Горе-октябрь

Когда вербовали в армию, Мальчишку не брали в расчёт. Под шляпой с вихром каштановым, С ягташем через плечо Стоял под воротами, маялся, И чёрный костлявый щенок Скулил и пугливо скалился, Щемясь у разодранных ног. С ума он сошёл, наверное: Таких убирают первыми, Таких выгоняют первыми, Пока не наделают бед! Но мальчик весьма неожиданно Себя хорошо показал: Он каждую норку мышиную Уверенно, быстро искал, Добычу сбивал на мгновение, В любимцах солдат он ходил! И близостью-благословением Его одарил командир... Отзывчивым был и верным он, Таких выбирают первыми, Такие влюбляют первыми, И в этом им равных нет. За долгие годы служения Юнец возмужал и подрос. Пропало чужое презрение, У ног - сильный преданный пёс. Взаимно, сурово и искренне Любил паренька командир. Но только в походе воинственном Тот пал со стрелой из груди... Без возгласа рваного-нервного Такие всегда будут первыми, Они умирают первыми, Шепнув: "Не тоскуй. Уходи". И бочками пива дешёвого Глушил командир эту боль, А верность тирану жестокому Ему заменила любовь. Но в каждый момент бреда пьяного Знакомый он чувствует шаг. И лик, словно кожей обтянутый, Мелькает в казармы дверях. Рубиновый взор - сердце серое. Они убивают первыми, В клочки раздирают первыми, Пощады от них не жди! Объят алкогольным сопором, Военного кривится рот: "Вернувшись неведомым образом, Охотник с собой позовёт" Боится любовник некстати, и Охотнику хочется выть, И крепким и сильным объятием, Как раньше, его одарить! Из омута горя безмерного Они воскресают первыми, Они возвращаются верными, Нежнее, чем в прошлый раз... ... Никто не посмеет кривиться! Ведь дверь на щеколде скрипит, Оставленный пёс на привязи В окно возмущённо скулит. Объятия, страха лишённые, Сушёной травы аромат, И ноги, бесстыже скрещённые, Из стога наружу торчат. Поддавшись греху непомерному, Они не бросают первыми, Ласкаются голыми нервами, И шепчут: "всё это - для нас!"