Фрументум, бард!

They think I'm crazy But they don't know the feeling. They're all around me, Circling like vultures They wanna break me And wash away my colors. "My demons", Starset

Слуги шепчутся по углам дворца, что канцлеру ферелденской короны не занимать высокомерия – получил, мол, печать, и сразу позабыл про родичей. Глупцы! Им не объяснить, что каждый золотой из собранного налога обернется через торговые связи, из ничего взращенные Сураной, десятью, и что половина из них окажется в руках хагрена, станет крышей новой школы или зарплатой лекарям. Да и что глупцам дано знать о высокомерии? В настоящем Высокомерии девять футов роста. Может даже десять – Сурана все забывает перед сном позаимствовать у дворцовых работяг веревку с разметкой узелков. У Высокомерия острые рога, усеянный смертоносными шипами панцирь, внимательный взгляд блестящих подобно гематиту глаз: Высокомерие всё видит, всё слышит, обо всём знает, и почти всё в человеческом мире кажется ему забавным. – Никак не уймешься? Всё строишь свою империю, маленький эльф? – во сне он ехидно скалится, показывая три ряда игольчатых крепких зубов в вечно голодной пасти. – Ай-ай, опять за посох хватаешься, что за манеры. Разве мне есть дело, как ты тратишь отмеренное время? Строй, посмотрим, что выйдет; ты уж только не разочаруй меня, обидно будет столько лет ждать расплаты по счетам и узнать в конце, что ты не стоишь своих амбиций! Высокомерие любит смеяться. Суране в этом смехе слышится треск молний и грохот ферелденских гроз, раскалывающих ночное небо, будто бы оно – не пропасть из туч и пустоты, но купол из многослойного черно-фиолетового агата. По ночам хорошо работается – не мешает шёпот слуг, не отвлекает топот гвардейцев и смех Алистера, опять сманившего марчанских послов играть в «Алмазный ромб». Король красиво улыбается, браво командует стражей и виртуозно отвлекает на себя аристократов, забывающих о старых склоках и наперегонки спешащих сосватать Его Величеству дочь или сестру в качестве королевы; для всего остального у Алистера есть Сурана. А у канцлера есть заваленный докладами стол, амбициозный план переподчинить Кинлох короне и несколько часов до рассвета. И ещё, конечно, зреющая от усталости мигрень. И смех Высокомерия – куда от него теперь денешься. Сурана долго трёт виски, разглядывая смятые короткой дрёмой бумаги, потом вздыхает и поднимается из-за стола. Обходит кабинет, зажигая потухшие свечи, распахивает дребезжащее окно и хватается за косяк, жадно вдыхая прохладу грозы – ночь над Денеримом фиолетово-белоснежная от вспышек молний, и гром гонит с улиц дневной зной вместе с редкими для такого часа прохожими. Хорошо. И даже почти спокойно, несмотря на свистопляску молний в небе и множащийся в ушах смех демона. Сурана разглядывает крыши и клубящиеся над храмом тучи и думает про свой сон. Про необходимость построить больше кораблей, чтобы охранять торговцев из Герцинии, и про то, что ветер сегодня крепкий – огоньки свечей пляшут неспокойно, тени по углам комнаты приобретают острые углы и рогатые очертания. Думает про скорый ежегодный визит к королю Белену и почти истаявшую заначку лириума, ради которой придется спускаться в Пыльный город и торговаться с Хартией. Про новости из Киркволла и разговор с демоном, который хохотом своим сминает картонные декорации Тени и напоминает, что до того, как встретился с Сураной, не носил никакого имени. – Ты всего лишь маленький эльф, но влияешь на меня не меньше, чем я на тебя. Ты назвал меня Высокомерием и захотел проглотить больше, чем может такой, как ты, и мне теперь интересно, что из этого случится. В конце концов, если дело провалится, я просто заберу тебя до срока, а если всё получится– то я получу не только твоё тело, но и твою империю, – демон смеётся, облизывая зубы шершавым раздвоенным языком. – Может даже дам тебе посмотреть, что я с ней сотворю… По ночам хорошо работается – если не засыпать случайно над бумагами; Сурана хорошо знает это, но не считает головную боль непомерной платой. Он смотрит на улицы и думает, пока свежий порыв ветра не хлещет в лицо ливневой сыростью, а потом захлопывает окно и возвращается к делам короны. «Убей его. Убей его. Убей…» В Скайхолде отвратительно спится. Который день подряд Сурана продирает глаза до зари, морщится, опуская с кровати ноги – холод каменного пола чувствуется даже сквозь слой шкур, – и бредёт к умывальнику, за собой волоча тяжелую тень, цепляющуюся за плечи когтями, словно оживший плащ. Шепот демона тихий и чуть насмешливый, мелодия Зова громче – но не так сильна, как десять лет назад. В отражении в бадье взгляд Сураны отливает фиолетовым; с каждым днем всё ярче – подмечает он рассеянно, набирает в чашу ладоней ледяной воды, плещет в лицо, вздрагивая, когда капли обжигают кончики ушей и стекают за шиворот. Зов стихает до грани слышимого, остаётся на краю сознания тонким серебристым писком – вполне можно свыкнуться, – но сразу набирает силу голос демона. Сурана жмурится и макает голову целиком. Выныривает, отфыркиваясь. Отряхивается – капли разлетаются веером, мокрые пряди неприятно липнут к шее и щекам, лезут в рот. Он отплевывается, хватается за края бадьи, тяжело наваливаясь на руки – холод судорогой сводит плечи, лопатки шевелятся, натягивая ткань рубашки, зябкая дрожь щекочет ребра, но теперь, по крайней мере, он уверен, что не спит. Гладь воды успокаивается, показывает отражение – тощее, с кругами теней под глазами лицо эльфа и его верную тень. – Убей его, – вполне серьёзно говорит Высокомерие. – Убей Тревельяна. Сурана пуще прежнего трясет головой – упавшие капли едва касаются отражения, – до побелевших мертвецки костяшек стискивает жестяную кромку. – Нельзя, – цедит он в зубы. – Никто кроме не умеет закрывать разрывы, у нас всех попросту нет выбора. – Тогда позволь это сделать мне, – шепчет демон вкрадчиво. Тень в отражении ласково обнимает со спины, растекается по плечам – сначала бесформенной черной массой, потом сквозь неё проступают щитки брони и шипы. – Отпусти меня. Дай мне свободы, дай мне силы, дай мне власти когтями продырявить его слабое глупое тело. Позволь напиться его крови и вкусить его гордыни… о да, его гордыня велика; быть может так же велика, как твоя, и такая же вкусная. Она придаст сил мне и твоей магии, так позволь… – Заткнись, – шипит Сурана. – Твой срок командовать ещё не пришел. Он разбивает ребром ладони отражение; тень испуганно тает, отпрянув к краям, рябь светится фиолетовым, как отсветы молнии – но душная, кандальная тяжесть с плеч никуда не исчезает, давит также крепко, заставляя эльфа униженно согнуть хребет, и шёпот льётся теперь не из головы, но отовсюду, подобно облекающей упавшее в неё тело воде. – Тогда смотри, как он тебя обыграет, – хрипит насмешливо демон, заползая в нутро. – Смотри, как разрушится твоя империя, и ты ничего не сможешь с этим сделать, маленький глупый эльф. Я вижу в тебе надежду и упрямство, о да; даже удивительно много надежды для такого отчаянного дельца, как ты… Но помогут ли они тебе? Сквозь кожу рвутся шипы. Сурана чувствует боль распоротых ран, жжение застарелых шрамов на руках, ледяной, искристый холод свечения, льющегося сквозь стиснутые зубы и брызжущего из-под зажмуренных крепко век. Метаморфоза ломает тело, перекраивая на вкус демона – и шёпот его разрастается, грохоча в ушах громовым небесным рёвом. – Как ты хочешь потерять свою империю? Проиграть Гаспару в войне? Отдать Тревельяну Кинлох, когда он вернёт прежние Круги? Задохнуться в удавке новой Жрицы, которую он выберет?.. На месте старых шрамов теперь только залитые светом рваные раны – или, может, это не раны, а прорехи в панцире, схлопнувшемся вокруг, будто латы «поющей девы» короля Бедвира. Сурана только думает со смешком, что если бы знал, чем все обернется в будущем – должностью посла Ферелдена при Инквизиторе и Тревельяном, фанатично выживающим из своего ордена магов, эльфов и еретиков, – не так старательно кромсал бы себя во времена Мора. По крайней мере, запястья бы не трогал. На них даже демон обращает слишком много внимания, покрывая особо плотной коркой шипов. – Хочешь, чтобы он не стерпел и тебя лично казнил, глупый остроухий? – истошно, почти истерично ревёт Высокомерие, и сила его злости тянет позвоночник, вынуждая запрокинуть голову. – Дай мне воли! Выпусти меня, выпусти, дай его крови, дай спасти нас, пока не стало поздно, дай… Сурана чувствует, как трескается череп там, где на лбу лучатся светом агатовые, полные злобы глаза, чувствует превращённый в несгибаемую сталь хребет и из последних сил – он же сказал, что срок ещё не пришел, – опрокидывает бадью так, что чёрная тень выплёскивается на пол и растекается безобразной лужей. …который день подряд Сурана просыпается до зари и долго смотрит в потолок. «Беги от него. Беги прочь. Беги!» – Беги! – шипит Высокомерие сквозь треск пламени и вой раненых. И Сурана бежит – только не прочь от Тревельяна, а за ним, сквозь бой, крики, гарь, строй демонов и ряды Стражей, обезумевших настолько, кто никто не узнаёт ферелденского экс-командора. Теперь слишком поздно отступать. От Инквизитора зависит весь Тедас; вдали от него безопасность и неизбежное поражение в Игре, вблизи – постоянный риск в обмен на небольшой шанс постоять за свою империю. За десять лет труда и жертв, вложенных в Ферелден и Круги. За свои амбиции, в общем-то, тоже. И Тревельян всё понимает, поэтому тащит Героя Ферелдена и Защитницу с собой сначала сквозь бой, потом на злополучный мост, а после и в Тень. Никто не замечает, как меж валунов мелькает крохотный комок, стрелой вскарабкивается по штанине и прячется в кармане мажьей куртки. Никто, пожалуй, кроме Хоук – но она ведёт едва заметно бровью, поправляя такие же глухие рукава, хватается, поплевав на ладони, за посох, и после никому нет дела до расспросов, ответов и разборок, потому что в царстве Кошмара есть только бой. Отряд прорубается сквозь лабиринт жёстко и решительно. Инквизитор подгоняет своих, злым взглядом сверлит чернеющий на горизонте город и скрипит зубами каждый раз, как поворот тропы сталкивает их с духом Джустинии. Осторожности Тревельяну не занимать – он говорит тихо, на расстоянии от остальных, – но Сурана наблюдает внимательно, запоминает каждый жест и долетевший до него обрывок разговора, лелея планы разоблачения. Запах скорой победы пьянит. В открывающейся правде Сурана видит шанс свергнуть Инквизитора с его утыканного мечами трона и не может не ухмыляться. Недовольная Хоук, его рукой втянутая в эту заварушку, кривит уголком губ – что, герой, очередной гениальный план? – но тоже улыбается тайком, в мечтах возвращаясь к своей долийской магичке куда подальше от Церкви. И кажется, что всё закончится сегодня; но арахны ранят Блэкволла, а потом и Страуда, у Вивьен заканчивается запас лириумного зелья и резерв, Инквизитор шагает на одном упрямстве, вымотанный целой ночью боев, и к встрече с Гранью Кошмара оказываются готовы только маги. Хоук первая тянется к ножу на поясе. Сурана ненавидит её за это, ненавидит колючий взгляд Тревельяна и презрительную ухмылку Первой чародейки – и всё же соглашается, перебрасывая посох в левую ладонь. Потому что если они не рискнут, то погибнут без вариантов; хотя, быть может, лучше сдохнуть от жвал демона, чем позволить Инквизитору отрубить себе голову на потеху скайхолдским зевакам. Это не самый кровавый бой в жизни Сураны. Не самый долгий. Даже не самый изматывающий (хотя рукав промок от крови насквозь, а в горле скребётся пустынная жажда), но точно самый трудный, потому что спасение – связанный контрактом демон, слишком привыкший к своему маленькому эльфу, чтобы дать ему погибнуть так глупо – должен оставаться в стороне. Верить в людскую благодарность – глупая затея; Сурана и не верит, только просчитывает, как будет отбрехиваться от церковного суда и хватит ли доказательств обвинить в ответ лже-Вестника в том, что он столько месяцев дурил всем головы своей избранностью. Сурана думает, всё ещё обойдется. Думает, что даже Хоук сможет вытащить – в конце концов, она здорово помогла ему копать под Инквизитора, – если правильно разыграет карты сразу, как они выберутся из Тени, но… Но сразу после боя Инквизитор видит тень Кошмара, спешащего на схватку, и всё решает не холодный расчёт, но несколько шагов до разрыва. – Сдохните, мажьи отродья , – сквозь зубы сплёвывает Тревельян и закрывает за собой разрыв. Зелень вспыхивает ослепительно; Сурана прячет лицо в сгиб локтя, а когда удаётся проморгаться – становится слишком поздно, чтобы бежать. Кошмар уже здесь, кошмарно к ним близко, и они оба – кошмарно близки к мучительной смерти от его ядовитых щелкающих жвал. И Сурана только выдыхает, решительно отбрасывая посох и хватаясь за нож, когда мышь из его кармана с писком спрыгивает вниз, отбегает назад и вырастает в огромную тень. – Сурана, ну ты… – лицо Хоук искажает кривая от страха усмешка. – Карманный демон? Ты серьезно, карманный, мать его, демон!? Как это понимать вообще!? – Вероятно, как наш последний шанс выжить, – дёргает уголком губ Сурана, занося нож. И миг спустя из ран хлещет жгучий искристый свет, а кожу покрывает шипастый панцирь – надежный, как сталь, и как дыхание погребального костра неизбежный.