Зефир

Ибо возвращается в школу в начале августа и первое, что он перед собой видит — молочно-белая кожа и изящная поясница. Нет, он, конечно, успел пройтись по прохладным коридорам, впитать в себя запах свежей краски, вымытых хлоркой полов и даже компота из сухофруктов и ватрушек с повидлом (да, в первую очередь он заглянул в столовую), попутно зацепив взглядом доску почета, на которой всего несколько лет назад красовался и сам. Но теперь на обратной стороне его век буквально отпечатался изгиб чужой поясницы и слегка задравшаяся от усердия рубашка. Тонкие пальцы аккуратно, но уверенно выводят тушью витиеватую надпись «Здравствуй, школа!». От сворачивания огромный ватман с одной стороны удерживает глобус, а с другой — стопка классных журналов, и Ибо морщится, так как ему предстоит заполнить один из них. Художник, будто почувствовав страдальческие настроения Ибо, оборачивается к нему (очень красивым) лицом и от неожиданности вскрикивает, едва не роняя баночку с красной тушью. Распахнутые глаза пару секунд изучают замершую на пороге учительской фигуру, а потом их обладатель плавно поднимается на ноги и протягивает испачканную в чернилах ладонь. Ибо отмечает про себя, что ладонь незнакомца слегка подрагивает, как и его собственная. — Извини, совсем тебя не заметил! Я Сяо Чжань, приятно познакомиться! — Это мне стоит извиняться, я не хотел тебя напугать! Взаимно, я Ван Ибо. А ты- — Практикант! Последний курс пединститута! — бодро рапортует Сяо Чжань. Чжань-ди, получается? Ибо уже перекатывает это обращение на языке. — А это- — Это для актового зала, говорят в этом году линейка будет там. — А там- — А там сейчас репетиция школьного оркестра, — все так же лучезарно улыбается Сяо Чжань, а Ибо чувствует себя словно парализованным, лишь взгляд может непрерывно скользить от глаз к губам нового знакомого. — Ааааа… — А ты не особо разговорчив, да? Физрук? — Почти, — ухмыляется Ибо, — физик. — Уууу, физика, у меня с ней не особо заладилось, поэтому я учитель изо! Ну, то есть, будущий учитель, — и «учитель изо» неловко трет затылок, а Ибо хочется воскликнуть — эй, ты же весь испачкаешься чернилами, но потом вдруг приходит предательская мысль, что он бы на это с удовольствием посмотрел. Чуть позже, уже ближе к вечеру, после собрания и официального представления товарища Сяо Чжаня (который внезапно оказывается старше самого Ибо лет на пять, потому что педагогика его второе высшее) педсовету, Ибо идет к своему мотоциклу, лениво размышляя о том, что коллегу ему все-таки нужно будет звать Чжань-гэ. Это нравится ему даже больше. Надев и застегнув шлем, он замечает Сяо Чжаня, неловко топчущегося у здания школы. Ибо эффектно, а на самом деле подняв клуб пыли, подъезжает к нему: — Подвезти, Чжань-гэ? У Чжань-гэ шея идет розовыми пятнами, но тушь здесь, кажется, уже не при чем: — Что, предложишь место в «люльке»? — усмехается он, а Ибо наконец в открытую оглаживает взглядом его длинные стройные ноги. — Боюсь, она тебе не по размеру. Садись сзади? — Мне в сторону комбината. — Надо же, и мне туда же, — откровенно врет Ибо, лишь бы почувствовать, как за спиной колотится чужое сердце, а талию сжимают руки со следами красной туши.