после этого верить людям. Слишком часто встречаются на его пути талантливые лицедеи. — Отец, разве не должен он теперь взять меня в жёны? Кто меня примет, если не он. Лицо молодой госпожи искажено отчаянием, но во взгляде хозяина дома, обращённом на него, Цинсюань неожиданно видит стыд. — Ступай отсюда, Сяони. — Но отец… — Ступай, пока не пришла мать. Если бы кто-то ещё пару дней назад сказал Цинсюаню, что господин Цуй может говорить с любимой дочерью столь грозно, он бы, пожалуй, не поверил. Глядя на отца со смертной обидой, дева вскакивает с лежанки и нервными движениями одёргивает юбку. — Посмотрим, что скажет матушка! — дерзко говорит она, поравнявшись с отцом, и сердито хмурится. — Посмотрим, — кивает господин Цуй. — А-Ян, проводи сестру в дом. На счастье, сын отцу не перечит. Лишь кидает на Цинсюаня короткий взгляд, полный смертельной угрозы, а затем подхватывает босую сестру на руки и уносит. В амбаре остаются лишь Цинсюань и хозяин. — Господин Цуй, я… — начинает он, но Цуй Яньфэн только отмахивается. — Вставай, сынок, времени у нас немного, — пройдя вглубь сарая, он сдёргивает с гвоздя на стене поношенный плащ, отряхивает от пыли и набрасывает на плечи Цинсюаня, который уже успел подняться. — Вот, не бог весть что, но от холода тебя сбережёт. Идём. Да палку свою захвати. Они выходят на улицу, огибают амбар. За зарослями позади конюшни оказывается дыра в плетне. — Сяони пробила, негодница, чтобы к подружкам сбегать, когда не положено. Думала, я не знаю, озорница такая. Можно подумать, я позволил бы себе не ведать, как она уходит и куда! Сам когда-то таким пострелёнком был, — Цуй Яньфэн улыбается в усы, но почти сразу же снова мрачнеет. — Прости, сынок. Говорил я тебе, вздорные бабёнки в этой семье. Но они самое важное, что у меня есть. — Господин Цуй, я клянусь вам памятью предков, что и пальцем не тронул вашу дочь, — сгибается в поклоне Цинсюань. Он хочет упасть на колени, но добросердечный хозяин удерживает его за локти. — Ну-ну, полно, ногу только растревожишь, а у тебя дорога впереди. Знаю, что не трогал. Она матери ещё днём заявила, что желает замуж за тебя, уж как госпожа моя рассвирепела. Думал, они насмерть разругаются, Сяони-то упрямая, нашла коса на камень. Мать ей говорит, мол, не бывать этому, а Сяони поклялась, что найдёт способ. И вот… нашла, видать… Глупышка, — Цуй Яньфэн печально качает головой. Позади, перед амбаром и конюшней, звучит ругань, бойкий голос госпожи и виноватый — её сына. Хозяин немедленно подбирается, отматывает с запястья маленький талисман. — Я хотел тебя подобрее собрать, но, боюсь, не отпустит тебя госпожа моя с миром, коли на глаза ей попадёшься. У неё и сердце, и голова горячие, она в Сяони души не чает. Ну как решит, что малышка правду говорит? Не приведи Небеса, подвяжет братьев своих тебе отплатить, они у неё лихие... Лучше уходи сейчас. Пойдёшь к сердцу города, где фонтан трёх королей. Там спросишь у народа, как сыскать господина Лао, это лекарь наш, я ему про тебя говорил. Вот, талисман возьми, покажешь ему. Это он мне подарил, в наших краях таких не делают. Негоже, конечно, чужой дар отдавать, ну да свидимся ещё, там вернёшь. А господин Лао зато поверит, что ты от меня. У него для тебя и работа, и место под крышей найдётся. Ну всё, ступай, ступай. Башмаки твои хоть и старые, а путь должны выдержать. Да осторожнее, сынок, в подворотни не суйся, кости береги. — Спасибо, господин Цуй, — говорит Цинсюань, сглатывая горький кусок нынешней ночи, вставший поперёк горла. — Спасибо за вашу доброту и помощь, я век не забуду. Голоса становятся ближе, и на колодец ложится рыжий хвост факела. — Полезай, сынок, поживее! А то, чего доброго, А-Ян явится тебя лупить, мать его, поди, науськала уже. Да хранят тебя предки! Скрючившись и подволакивая ногу, Цинсюань кое-как ныряет в лаз, и господин Цуй сноровисто забрасывает дыру большими ветками. Снаружи дыру прикрывает огромный куст. За околицей тихо и темно. Воздух холоден, но для защиты от него пока хватает и плаща. Щерятся пиками вил и кольев соседские заборы, где-то неподалёку всё ещё лает собака. Опираясь о палку, Цинсюань торопится прочь, огибая углы домов. И лишь когда лай чуть стихает, позволяет себе осмотреться. По левую руку тянется лес, по правую — улица. В кустах поют цикады, и через пару мгновений ожидания из-за туч выходит луна, освещая неказистую, но накатанную дорогу. Если идти вдоль домов, то скоро улица разрастётся, станет мощёной, дома преобразятся, отрастят изящные крыши и высокие этажи. Если повезёт, к рассвету он одолеет с десяток улиц. Судя по цвету неба, до восхода есть ещё несколько часов. Ветер забирается под плащ, и Цинсюань придерживает ткань у горла свободной от палки рукой. В ладонь впивается незнакомый талисман, который не рассмотреть без света, ну да не к спеху. Он ковыляет душераздирающе медленно, но всё же продвигается, а значит, однажды дойдёт. В конечном счёте, Цинсюаню некуда больше торопиться. Бросив последний взгляд на дома позади, он крепче сжимает палку и, превозмогая боль, продолжает свой путь.