Говори словами через рот

Всеведущ, вездесущ и всемогущ, Окутан голубыми небесами, Глядит на нас Господь из райских кущ И думает: «Разъёбывайтесь сами!» Игорь Губерман

      В пять утра над развалинами храма Гуаньинь раздался грохот: это Не Хуайсан вцепился в могучую длань своего старшего брата.       — Я больше не буду! Дагэ!       — А ну цыц! — строго рыкнул Не Минцзюэ. — Стоило умереть на десять лет, как ты развел ужей и ежей! Я на кого орден оставил?!       Говорят, что слепца, глупца и калеку исправит могила. Наглое вранье. Не Минцзюэ, ближайший друг и названый брат, был зол и яростен по-прежнему.       Например, после неизбежного буйства и разгрома храмового убранства Минцзюэ-сюн чуть не придушил А-Яо… Цзинь Гуанъяо высказал свое неудовольствие дяде, а самому Лань Сичэню процедил сквозь зубы: «Я, предатель, с тобой не разговариваю».       Слышать такое было больно.       Поговорить с Не Минцзюэ Лань Сичэнь бы не смог: забыв обо всем на свете, Не Хуайсан висел на старшем брате, как мартышка, делал жалобные глаза и кричал возмущенное:       — Я не развёл! Я ради тебя!       — Спустил все наши деньги…       — На ремонт и оборону….       — Пропил и протрахал наше политическое влияние…       — Только ради тебя и ради великой цели! Я что, по-твоему, давал кому попало?! Ну разве что за выгодный договор или сервиз с фениксами времен Троецарствия! Ай!       Лютый мертвец остановился, уронил Не Хуайсана и вцепился ему в ухо.       — Не хочешь, чтобы я тебя зарубил — заговорил он с тяжелым бешенством, — молчи. Где Бася?!       — Я не зна-а-аю!       — Опять за старое! Сам учудил, сам позвал, брат пришел — и в кусты! Хоть раз в жизни возьми на себя ответственность!       Не Хуайсан залился слезами.       Лань Сичэнь прикрыл лицо потрепанным рукавом.       Говоря по совести, это была самая страшная ночь в его жизни. Хотелось провалиться сквозь землю или уйти в затвор, лишь бы не чувствовать змеиного клубка в груди и не маяться головой; тихо умереть, прикинувшись кучкой зловонного пепла, но… Лань Сичэнь знал, что этого не сделает.       Украдкой он принялся подсчитывать потери: дядю в тяжелом состоянии забрали целители, сказав напоследок, что речи о морали перед подлецами и негодяями толкают лишь неудачники. Призрачный Генерал пытался залатать дыры в ребрах. Глава ордена Юньмэн Цзян переломал ноги и челюсть и теперь молча костерил Цзинь Лина, который чесал Фею за ушами и жаловался ей, какие все окружающие обрезанные рукава, особенно Сычжуй и Цзинъи. Те сидели в стороночке, ошалевшие после упокоения Су Миньшаня, и даже не особо спорили. Труп самого главы ордена Молин Су лежал, накрытый простыней, как и то, что осталось от адептов его ордена.       Этой ночью было произнесено много роковых и необратимых слов. Жить как прежде, в блаженной слепоте и неведении, Лань Сичэнь не мог, ибо его глаза видели много больше положенного человеку, уши — слышали, а в сердце как будто горели злые уголья. Лань Сичэнь с радостью отдал бы этот опыт кому другому, но желающих не находилось.       От Минцзюэ-сюна, совершенно точно лютого и мёртвого, не отлипал Не Хуайсан, который смеялся и плакал от счастья.       — Дагэ, ты вернулся, дагэ, ты живой!       — Я мертвый, дурень! Тебя чему в Гусу учили?!       — Это ничего не значит, это все чепуха! Ты жив, и теперь все будет хорошо!       Лань Сичэнь тяжело вздохнул и мысленно посчитал до десяти.       Цзинь Гуанъяо нигде не было.       Не то чтобы у Лань Сичэня оставались добрые чувства к этому человеку. После того, как правда выплыла наружу, Лань Сичэнь как никто другой понимал генерала из танской новеллы, у которого, пока он воевал, вероломная наложница отравила жену, втянула его самого в неудачный заговор, переспав с половиной столицы (включая императора с наследным принцем), а после сбежала, прихватив государеву и армейскую казну вместе с платком покойной матушки!       Куда бы отправился он, совершив девять величайших злодеяний из десяти? В степи или за море. Но кому в степях нужен человек, который одним своим видом может всех перессорить?       Парочке варварских ханов, вот кому!       Еще и Ванцзи с молодым господином Вэем куда-то запропастились…       Лань Сичэнь нынче ночью брата просто не видел и теперь сходил с ума. Его разум и опыт напоминали, что Ванцзи — благородный муж и умеет постоять за себя, что он непревзойденный воин, человек исключительной трезвости и воли, и у него, в отличие от некоторых, все в порядке если не с логикой, то с совестью точно. Кроме того, с ним господин Вэй, а уж он… В этот миг взяли слово сердце и чувства Лань Сичэня, которые всегда заставляли его думать о людях хуже, чем те того заслуживали. Да, брат и господин Вэй взрослые люди, веско возражали они, но до сих пор не научившиеся говорить сами и без посредников! Да эти двое не понимали друг друга! И если на семейную склоку — стыдно-то как, Будда Амида — не явились ни тот, ни другой, то наверняка случилось нечто страшное.       Если и в этом виноват Цзинь Гуанъяо…       Точно в насмешку, вдали показался высокий человек в белых одеждах, весьма похожий на Ванцзи. На очень счастливого Ванцзи, который будто светился и шел, не касаясь земли.       У Лань Сичэня отлегло от сердца. Хоть кому-то не пришлось слушать весь тот чудовищный поток разоблачений, взаимных упреков и оскорблений, а потом разнимать сцепившихся Цзян Ваньиня и Вэнь Цюнлиня под ободряющие крики Минцзюэ-сюна: «Врежь ему!»       Молодого господина Вэя Лань Сичэнь не видел.       — Ванцзи, — начал он слегка растерянно, — а где…       — Вэй Ин отсыпается.       Лань Сичэнь только теперь заметил на шее младшего брата следы, которые при всем желании нельзя было принять за комариные укусы, и торопливо отвел глаза.       О, неужели эти двое наконец поладили?       — А ты?       Уши у Ванцзи покраснели.       — Хозяйка пожаловалась, что в храме Гуаньинь, — сказал Ванцзи с глубоким осуждением, — кого-то всю ночь грабили, убивали и насиловали.       О да! Остатки политической невинности Лань Сичэня.       — И?       — Храма нет.       Ну и зачем повторять очевидное?!       — Я не об этом. Ванцзи, у тебя точно все хорошо? Вы объяснились?       Впервые за много лет брат открыто и щедро улыбнулся, став похожим на солнце, которое после сегодняшней ночи будто не желало покидать восточный край неба.       — Более чем. Старший брат не о том думает.       — Ванцзи, поверь моему опыту, думать о чужом счастье много приятнее, чем о политических скандалах и их последствиях.       Раздался грохот. Лань Сичэнь обернулся. Забыв свой возраст, сан и репутацию неприспособленного к жизни цветочка, Не Хуайсан пустился во все тяжкие, повиснув на брате:       — Покатай меня, большая черепаха!       — Обнаглел!       — Я десять лет был на опасной службе! Где возмещение потерь, прекрасные танцовщицы, утонченные юноши, прогулки под луной и веера?! Дагэ, тебе что, жалко?!       — Жалко — у пчелки. Где Цзинь Гуанъяо?! Слезь с меня сейчас же!       — Поставишь на землю — уйду в монастырь!       Нечестивую Юдоль ждали непростые времена, в том числе и потому, что Не Минцзюэ, кажется, собирался стать первым лютым мертвецом — главой великого ордена.       Ужасно, просто ужасно. Может, уйти в затвор на пару лет, будет время почитать любимые книги, развести цветы, написать парочку трактатов о музыкальности в поэзии… Нет. Нельзя. Придется идти и хоть как-то разгребать этот завал на месте политического наследия Цзинь Гуанъяо.       Лань Сичэнь чувствовал себя евнухом, которому предстояло чистить выгребные ямы императорского дворца, гвардии и армии. Причем чистить в одиночку и за ночь.       Еще и Ванцзи стоял с видом человека, постигшего сокровенное знание о себе самом. Но в отличие от Лань Сичэня, его это знание не раздавило, не показало всю ничтожность веры и надежды, а вознесло на небеса.       Лань Ванцзи улыбался. Он точно знал, как дело было.