Говори словами через рот

      Трезветь Лань Ванцзи начал ещё в бадье.       А кто бы на его месте не начал?       Вот представьте: вам тридцать пять, ваша душа полна неутоленных желаний и невысказанных чувств, к вам мокрой губкой прикасается человек, с которым вы спите два месяца, а любите и хотите последние лет двадцать. И как прикасается: игриво, с намеком, будто предлагая и себя, и все сборники Лунъяна, и половину Поднебесной в придачу. И улыбается счастливо и довольно, словно затеял очередную шутку над так и не поумневшим Лань Ванцзи.       Сам повелся, сам виноват.       Лань Ванцзи замечал то, чего прежде не видел: мелкие морщинки, которыми покрылась кожа Вэй Ина от воды и пара, закатанные по локоть рукава, тонкие по сравнению с прежними запястья с так и не сошедшим синяком, слишком глубокий вырез ханьфу и прилипшую к носу прядь волос, лукавую и понимающую усмешку, до неприличия яркие губы.       Ужасный человек. Еще и прикасается легко, будто обещая наслаждение, а не давая его. Да лучше сесть голым в муравейник чем принимать такие, с позволения сказать, услуги.       В юности Лань Ванцзи мечталось, что он станет святым и бессмертным, но теперь он как никогда ясно понимал, что в нем нет ни святости, ни праведности; что хочет он земных и низких вещей со вполне определённым человеком.       Чтобы не сотворить ничего непоправимого, Лань Ванцзи нырнул в бадью, и из дурацкого, не выбитого в нем детстве упрямства, принялся пускать пузыри и украдкой из-под ресниц смотреть на хохочущего Вэй Ина.       — Гэгэ, тебе сколько лет?       — Шесть.       Ответил Лань Ванцзи с убийственной холодностью первое, что пришло в голову. Вэй Ин расхохотался еще громче, так, что захотелось его стукнуть.       — Может, тебе песенку спеть?       — Нет. Возьми на ручки.       Вэй Ин радостно взвыл и совсем не изящно плюхнулся на пол, расхохотавшись, как адская тварь. Пожалуй, это было обидно. Лань Ванцзи выдал привычное:       — Бессмыслица.       Вэй Ин хрюкнул и из желания бесчинства и произвола, не иначе, макнул Лань Ванцзи с головой в воду.       — Ну-ну, не будь столь чопорным, гэгэ. Только не говори, что тебя во время летних купаний не пытались притопить, а девчонки не воровали твою одежду и исподнее?        Это была уже совсем нелепость.       — Женщины живут отдельно от мужчин. Воровство запрещено.       — Да при чем здесь воровство, Лань Чжань! Это же весело. Я не знаю, ходить на голове, поливать друг друга водой…       — Выпрашивать ароматные мешочки у барышень…       Мстительно приложил он, вспомнив… как же ее звали… Ло Цинъян и ее подружек. Вэй Ин его испортившегося настроения не заметил.       — Да. Или выть у них под окнами, умоляя выйти на балкон. Или подбрасывать им жаб и лягушек и просить поцеловать. Или замаскироваться в кустах, сидеть с набросочником и рисовать, как они купаются или гоняют гулей. Девочки, конечно, потом побьют и нажалуются родителям и дяде Цзяну, но это же весело!       Лань Ванцзи чувствовал себя барышней, которая замучилась терзаться намеками и между делом перепортила все цветы в саду матери, гадая, любит ее этот подлец или не любит.       — Ты всех людей так изводишь?       — Не-а, — легкомысленно отмахнулся Вэй Ин, став так похож на себя прежнего, что у Лань Ванцзи защемило в груди, — только тех, кто мне очень нравится. Но давай я уже займусь твоими волосами, — сказал он внезапно севшим голом, — я еще не все перья и листья вытащил.       И приложился к недопитому вину.       — Не болтай.       Вэй Ин как-то обреченно хихикнул и принялся намыливать волосы Лань Ванцзи в третий раз, пьяно напевая под нос «Песню изнемогающей от страсти разбойницы-танцовщицы, соблазняющей благородного мужа вдали от законной супруги». До его волос и головы Вэй Ин дотрагивался бережно и почти нежно, как… да как к любимой жене и прикасался, и от этих осторожности и вкрадчивости у Лань Ванцзи вновь закипела кровь.       Это был провал.       Взрослый мужчина, заклинатель, наставник из Гусу, он бы еще деревянного утеночка попросил. Желтого, да. И лотос. Или потребовал, чтобы Вэй Ин забрался к нему, потому что одному скучно, но вдвоем… вдвоем беситься и играть веселее. Особенно во вполне определенные игры.       Шею Вэй Ин, к слову, разминал превосходно. К Лань Ванцзи ненадолго вернулась ясность ума. И ревность.       На ком натренировался? На юньмэнских красотках? На цветочной фее? На Призрачном Генерале?       С трудом Лань Ванцзи подавил искушение стукнуть по краю бочки, которая точно бы этого не пережила. Он не знал, что делать со своей ревностью, но от мысли, что его имя станет парой иероглифов в длинном списке — а что, приписывали же Вэй Ину гарем на тысячу девственниц, но Лань Ванцзи не видел ни одной — хотелось напустить на кого-нибудь бешеные струны Лань И.       Благочестивые мысли не помогали.       Лань Ванцзи достиг своего предела, а Вэй Ин вовсе не думал, какое впечатление производит на людей. В особенности на людей, которым из-за мрачного и нелюдимого нрава не о чем говорить с окружающими.       Желания Лань Ванцзи понемногу срывались с цепи, здравый смысл ушел спать и не обещал вернуться.       Хотелось плеснуть водой Вэй Ину в лицо и на одежду, чтобы сбросил тряпки и вдоволь дал налюбоваться собой. Лань Ванцзи так и сделал и с удовольствием глядел, как прозрачные струи стекают по его шее и щекам.       Вэй Ин надулся и заворчал. Видимо, ему самому не нравилось, когда шутили над ним.       — Лань Чжань, ты что творишь?! Я весь мокрый.       — Разденься, — Лань Ванцзи деланно равнодушно пожал плечами. — Не дергай за волосы.       — Прости, — Вэй Ин скинул верхнее ханьфу, — я не нарочно.       И вновь взялся за ковшик. Руки у него слегка дрожали. Лань Ванцзи охватило разочарование. В этот раз к нему прикасались до отвращения вежливо и благопристойно, без всяких намеков на флирт — ни дать ни взять, образцовый слуга, помогающий господину после особо трудной ночной охоты.       Но глаза… Вэй Ин будто облизывал его взглядом с ног до самых пят. Вновь захотелось затащить его в бадью, сорвать нижнее ханьфу и с силой провести ладонью от плеч по груди и ниже, а услышав пораженный, как тогда на горе Байфэн, стон, с силой сжать. Смотри, смотри, что ты делаешь со мной и что с тобой сейчас сделаю я. Ведь ты хочешь того же, что и я. Хочешь же? Или нет?       Лань Ванцзи по праву гордился своей выдержкой. Ничто и никто, кроме Вэй Ина, не мог заставить его потерять лицо, никто не мог обуздать собственные желания лучше, чем Ханьгуан-цзюнь из Гусу Лань, но…       Он попал в западню собственных чувств, в плен вырвавшихся наружу желаний и предающего… на самом деле желавшего взять свое тела. Вино лишь развязало ему руки.       Вкрадчивый голос в голове подсказал, что лучшего и придумать нельзя, что Вэй Ин весел, и пьян, и почти не будет сопротивляться, а если не дать ему сообразить, что к чему… Ну уж нет. Лань Ванцзи не собирался творить такую мерзость с тем, кого любил, потерял и обрел лишь недавно.       В ушах шумело, низ живота наливался сладкой тяжестью, все, что ниже пояса, затвердело и рвалось в бой. Мучительно болела спина и шрамы — его будто снова ударили дисциплинарным кнутом. Только эта боль и помогала Лань Ванцзи держать себя в руках и наступать на свои желания.       Как ему хотелось, чтобы Вэй Ин прекратил, и как хотелось, чтобы продолжил, проявил настойчивость, нарушил все существующие правила приличия, прикоснулся к нему сильнее, чем положено другу, и тем самым избавил Лань Ванцзи от мучительной необходимости говорить, объясняться и ждать неизбежного отказа.       Увы, Вэй Ин был пьян и все порывался рассказать Лань Ванцзи про то, как когда-то вызывал для безутешной Цзян Яньли дух Си Ши, и какая она была невероятная красавица, и как уговаривала его драгоценную шицзе бросить этого остолопа, у которого все ушло в роскошный павлиний хвост.       — Но з-з-знаешь, — Вэй Ин бесстыже икнул, вновь приложившись к сладкому ланьлинскому вину, — х-хоть от С-с-си Ши р-р-рыбы дхли, ты грздо крс-сивее, Лань Чжань.       — Вздор.       — Неа-а-а, — Вэй Ин хихикнул и закончил на удивление трезво. — У тебя кожа нежнее. И ресницы красивые. И волосы. Про губы я вообще молчу. И только мне попробуй сказать, что нет.       — Я не женщина.       И не знаешь, радоваться или злиться. Тринадцать лет назад, после порки, кнута и вэньского клейма, поняв, что у Лань Ванцзи это серьёзно, от него отстали. Женщину на его месте выдали бы замуж.       Или замуровали бы в монастыре.       Вэй Ин поднял его лицо двумя пальцами за подбородок и даже не хихикнул, а хрюкнул.       — Я вижу. Какой ты холодный и беспощадный Ханьгуан-цзюнь.       «Еще скажи, — с негодованием и весельем подумал Лань Ванцзи, — что я противный и что я тебе нравлюсь».       В действительности Лань Ванцзи закинул в бадье ногу на ногу и ответил бесстрастно:       — Ты пьян.       И точно, Вэй Ин налил себе ещё чарочку.       — Ты тоже, гэгэ.       Он должен был думать о брате, о долге, о Цзинь Гуанъяо, о дяде и о проклятой политике, но… все это могло подождать. Вэй Ин смотрел на него одновременно с умилением и печалью кота, которого мало того что отогнали от целой корзины вкуснейшей рыбы, так еще и дали под зад.       — Перестань на меня пялиться.       — Хочу и пялюсь, — Вэй Ин пожал плечами. — Я же ничего с тобой не делаю. Противозаконного, я имею в виду, Ханьгуан-цзюнь.       Тоскливо кольнуло под сердцем. Все этот бесстыдник знал и помнил. И про чувства Лань Ванцзи, и про слова в пещере, и про то, как его держали за руку и обещали никогда не оставлять, и про то, что было потом. Это должно было вызвать гнев и досаду или хотя бы оскорбленное чувство собственного достоинства, но Лань Ванцзи ощутил лишь печаль и усталость.       Ему некуда было деться от своей любви.       Вдобавок вода начала остывать, а может, просто заледенела вслед за ним. Этот затянувшийся розыгрыш следовало прекращать.       Да, но не вставать же в таком положении? Возбуждение Лань Ванцзи никуда не делось.       — Расскажи что-нибудь, — начал Лань Ванцзи развязаннее и грубее, чем хотел.       — Так тебе скучно? — Вэй Ин вновь веселился и сверкал глазами. — Дошло до меня, о счастливый царь…       — Не это!       Сам дурак. С Вэй Ина станется пересказать какую-нибудь весеннюю книжку, которая раздразнит и распалит еще больше, и тогда Лань Ванцзи даже бочка и медитация не помеха.       — Да, ты прав, — самодовольно согласился Вэй Ин, — в тех историях сплошь супружеские измены и отравленные мужья, ты такого не любишь. А наставления Кун-цзы не люблю уже я. Чем бы тебя порадовать, Лань Чжань? Если я начну читать тебе стихи про хризантемы и тоску по южному ветру, ты меня поколотишь.       — Не… не забывайся!       Лань Ванцзи все же охватил гнев. Как бы сильно он ни любил Вэй Ина, это не повод глумиться над его чувствами!       Что стало с Вэй Ином? В той жизни он сроду не был жестоким, когда дело не касалось войны.       Теперь он словно сдулся и потускнел. Совсем как тогда в пещере, когда Лань Ванцзи отчаянно пытался вытащить человека, которого любил и который твердо решил умереть после смерти Цзян Яньли.       — Да, конечно, — теперь он упрямо нависал над Лань Ванцзи, — я придумал, чем я развлеку тебя, Лань Чжань. Я расскажу тебе, какой ты потрясающий.       Лань Ванцзи словно мельничьим жерновом ударили.       Будь на его месте дядя, Вэй Ин уже бы отправился к праотцам. Брат… брат сказал бы, что не стоит пороть горячку и что у каждого человека есть причины поступать тем или иным образом. Лань Ванцзи не был ни тем, ни другим. Лань Ванцзи повторил обречённое:       — Ты пьян. Проспись.       Увы, его великодушия не оценили. Вместо этого Вэй Ин вылакал остатки вина, порозовел и кокетливо захлопал ресницами.       — Да, я пьян, — заговорил он запальчиво и решительно. — Но видишь ли, Лань Чжань, я страшный трус. Мне неоткуда взять смелости, чтобы во всем признаться. Ты и правда потрясающий, гэгэ. Ты невероятный человек, я не встречал никого добрее, благороднее, праведнее и красивее тебя. Я влюбился в тебя по уши, я хочу тебя так, что темнеет в глазах и текут слюнки, я бы облизал тебя всего с головы до ног и отдался на бешеном дикобразе, я бы ходил с тобой хоть на ночную охоту, хоть в разведку, хоть в эту гуеву политику, но все, что мне остаётся сделать — это утопиться, когда все закончится. Или уйти в монахи и завязать себе янский корень на бантик.       — Вэй Ин! Ты что творишь!       Растерявшийся и ничего не понимающий Лань Ванцзи слушал, как ему впервые в жизни признавались в любви. Вэй Ина же вдохновенно несло, и болтал он в четыре раза больше обычного, наклонившись над бадьей и со всей силы сжимая ее края. Лань Ванцзи порадовался, что сидит, иначе бы точно споткнулся на ровном месте.       Он отчаянно хотел и боялся происходящего, которое чем дальше, тем больше напоминало сон. С трудом Лань Ванцзи заставил себя слушать дальше.       — Правду, Лань Чжань, только правду! — тараторил Вэй Ин со все большим азартом. — Потому что ты, Лань Чжань, слишком праведный, слишком хороший человек для такого, как я! Не говоря уж о том, — грустно закончил он, — что благородному мужу положено любить женщин, а не зажимать по углам и кустам нищих чернокнижников и обрезанных рукавов, да еще с настолько плохой репутацией! Нет, после такого только монастырь или омут, — тут Вэй Ин неприлично расхохотался, — хотя, боюсь, меня и оттуда вышибут, как из ада! А может, лучше в тюрьму и на каторгу, — сказал он с внезапным умилением, — ты ведь будешь слать мне тёплые вещи и рисовую кашу… ну, в память о прежней дружбе? Мне много не надо…       Сердце Лань Ванцзи, немало пережившее за последние три дня, металось между пятками и горлом. Он не мог ничего сказать и придумать, в груди все сдавило. Зато мог слушать то, что Вэй Ин говорил, и переживать смесь сладчайшего ужаса и надежды.       Да не могло быть такого, чтобы все его мечты исполнились в один год!       — Давай начистоту: рыжей блохастой обезьяне следовало не вожделеть луну на небосводе, а найти себе кого попроще. Такую же наглую и рыжую обезьяну, но я так не могу! Буду любоваться на тебя из своего болота, и пусть меня сожрут комары и блохи! Я тебе противен, да?       Вэй Ин сжал кулаки и смотрел на него с мрачнейшей горечью:       — Сознайся, в твоих глазах я теперь в сто крат хуже Цзинь Гуанъяо? Ты теперь меня знать не захочешь…       — С чего ты взял?       — У тебя на лице все написано. Ты будто дохлую жабу увидел.       Вот так всегда! В действительности Лань Ванцзи не знал, что делать с такими смелыми и отчаянными словами. Да проще было выйти против целого кладбища голодной нежити, чем слушать бесстыдные речи Вэй Ина.       — Знаешь, гэгэ — продолжил тот с отчаянной решимостью, — я ужасный человек, но я не хочу ловить Цзинь Гуанъяо. Не перебивай! Цзинь Гуанъяо, конечно, подлец, мерзавец и заслуживает смерти, но пока мы гоняемся за ним, у меня есть законный повод быть рядом и не портить твою репутацию. Если бы мне положили хоть чуток коварства, я бы вообще его никогда не ловил, а подстраивал дело так, чтобы он случайно уходил в последний миг, устроив всем головную боль и веселье. И так до бесконечности.       — Ты не умеешь врать.       Потрясающее утверждение для человека, который сидит мокрый и голый в остывшей бадье. Лань Ванцзи давно уже перестал спрашивать у богов, почему все так?       Вэй Ин скривился, будто жабу под нос сунули уже ему.       — Лань Чжань, я самый бездарный лгун на свете. Считай, что я был пьян и полон дурного воодушевления. Не принимай близко к сердцу.       Не в силах слушать этот бред душевнобольного, Лань Ванцзи выскочил из бочки и выпрямился во весь рост. Он был страшно зол.       — На дикобразе, говоришь…       Вэй Ин неприлично уставился Лань Ванцзи ниже пояса и округлил глаза. Прикрыться бы ковшом, но Лань Ванцзи было не до этого.       Вэй Ин покраснел.       — Был неправ. Пожалей дикобраза, гэгэ, у него тяжелая жизнь и плохая карма!       На Лань Ванцзи снизошло спокойствие человека, которого пригласили в чумной цирк. Он знал, что живым не выйдет, а потому перестал переживать.       — Я тебя тринадцать лет ждал.       — Лань Чжань!       — Играл «Распрос» и «Призыв», — горло сдавило, — каждый день.       — Зачем? Я же был мертвый!       В этом месте Сичэнь прикрыл бы лицо рукавом и трагически бы сказал, что молодому господину Вэю достался запас чувств шириной с наперсток.       — Во снах тебя видел. Я тебя искал. Моя спина…       Он не хотел об этом говорить, но тело Лань Ванцзи помнило и холодную ярость наносимых ударов, и бесстрастный голос дяди, и свое бессилие, и боль. Вэй Ин метнулся к нему с выражением ужаса и жгучей ненависти.       — Лань Чжань, твой дя…       Договорить ему Лань Ванцзи не дал, а прижал к себе, стиснул в объятиях, и начал целовать куда придется, чтобы хоть как-то дать выход тому, что поднималось внутри.       Точно в шутку, Вэй Ин попытался отпихнуться:       — Ханьгуан-цзюнь, как вам не стыдно, вы же благородный муж! Я приличный юноша, — Лань Ванцзи с силой провел ладонью от его поясницы до ягодиц, — а не какой попало Сюэ Ян, я не совращаю за….       Лань Ванцзи наконец добрался до его губ, и долго, с наслаждением целовал, чувствуя трепет и отклик чужого тела, вкладывая всего себя в прикосновения. Вэй Ин отвечал с охотой, но неуверенно, будто его никогда прежде не целовали, не касались языком нёба и языка, не прикусывали губы, как кожицу у спелого плода, не сжимали запястья, или же он за давностью лет забыл, как это делается. Ноги его едва держали.       — Лань Чжань, — теперь на Лань Ванцзи висели и смотрели безумным глазами, Вэй Ин едва дышал, а говорил очень тихо, — ты что это делаешь…       Лань Ванцзи понял, что не отпустит его. Не теперь.       А с политикой дядя, брат, неуважаемый Цзян Ваньинь и остальной мир заклинателей пусть разберётся сам. Он вновь привлек Вэй Ина к себе и с запустил руки в растрепанные пряди.       — Ищу блох. У обезьяны.       Упасть на постель, сорвать с Вэй Ин нижние одежды и исподнее показалось вернее всего, даром что тот шутливо бодался и вырывался, а когда Лань Ванцзи в недоумении замирал, возвращал его руки на место, смеялся и говорил, что это игра.       — Больше всего мне нравится, — горячо шептали Лань Ванцзи на ухо и мягко сжимали губами горячую мочку, — когда ты сердит. Ты живой, Лань Чжань…       — Договоришься.       — А я чего добиваюсь? — Вэй Ин, слегка царапая, провел пальцами по его груди и животу, и наконец неуверенно сжал янский корень, отвердевший от его прикосновения еще больше. — Сильнее?       — Да.       И Лань Ванцзи сам сжал в ответ, пытаясь вспомнить, какие движения больше всего нравились ему самому. От такого прикосновения Вэй Ин почему-то смутился, застонал и выгнулся, распалив Лань Ванцзи до края. Смотри, смотри, что бывает, если играть с огнем слишком долго, если ты лежишь в объятиях того, под тем, кто уже перестал ждать и надеяться. А если я сделаю вот так? Еще один стон, громче и слаще прежнего. Лань Ванцзи пошел дальше, понимая: случись что, они оба не смогут сделать вид, что ничего не было, что это пьяная шутка или выходка, не теперь, когда у обоих стояло, как у демонов во время оргии и когда оба жаждали одного.       Это было… ох, это было, как знакомиться с новым музыкальным инструментом. Изучать тело-корпус, смотреть, как и на что отзовутся струны, как чисто и громко прозвучит голос… Лань Ванцзи прикасался с силой, порой даже грубо, чтобы убедиться: живой, здесь, сейчас и с ним. Мое, мой.        Вэй Ин не сдерживался и стонал сладко и безудержно, выгибался и предлагал себя, а Лань Ванцзи не стеснялся брать. Звучал Вэй Ин так хорошо и ясно, что от одного этого можно было умереть на месте. Но Лань Ванцзи не погибал в этом бездонном омуте, а раз за разом всплывал к свету и солнцу, торопясь глотнуть воздуха и сказать о своей любви, о желании и тоске всем телом. Что же, действовать у него всегда получалось лучше, чем говорить.       Вэй Ин подставлял шею под поцелуи, вскрикивал от укусов, выгибался под ним, и, забывшись, царапал спину. Он с легкостью откликался на каждое движение и торопливо спешил отдариться в ответ. Можно было потеряться в том, как он отдавался, хотя они оба могли взять неуклюжесть третьим именем, вдобавок мокрые волосы Лань Ванцзи всюду лезли и мешались…       А еще Вэй Ину нравились безудержность и грубость, и Лань Ванцзи не знал, что с этим делать.       — Ханьгуан-цзюнь настолько нетерпелив? — Вэй Ин стукнул его по руке, а потом прильнул к нему всем телом, смеясь и дразня:       — Сделай так еще, гэгэ, я не фарфо…       Лань Ванцзи заткнул ему рот поцелуем. Он не любил боли, не хотел о ней вспоминать. Зато хотел трогать и получить все, о чем мечтал столько лет, чего на самом деле желал и был лишен. Сначала после смерти матери, а потом и добровольно. Он не выносил чужих прикосновений.       Вэй Ин не был чужим. Давно не был, а потому Лань Ванцзи делал то, что он просил, не забывая, впрочем и о себе.       В голове Лань Ванцзи шумели ветра и поднимались до небес моря, кровь стучала в ушах и висках, мир за пределами комнаты перестал существовать. И так хорошо, так правильно, когда тот, кого ты любишь больше всего на свете, бьется в твоих объятиях, хватается за тебя, как за спасение, падает в пропасть и летит вместе с тобой.       И уж точно это было лучше, чем справляться одному.       Кожу на животе и бедрах стягивало теплым и липким. Лань Ванцзи потянулся за влажным полотенцем, а после со смесью раскаяния и гордости смотрел на посиневшие запястья Вэй Ина. Тот довольно щурился и только что не показывал ему язык.       — И почему я не сделал это с тобой в пятнадцать, Лань Чжань? Например, в библиотеке? Столько времени потратили впустую. Ужасно, ужасно обидно. Ты такой…       — Какой?       Уши Лань Ванцзи вновь горели.       Вэй Ин вновь полез целоваться, шепча на ухо, как со вторым молодым господином Ланем жарко, какой он властный и с каким удовольствием Вэй Ин осквернил бы с ним вдвоем библиотеку Гусу.       — Я был бы очень послушным, гэгэ. Тебе бы понравилось, если бы я сел тебе на колени?       Янское орудие Лань Ванцзи вновь воспряло, всем своим видом говоря, что одного раза ему мало. Лань Ванцзи не знал, куда себя деть. Только что ему озвучили любимую весеннюю грезу номер два.       — Непристойности запрещены. Шуметь в библиотеке…       — Тоже запрещено. Но разве тебе никогда не хотелось нарушить правила и разложить меня на столе? Ну или хотя бы зажать меня в уголке? Ты так яростен и силен, я бы вовсе не был про…       Исключительно из мести и остатков принципиальности Лань Ванцзи надел Вэй Ину подушку на голову.       — Принуждение запрещено.       Вэй Ин отплевался от вылезших из подушки перьев.       — А после девяти часов вечера? Или представь, — Лань Ванцзи боднули в грудь, и теперь он оказался лежащим на спине и ничего не понимал, — страшный и ужасный старейшина Илина украл тебя, затащил на гору…       — К тысяче девственниц…       — Какие девственницы, — Вэй Ин довольно лыбился и нависал над ним, — когда есть ты. Так вот, старейшина Илина украл тебя прямо из-под дядиного носа и обесчестил тебя. Да что там, гнусно надругался!       Лань Ванцзи чувствовал, что входит во вкус таких вот бесстыдных разговоров.       — Насколько гнусно?       — Все зависит от того, как бы ты сопротивлялся, Лань Чжань. Уверен, ты бы мне не дался и защищал свою непорочность до конца… а потом бы просил меня не останавливаться…       Боги и будды, вот какую похабщину читал этот человек, что у него такие представления о близости?! Лань Ванцзи стукнул его по плечу, но Вэй Ин лишь хрюкнул, свалился на него и, осыпая шею и грудь легкими поцелуями, пополз вниз. Лань Ванцзи напрягся и отстранил его от себя.       — Нет.       — Что сразу нет, — Вэй Ин обнял его и доверчиво зашептал на ухо, — или, представь, после состязания стрелков. Я сорвал твою ленту, Лань Чжань. Представь, что я хотел извиниться.       — А ты хотел?       — Теперь хочу. Очень.       Еще не понимая, куда Вэй Ин клонит, Лань Ванцзи уступил ему.       — Извиняйся.       Видно, они по-разному понимали извинения, потому что Вэй Ин продолжил то, с чего начал. Легчайшие поцелуи в точку меж бровей, в веки, в кончик носа, в губы, в плечо, по груди и ниже. Лань Ванцзи попытался отстранить Вэй Ина. Он об этом читал и… это уж было слишком. Он бы никогда не поставил Вэй Ина на одну доску с распутниками и мальчиками для утех.       Но того, казалось, ничто не смущало.       Вэй Ин перецеловал его пальцы.       — Я же хочу, ты помнишь. Если уж я сорвал твою ленту, то почему бы мне тебя не испортить? Сыграть на флейте проще, чем вязать узлы обратно…       — Помолчи.       — С большой охотой.       Вэй Ин коснулся дыханием его плоти, а после на пробу дотронулся губами и языком. Мягкие влажные движения и распаляли, и заводили. Вэй Ин забирал неглубоко, пытаясь привыкнуть к размерам, но даже в таком положении ухитрялся нести околесицу:       — Лань Чжань, а Лань Чжань, так вот что означает твой титул: светоносный благородный муж, наделенный многими достоинствами. Я-то думал, речь идет о добродетелях… Но у тебя такое лицо, будто твои добродетели сейчас встанут и пойдут искать мою тьму!       — Не пойдут. Без меня.       Лань Ванцзи о таком читал, что ему еще оставалось делать в заточении. Но знать о любовных утехах с чужих слов — все равно что представлять слона по картинке, а потом увидеть воочию и потрогать. Вэй Ин очень старался, доставляя ему удовольствие: легкие быстрые поцелуи сменялись долгими и неторопливыми, а во рту у него было так ошеломляюще хорошо и тесно…       Лань Ванцзи искусал губы, силясь сдержать рвущийся из горла хрип, хватал и комкал простыни, одновременно и наслаждаясь, и сгорая от смущения.       С каждым движением Вэй Ин становился смелее и бесстыднее, и помогал себе рукой, и вытворял языком вещи невыносимые и неописуемые, пытаясь скрыть неловкость за непристойными шутками и поцелуями, иногда забываясь и царапая зубами — от этого становилось и слаще, и больнее, а Лань Ванцзи... На Лань Ванцзи нахлынуло ужасающее чувство собственной открытости и беззащитности. Вся его взлелеянная власть над собой полетела к гуям. Пот заливал глаза, он тяжело дышал и чувствовал, что разрядка близка, но вместо того, чтобы отстранить Вэй Ина, лишь сильнее прижал его голову к паху, а после гладил по волосам и стучал по спине, помогая прокашляться и утереть выступившие от напряжения слезы.       И почему ни в одном весеннем трактате не предупреждают о таких вещах?       Вэй Ин вытер припухшие губы. Выглядел он и смущенным, и довольным, но говорил по-прежнему с веселым бесстыдством и ласкался, как весенний кот. Между его бедер вновь было мокро от семени. Неужели можно кончить лишь от того, что доставлял кому-то удовольствие? Лань Ванцзи помог ему вытереться и признался себе, что такая забота и ласка дразнила едва ли не сильнее. Особенно когда Вэй Ин притянул его за шею и прошептал в ухо:       — А ты тихоня, Лань Чжань.       — Зато ты стараешься за двоих.       — Так тебе не понравилось?       Юный Лань Ванцзи предпочел бы закопаться в одеяло и не вылезать оттуда лет сто. Особенно учитывая, что Вэй Ин с глубокомысленным видом принялся щекотать его за пятки, а потом выдал обиженное:       — Лань Чжань, ты что, совсем не боишься?       — А должен?       Только и спросил поражённый Лань Ванцзи, прежде чем утащить возмущенного Вэй Ина под одеяло.       — Девять часов.       — И все?       Не сказать, чтобы Лань Ванцзи не хотел большего, совсем наоборот, но… он слишком устал и не хотел торопить события. Из книг и подслушанных разговоров он знал, что большинство тех, кто идет по пути обрезанного рукава, довольствуется лаской рук и ртов: слишком уж сложна осада задних врат — если допустить небрежность, дело заканчивается либо разочарованием, либо обращением к целителю. Ради сомнительного удовольствия терять то, что есть? Ну уж нет. Лань Ванцзи не хотел навредить Вэй Ину.       — Спи.       — Ты ужасный человек, Лань Чжань. Надеюсь, ты утром не побежишь топиться?       Не удержавшись, напоследок Лань Ванцзи пихнул Вэй Ина под ребра.       — Не дождешься.       И обнял его, не желая отпускать больше никогда.       А что до стыда… Лань Ванцзи переживал слишком сильное удовлетворение, чтобы беспокоиться из-за чужой узколобости и ненависти, он и свои-то изжил с большим трудом. Сейчас он обнимал Вэй Ина и прежде чем уснуть, в красках представил себе лицо дяди, когда объявит ему, кто отныне его спутник на пути дао.       Утром Лань Ванцзи с трудом прочесал спутанные волосы и почти не удивился, когда в их комнату робко поскреблись.       — Что случилось?       Он вышел наружу, плотно закрыв за собой дверь. Хозяйка посмотрела на него виновато.       — Я бы не посмела побеспокоить вас, бессмертный господин, но тут такое дело… Там, на площади у храма, и в самом храме кто-то орал всю ночь, кого-то били и вязали — кажется, это были ваши. Поглядите, что там, а то ведь нам потом содержать толпу дознавателей и следователей и кормить их…       — Посмотрю. Куда идти?       Хозяйка объяснила. Лань Ванцзи подоспел к разбору потрохов и с удивлением узнал у брата подробности прошедшей ночи. Призрачный Генерал потерял терпение и как следует побил Цзян Ваньиня за все хорошее. То есть за любимую сестру, которая спасала неблагодарного человека, и за молодого господина Вэя, ввязавшегося в выплату чужих долгов благодарности и совести. Дядя довёл себя до сердечного приступа, что, в общем, было ожидаемо.       Заклинатели в храме Гуаньинь с помощью раздраконенного Не Хуайсана чуть не поубивали друг друга, наговорив сто сорок бочек взаимных гадостей, вернувшийся в полном уме Не Минцзюэ разнес убранство, а Цзинь Гуанъяо каким-то невероятным чудом сбежал, не пообещав при этом писать и вернуться.       Брат стоял с таким видом, будто ему сначала отдавили, а потом и подожгли любимый хвост.       — Мы его поймаем, — пообещал Лань Ванцзи. — И приведем на суд.       — Обязательно, — сказал печальный и злой брат. — Живым, Ванцзи. Это… это важно.       — Тебе так дорог этот…       Хлыщ? Убийца? Мерзавец? У Сичэня покраснели скулы. Это значило одно: брат в крайнем бешенстве и его хорошее отношение кончилось. Лебин ждут душераздирающие три года, прежде чем хозяина хоть немного отпустит.       Лань Ванцзи это знал. Их с Сичэнем по-разному укусила одна и та же змея. Там, где Лань Ванцзи стоял с мрачнейшим видом, Сичэнь нежно улыбался. И еще нежнее. Вот как сейчас.       — Нет. Я сам его убью. Ванцзи, шею прикрой, неудобно же…       Разгребавшие завалы рабочие от Цзэу-цзюня шарахались. Коты, сороки и осиротевшие храмовые мыши — тоже.       Лань Ванцзи отправился в гостиницу, твердо зная, что не намерен слишком долго играть в кошки-мышки.