колесо

При взгляде на этого пацана (как там его, Гайем, Гейем?) дыхание сбивается почти что машинально — не дурак, сам разгребать останки (еще, сука, живые) каких — то древних не полез. Хорошенький, ни пылинки, ни песчинки, одежда не покрыта мелкими каплями машинной смазки и крови. И голова, наверное, не гудит. И импланты смотрятся как влитые. И вживую, не на голо, выглядит куда лучше. Вот только этот пацан — из Цзерки и рядом с ним — женщина, вполне способная вышибить ему мозги. Этой же винтовкой, пока она напряженно в неё вцепилась. Шанс долго бы не прожил, не умей вовремя сбавить обороты — что там ему нужно, эта пирамида? Да пожалуйста! Он ее отдал бы и за спасибо, но раз предлагают сделку… Шанс долго бы не прожил, не умей без необходимости не борзеть — вот только пацан слишком хорош, чтобы ограничиться кредитами. Как там его, Гайем? Импланты ему к лицу — почти что вторая кожа, гладкие и шелковистые волосы, цвет глаз удается понять лишь сейчас — карие. Тонкие губы. Шея еще тоньше. Меньше его на голову, что прекрасно исправляет стоящая по правое плечо женщина с винтовкой. Хорошая модель, стабильно держит прицел, достойная обойма. Ей пользовался один из бывших клиентов, пока его же ею не прибили — прикладом. Лезть на рожон с такими — когда тело гудит, когда голова звенит что набат, когда он с трудом держится на ногах — чушь. Это и банта поймет. Да и двое против одного? Труп в непомеченной могиле. Но рискнуть он обязан. Не дай Сила такая рыбка уплывет вместе с артефактом. Он, конечно, моментально сбавит обороты, если пацан (надо запомнить его имя) взбрыкнет. Жить — то хочется. — Я готов обменять артефакт на незабываемый первый раз. Даже без кредитов. Согласен и на поцелуй. Шанс до неприличия щедр — но когда пацан выдался рожей, импланты ее вовсе не портят, телохранитель — в трех шагах с предупредительно вскинутой винтовкой, а он — один — одинешенек сразу после силой загнанного обратно в пирамиду скота, торговаться особенного желания не возникает. И дело даже не в том, что в бластере батареи на последнем издыхании. И не в том, что кто — то его все — таки подловил и одна штанина липнет при попытке сделать хоть шаг от бурой, начавшей подсыхать крови. И нога ноет. Во — о — все не в этом. — Как, оказывается, просто с тобой. Много таких, кхм, благоприятных обменов было? — Не могу сказать «нет» красивым людям, сэр. Пацан хотел тот артефакт, Шанс это точно помнит. Пацан, думаю, был бы не против дать приказ его пристрелить, но вот совершенно опустевшие коридоры намекают, что идея плохая. Там, наверное, чисто. Он толком не помнит. Пацан морщится, кривится — импланты (хорошая работа, ручная) подстраиваются под каждое движение лица и, наконец, кивает. — Ты, — он указывает пальцем на женщину, — проверь, есть ли кто живой в коридорах. Я не хочу рисковать. Шаг, другой. Заставить себя держать дыхание ровным выходит с трудом — особенно когда пацан оказывается так близко, так рядом, что можно и поцеловать, без нужды тянуться. Блядь. Блядь, блядь, блядь. Неужели согласен? — Этот артефакт в обмен на секс, пусть и с тобой — слишком выгодно, чтобы отказаться. Будешь требовать кредитов, — его рука тянется к поясу, где висит бластер, ложится на бедро, — закончишь с дырой во лбу. Рука на бедре, телохранитель в каком — то из многочисленных коридоров базы Цзерки — слишком уж хороший шанс, чтобы его упустить. — Ясно? Шанс кивает. Блядь, все — таки даст. Мечты сбываются. Кредиты набьет, спизданет республиканцам, получит свое — а с ним еще и сверху. Цзеркианский пацан с голо рядом, теплый, горячий от жара в обмен на артефакт можно считать равноценным обменом. Да нет, нужно. Губы Гайема — теплые, мягкие, живые, металл жжется приятным холодком. Нет особенной нужды пробовать их на вкус, они обычные, людские — а люди обычно любят людей. Иногда перепадает и Шансу: тот впивается в них крепче в ответ на каждый недовольный стон, на вцепившиеся в его волосы до боли тонкие холеные пальцы и этот пацан настолько чистый, настолько холеный, что хочется повалить его на пол, на машинную смазку и масла, смешанные с кровью и пылью недавно оживших слуг хер пойми кого и брать, брать, брать, смотреть, как быстро вылетает из него прежняя изящность с каждым стоном и толчком. Но насухую — не хватит времени. Потому — вниз. Спустить штаны, пристроить его на ближайший блок, дать вцепиться в волосы, в плечи — от чужого жара, тепла голова идет большим кругом, чем от той сволоты. Как там его, Пленник? Узник? — А хер у тебя тоже металлом обвешан? — вопрос мимо дела — сила, сколько же на нем лишней одежды, ее надоедает сдирать. Чужие пальцы впиваются в плечи с новой силой, до боли. — Я ведь могу тебя и пристрелить, республиканец. А, да. Тот бластер. И женщина с винтовкой где — то в коридорах. — Так не сделал же до сих пор. Остаток его слов Шанс и не слышит — а потом любые попытки говорить вечно прерывают стоны: заводится Гайем до боли долго, но как ерзает, как стонет, как цепко за него держится, как вечно пытается взять его за запястье. Мокрый с головы до ног, с имплантами везде, где можно, жаркий, громкий — хорошенький, богатый мальчик из Цзерки. Этот мальчик плавится под чужими губами и рукой, этот мальчик вцепился в него до боли, а за поясом у него явно висел личный бластер— он пытается дергаться, дрыгаться, но его просто удержать свободной рукой, прижать к бетонной плите. Как дрожит, как извивается, как сложно удержаться ему на месте — холод металла жжёт невыносимо. Громкий до ужаса. Хорошенький. Громкий до ужаса — кончает он с криком, с парой протяжных стонов, прежде чем наконец очнуться. Теперь можно и подняться. Посмотреть на результат: искусанные губы, аккуратненькая прическа, превращенная в кошмар высокородных — прядь с лица, шутки ради, Шанс убирает зубами. Дрожит как от холода, глаза закрыты, дышит беспорядочно, неровно… хоть и пытается. Наконец, карие глаза открываются. Кое — как, с трудом, он пытается привести волосы в порядок, пошатываясь, встает на кривых ногах — и, разумеется, на него и ни взгляда. Шансу, в общем — то, плевать, что он будет делать с этой пирамидой. Своё он уже получил — из базы Цзерки он выходит, не оглядываясь.