Балканское безумие

      Хорватия слышит звуки взрывов и вой сирен, от которых по рёбрам ползёт холодная дрожь, чувствует тошнотворный запах крови, пропитавший всё вокруг. Но не чувствует и не слышит Сербию. Темнота вокруг и внутри Хорватии — густая и удушающая, она скалится своими гнилыми зубами, с которых на Хорватию падают капли яда, разъедая её изнутри. И тишина — могильная, оглушающая.       Наконец она видит Сербию, лежащего на холодной земле, мертвенно-бледного. Она прижимается ухом к его груди, прислушиваясь, стучит ли сердце. Сербия заходится кашлем и сгибается пополам, словно сломанная в нескольких местах кукла.       — Как же я себя ненавижу... — Его слова громом отдаются в её ушах, словно где-то совсем рядом разорвался очередной снаряд.       — За что? — У неё перехватывает дыхание. Горло сдавливает словно пыточным орудием, и она захлёбывается словами.       — Потому что тебя не могу... — шепчет он потрескавшимися губами и сплёвывает кровь.       От осознания собственного бессилия Сербии хочется кричать, и он кричит. Кричит со всей силы, разрывая голосовые связки.       Ещё не выбравшись из цепких объятий сна, Хорватия испуганно вскидывает руку в сторону и с облегчением выдыхает, ощущая под ней чужое тепло.       Самое тёмное для Хорватии время — это рассвет. С рассветом они с Сербией вновь и вновь вынуждены расставаться, и она не знает, состоится ли следующая встреча. А сейчас Сербия рядом, и это самый счастливый и правильный для неё момент.       Хорватия в мельчайших подробностях помнит, как была на стороне его врагов, и в каждом своём сне она под градом пуль и осколков бежит к нему, чтобы заслонить собой и спасти из кровавого месива.       Тогда она не пришла к нему на помощь. Но пришла другая — сильная, независимая, не побоявшаяся пойти против всего мира. Россия. И пусть они редко видятся, её присутствие всегда чувствуется в жизни Сербии. В свободное время он зачитывается Маяковским и Гоголем в оригинале, имеет большую коллекцию матрёшек, половина из которых подарены Россией. Она, как и её народ, словно стихия — неукротимое море, которое может быть и ровной лазурной гладью, и цунами. Она навсегда поселилась в сердце Сербии.       А Хорватия... Хорватия содрогается от ревностных рыданий, словно марионетка, которой перерезали все верёвочки. И понимает, что всё это заслужила.       Столько лет прошло, а несмываемое клеймо позора, которым она сама себя и наградила, и сейчас с ней. Она до сих пор слышит эхо выстрелов и чувствует запах пороха. Она вновь и вновь захлёбывается чувством вины, словно морскими волнами, которое оседает на губах и горчит похлеще алкоголя. И ей во время каждой встречи нестерпимо хочется упасть перед Сербией на колени и молить о прощении, задыхаясь от застрявших в горле чувств.       Ей так многого раньше не хватало — сил, уверенности в себе, целеустремлённости... Она нашла всё это в Америке и была безмерно счастлива. И не заметила, как потеряла себя. Она попала в его руки куском глины, полностью готовая подчиниться чужой воле. И он не упустил возможность напичкать её своими идеями по самое горло.       Она еле выплыла из вязкого болота самообмана, осознав, что таких, как она, у него много, и никто ему не нужен — все для него лишь тени, массовка. Пелена спала с её глаз и она увидела другую его сторону — его безнравственность, его жестокость.       Проснувшаяся совесть кричала-выла, напоминая о прошлых грехах. Она бы могла — и хотела — вычеркнуть-вытравить эти воспоминания из головы. Но из сердца — вряд ли.       Она много раз порывалась написать Сербии письмо, пропитанное её слезами раскаяния из вывернутой наизнанку души. Но так и не смогла.       — Прости меня. — Вина, из-за которой ныло сердце, горели лёгкие и стыла кровь, наконец вырывается наружу двумя словами.       Хорватия едва слышно скулит и жмурится, позволяя слезам катиться по щекам. А потом чувствует на себе взгляд Сербии и поворачивается. Ненависть в его глазах никогда не была направлена на неё. Он смотрит на неё жарко, с желанием, с любовью, а она знает, что не заслуживает этого. Его не заслуживает.       — Как ты можешь любить меня? — Слова даются ей с большим трудом. Их приходится практически выкашливать саднящим горлом. — За что вообще меня можно любить?       Сербия размыкает губы для ответа, но слова не идут. Поэтому он просто целует её — жадно, пылко. Он выбирает ртом её нижнюю губу, нежно посасывая, и Хорватия стонет от удовольствия.       Она медленно скользит ладонью по его груди, касаясь старых шрамов.       Он был весь ломанный-переломанный, и только с ней он вспомнил, каково это — быть целым.