Фрументум, бард!

Выпей, может выйдет толк, Обретешь свой добро, Был волчонок - станет волк, Ветер, кровь и серебро. "Оборотень", Мельница

– Я не беру учеников, Инквизитор. Морриган улыбается так ласково, что в ласке этой сквозит оскорбительная снисходительность. Катастрос пока сдерживается, хотя смотрит хмуро и поджимает губы в тонкую линию – не такого ответа он ждал. Когда Инквизитор стискивает челюсти, играя желваками, на левой щеке бугрится струп свежего шрама – Морриган не помнит, чтобы видела его на балу, как не помнит, чтобы в Халамширале он был столь же прямолинеен. Наверное, стены ставшего родным Скайхолда придают ему наглости; Морриган продолжает улыбаться, потому что она любит наглых, но прежде ей интересно – как быстро лопнет спокойствие долийца, у которого на лице написано, что к терпению он не приспособлен. – И к тому же, Инквизитор, с чего вы вообще взяли, что я владею этим искусством? Магия оборотней утеряна в веках… А, поняла, – Морриган насмешливо ведет бровью, – наслушались баек Соловья? Но вам, должно быть, известно, что прежде, чем стать вашим канцлером, дорогая Лелиана была бардом и певичкой. Стоит ли… – Я знаю от Махариэля, – рубит Лавеллан, дёрнув щекой. Не терпит, когда нелюбезно говорят о его Советниках и отряде, это Морриган поняла ещё на балу; понимает и сейчас, но стирает с лица улыбку и отвечает в тон резко: – Махариэль мертв. Они останавливаются посреди садовой тропинки. Зябкое весеннее утро пахнет сырой землей и расцветающей благодатью, на ветвях звенят капли пролитого ночью дождя – нежно и так тихо, что услышать этот перезвон можно только в тяжелой, глухой тишине. Только в такой получится бросить взгляд на собеседника и увидеть, как в первый раз. Морриган смотрит внимательным хищным прищуром, подмечает каждую деталь: у Инквизитора есть ещё шрамы, и валласлин пусть значит собой мирное пламя Силейз, под солнцем отливает кроваво-красным. Он трясет головой – то ли извиняясь молча, то ли от гнева, – и отсыревшие пряди хлещут по влажной ткани на плечах, потому что если Морриган отводит со своего пути ветви так осторожно, что не срывается ни капли, он буквально рвётся напролом. И ещё у Катастроса такой же вдумчивый, золотистый прищур, которым он изучает Морриган в ответ, и ей кажется – меж ними не звеняще-прозрачный воздух и искры напряжения, но зеркало. – Вы обещали свою помощь Инквизиции, – мягким, примирительным тоном напоминает Инквизитор, уходя от разговора, к которому они оба пока не готовы; пожалуй, Морриган готова поблагодарить за проявленный такт, когда хватается за предложенную возможность. – В моих уроках вам будет мало помощи, – жмёт ведьма плечами, и теперь её шаг задает ритм их прогулке. – К звериной сути привыкают годами; обратись вы даже самой кровожадной тварью, в бою первые месяцы будете не опаснее щенка… – Я дерусь по-другому. Катастрос ухмыляется несколько самодовольно, и рука сама тянется к рукояти духовного клинка. Морриган посмеялась бы – ей искренне интересно, расстается ли Инквизитор с оружием хотя бы в постели, – но тот в порыве воодушевления заводит разговор об искусстве Dirth'ena enansal, и ведьма сразу скучнеет. По крайней мере, ему хватает ума не хвастаться своими талантами кроме как на словах… Или надоумил кто? Нынче при Инквизиторе слишком много старых знакомых – чего стоят одни Лелиана и Логэйн, – не разберёшь. – Можете не утруждать себя, – отмахивается равнодушно Морриган. – Но вряд ли меня впечатлят фокусы, которым вас обучила командор Элен. То, что сохранили маги в Кругах – не более чем… – Чем варварское надругательство над сутью истинного знания, – слово в слово, словно умеет читать мысли, заканчивает Инквизитор и порывается остановиться. Морриган удивленно оборачивается на него; вновь топтаться на месте не хочется, но она снисходит до того, чтобы замедлить шаг. – Вот как? – улыбка цветет по-прежнему, иронией и смехом. – Впрочем, я не сильно удивлена, редко кто из Хранителей не прививает своему ученику презрение к шемленской магии. Надо думать, сейчас вы будете убеждать меня, что у вас-то все не так? Катастрос скрипит зубами и ведет напряженным, расправленным гордо плечом. А потом – Морриган не может не признать, что ему все же удалось её удивить, – медленно, но не так, будто бы через силу, а словно раздумывает над своими словами, мотает головой. – Нет, не буду. Кланы потеряли не меньше, а может даже и больше, чем шемлен. Горько, что маги в Кругах сохранили больше от искусства Dirth'ena enansal, чем мы… Хотя, вы напрасно отмахиваетесь от меня столько категорично, – на миг на его губах мелькает добродушная усмешка и тут же гаснет. – Мой знакомый из Ралаферин смог восстановить кое-что из древних фресок; кое-что я отыскал в записях Америдана; кое-что подсказал дух, о котором вы так старательно пытаетесь не спрашивать… Нет, не смотрите так на меня, леди Морриган, я не буду вас шантажировать этим знанием. Я обещал в Халамширале, что расскажу всё – значит, расскажу, вне зависимости от того, согласитесь ли вы учить меня. Но я все же… Прошу вас подумать над ответом ещё раз. Древняя магия и знания должны быть сохранены, и если я не сделал так же много для этого, как вы – дайте мне времени столько же, сколько у вас было, и увидите, что свои слова я держу. Я прошу вас… Не как Инквизитор и даже не как Первый своего клана, если хотите; как обычный маг. Научите меня не ради боя, но потому что знание не должно быть утеряно вновь. Сегодня хорошее утро – в воздухе разлита эдельвейсовая сладость и благодушие, которые могут вскружить голову даже Морриган. Она не перебивает, выслушивает горячую отповедь юнца, едва заметно кивая в тех местах, где ей особенно нравятся формулировки, и думает, что Инквизитор в Скайхолде совсем не походит на себя в Халамширале. Тот Катастрос, что расточал улыбки на балу, и тот, что смотрит сейчас сосредоточенно и строго в ожидании её милости – или отказа, – словно бы два разных эльфа. Морриган не дожила бы до своих лет, если бы не научилась разбираться в людях… и долийцах, конечно. Особенно в долийцах, и она почему-то уверена, что тот эльф, с которым она разговаривает сейчас, много более настоящий. В молчании они проходят одну тропинку за другой. С каждой минутой тишины Катастрос всё ровнее расправляет спину, будто за ней висит боевой лезвийный посох, но не пытается сказать больше, чем было сказано в порыве признания; и его гордое молчание Морриган нравится не меньше, пожалуй, чем его наглость. У развилки возле беседки, где её поджидает Киран в компании учебников и мабари, Инквизитор останавливается первым – ему надо возвращаться в замок. Морриган будто не замечает этого, делает пару шагов, ожидая проклятья или раздраженного шипения в спину, но слышит один перезвон хрустальной росы; и только когда Катастрос, кажется, ничего уже не ждёт, она оборачивается: – В таком случае, милорд, приходите завтра в сад на рассвете. И не опаздывайте; я очень строгая наставница и могу обещать только то, – она улыбается хищно, показывая зубы, – что вам не понравится. У Морриган никогда не было учеников, кроме сына, но о своем единственно выбранном она не жалеет ни разу. Катастрос нетерпелив, порывист и иногда совершенно невыносим, когда перебивает её объяснения и торопится поскорее попробовать себя в деле; но схватывает на лету, никогда не жалуется на усталость и после первой неудачной попытки стискивает зубы и пробует столько раз, сколько придется, пока не окажется доволен результатом. В чём-то Инквизитор напоминает Морриган её саму – и там, где Флемет раздраженно требовала безукоризненного послушания и дисциплины перед страхом ошибки, Морриган только поощряет ученика. Ей нравится, как у него светлеет взгляд и подрагивает в нетерпении пересеченная шрамом губа, когда он чует запах новой тайны. Нравится, как он, возвращаясь в Скайхолд после вылазки в Диртаварен, ничего не спрашивая и ничего не прося взамен, кладёт перед ней свитки из эльфийских руин. Нравится, что он приглашает её в ставку командования несмотря на все возражения Каллена и Кассандры, когда речь идет о малефикаруме Стражей, и не пытается сделать вид, будто слышит, а действительно слушает, на ходу перекраивая план. И больше всего нравится, как он каждым жестом даёт понять, что поступает так из искреннего уважения к ней и никогда не позволит ни манипулировать, ни пользоваться оказанным доверием. Морриган знает твёрдо, что передала знание достойному. – Половину проблем Инквизиции можно было бы решить, если бы я превратился в дракона, – смеётся Катастрос перед своей первой попыткой; Морриган только косится насмешливо и подталкивает – мол, не время зубоскалить. Наверное, не хочет признавать, что Инквизиторе действительно есть что-то от дракона – золотистый прищур, непомерная гордость, пламя души, ярость, с которой он бросается на тренировках на Быка или Искательницу. Впрочем, даже так для пробы столь дерзких чар нужны десятилетия обучения, а у Инквизитора, как всегда, нет времени. Он выбирает первую форму с холодным расчётом и надеждой однажды всё же использовать её в бою. По просьбе Морриган инквизиторский брат, опытный охотник, ставит западню и приносит в Скайхолд волчью тушу без единой царапины; она слышала, долийцы не уважают нечестную смерть от сонного яда, но охотник с каким-то невыразимым трепетом кладёт тело у её ног, словно подношение, коротко кланяется, кивает брату и исчезает. Под её руководством Катастрос голыми пальцами, привыкая к форме, перебирает каждую шерстинку, каждую мышцу, каждую кость; он медитирует в саду и во сне, учится строить многоступенчатое заклинание, запоминает сложную цепочку мыслеобразов, которые сохранят его разум даже в зверином теле, и вот, наконец, этот день настаёт. Перед Морриган встряхивается, пружиня на мягких лапах, светло-серый волк. Его шкура испещрена шрамами, а глаза отливают драконьим золотом, но зверь пробует делать первые шаги, шлёпается на хвост и под её необидный хохот, сориентировавшись вдруг в конечностях, превращается из взрослого хищника в восторженного щенка: носится кругами по саду, сбивая лапами сухие макушки эмбриума, заливисто лает и даже, обнаглев – или благодаря? – лижет протянутую ладонь, заваливаясь после на спину и с щербатым оскалом катаясь в грязи. – Встретимся после заката на мосту из замка, – говорит Морриган, когда он превращается обратно. И что-то такое в её голосе сквозит особенное – древнее и магическое, – что Инквизитор перестает материться, выпутывая из патл сухие сучки и листья, как перед боем щурится и кивает, не решаясь завалить ведьму вопросами. А ночью Морриган не оставляет такой возможности. Ей знакомы десятки форм, но она выбирает обличье волчицы – практически черной, на ладонь в холке выше Инквизитора, – и, дождавшись его в поздних сумерках, только машет хвостом, сразу же срываясь в бег. Катастрос тратит на превращение на минуту дольше и бежит следом, шаг в шаг, нос к носу, вдох к выдоху, перемахивая десяток миль в час. Этой ночью он не должен ни разговаривать, ни думать, только слушать – шелест совиных крыльев, треск ветвей, дыхание волчьей стаи, стоны ветра в горном ущелье, надрывный рёв раненного оленя, падающего на колени после долгой погони. Стая не чувствует в них своих. Равных тоже не чувствует – звери расступаются перед Морриган, поджимая хвосты, и волчица первая разрывает зубами ещё теплое брюхо, пачка морду в крови. Шерсть слипается, одурительный, сладковатый запах потрохов кружит голову; Морриган добирается до самых лакомых кусков, снимая первую пробу, потом поднимает морду и насмешливо кивает замершему рядом волку, приглашая разделить с ней трапезу. Они плечом к плечу терзают оленью плоть, жадно грызут печень, касаясь друг друга носами, и пьют одну и ту же кровь, слушая лес. А лес слушает после их вой, и половинка луны в небе, похожая на магический огонёк, единственная становится свидетельницей тому, как два волка, слизывая с морд кровь, бегут нос к носу сквозь глухую чащу там, где не ступала даже нога долийских охотников. О таком не говорят после. Не обсуждают на дружеских посиделках и не делят воспоминания ни с кем, даже самым близким – в Скайхолде Морриган сразу же возвращается в свои покои, к сыну, и никогда больше не предлагает ученику разделить с ней лес и торжество охоты. Но не раз и не два Морриган замечает в ночи промельк волчьего хвоста и тень зверя, спешащего прочь из Скайхолда; замечает и отворачивается, пряча улыбку. У Морриган никогда не было учеников до Катастроса. И Катастрос – она клянется себе в этом, – станет последним, потому что этот эльф обманул её даже хуже, чем тот, другой до него десять лет назад. – Так вот как вы, Инквизитор, заботитесь о древних тайнах? – шипит Морриган при первой же их встрече в саду после Арбора, когда он приходит объясняться. – Берёте себе побольше, сколько можете взять – а остальное отбираете из жадности? В этом ваша цель, в единоличном торжестве невежества!? Она ни о чем больше не хочет с ним разговаривать. В общем-то, и в Инквизиции Морриган больше ничего не держит – раз ей не досталось знание из Источника, а Инквизитор столь самоуверен, что надеется добиться победы над Корифеем без её помощи, стоит ли унижаться и оставаться там, где тебе не рады? Морриган нужно всего пара дней, чтобы собрать немногочисленные вещи и закончить ещё более немногочисленные дела. На этот раз их не будет сопровождать почётный отряд Инквизиции, и она раздумывает, как лучше будет спуститься с гор – в обличье медведицы (благо, Кирану не привыкать к таким путешествиям) или дождавшись торгового каравана… Но судьба – или что есть в Тедасе вместо неё, – решает за них всех. Киран пропадает невовремя; у Морриган и без того неспокойно на сердце последние дни, а теперь она и вовсе не способна взять себя в руки. Она могла бы обернуться ястребом или вороном и облететь Скайхолд, могла бы стать волчицей и вынюхать его след, могла бы припугнуть слуг кусачей молнией – ей уже ничего не страшно, – но все матери, наверное, глупеют, когда речь заходит про их детей. Кроме Флемет, конечно; но Морриган всегда старалась стать матерью лучшей, чем досталась ей. И когда она сталкивается с Инквизитором и его братом, беседующими в саду, она просит помощи и совсем не думает, что именно ей ответят. После всего, что она сгоряча наговорила своему ученику, после того, как бросила их отряд прорубаться через стражей Источника, после всех недоразумений и недопониманий, после всего… После всего долийцы переглядываются и молча бросаются на поиски. Катастрос превращается в волка, охотник выманивает подачкой испуганного мабари; оба зверя, обгоняя друг друга, приводят Морриган к элювиану, и долийцы не сомневаясь хватаются один за духовный клинок, другой – за нож, и идут за ней сквозь зеркало. Она ни о чем не просит. Они без всяких просьб вступаются за неё и сына перед Флемет, готовые стоять до последнего, кажется; искренне улыбаются потом Кирану; без подсказок догадываются оставить её с ребенком наедине, когда все остается позади. – Инквизитор, – только окликает Морриган и медлит, склонив голову к плечу и подбирая с осторожностью слова. – В полночь на мосту?.. Катастрос улыбается. Он знает наверняка, что никогда ведьма не извинится за всю свою желчь и яд, излитые на него после Источника; но он не был бы её учеником, если бы не мог мириться с этим. – Конечно, – кивает Катастрос. И Морриган чувствует себя равной в стае, когда остаётся с Инквизитором драться вместе – плечом к плечу, нос к носу, – в последнем бою.