.
24 апреля 2021 г., 14:00
Чувство, вызванное отсутствием всяческой возможности сделать что-либо, ужасало Хаджиме. Под рëбрами зачесалось, заныло, заскребло. Кажется, это было отчаяние. Горло сжало спазмом — его почти стошнило, однако женские крики заглушили рвотные позывы. Хаджиме потерянно молчал, наблюдая за холодным телом в луже крови.
Кто-то что-то кричал, велел очнуться. Самые стойкие в данный момент рассматривали Тогами. Бьякуя не шевелился, но в атмосфере ощущались отголоски его жизни. Нагито первым разогнулся и печально покачал головой, смотря на ребят. Чиаки, отряхнув ладони, так же неутешительно заключила:
— Стопроцентно мëртв.
— Но кто? — сквозь слëзы спросила Микан, дрожащими руками хватаясь за волосы.
Все молчали. Некого было обвинять, потому что никто не мог быть убийцей.
— Это Монокума наверняка, — тихо отозвалась Ибуки, прижимая к себе гитару.
— Нет-нет, — Монокума гневно взмахнул лапами. — Убил его один из вас.
— Ты лжëшь, — возмутился Казуичи. — Почему мы должны верить тебе?
— Потому что его убил кто-то из вас, — как заведëнный повторял он. — Никто никогда не думал, почему так происходит? Кто-то из ваших одноклассников оказался чуточку разумнее и эгоистичнее — человеческое не отнять. Хотя откуда мне знать? Я всего лишь медведь.
И растворился так же незаметно, как и появился. Хаджиме наконец-то оправился от первого шока и на дрожащих ногах подошёл ближе.
— Поверить не могу, — проговорил он одними сухими губами, широкими глазами рассматривая труп перед собой.
Дикий страх из-за мёртвого человека начал овладевать им. Ощущение смерти всё ещё витало в воздухе, казалось, что Бьякуя восстанет, как ходячий мертвец, схватит его за руку, потянет вниз. В ад. Хаджиме качнул головой, зажмурился, прогоняя странную тяжесть и тревогу. Грудь болела той самой неприятной болью от волнения, от неизвестности ситуации. Кажется, это потрясение навсегда отпечается глубоко в душе.
Нагито тоже присел рядом и ободряюще положил руку ему на плечо.
— Ты веришь в слова Монокумы? — спустя время спросил он, неловко убирая ладонь.
— Нет, — без колебаний ответил Хаджиме.
Нагито не стал его разубеждать. Лишь сказал:
— В любом случае… Не удивляйся так сильно, когда раскроешь личность убийцы.
А после отошёл в сторону одинокого угла, приземлился на колени и засунул в щели пола пальцы. Хаджиме содрогнулся, отодвинулся от лужи крови, которая будто бы расплылась дальше. Но иллюзия, будучи ненастоящей, напугала сильнее, чем правда. Чëрное-красное пятно уже застыло и впиталось в дерево, окрасило скатерть уродливыми брызгами. Это всё потрясение. Он в последний раз взглянул на мëртвое белое лицо, накрывая его принесëнной простыней.
***
С того самого дня над ними нависла немая угроза смерти. Единственный Нагито строил из себя бесстрашного, поэтому по ночам бродил вдоль бассейна и коттеджей, пугая своей худой одинокой фигурой. — Его однажды убьют, — со злобой прошипела Махиру, получая в ответ удивленные и настороженные взгляды. Они в тяжёлом молчании собирались завтракать. Но после еë слов аппетит пропал разом у многих. Яркая картинка всё ещё стояла перед глазами, являлась в кошмарах, служила ужасным напоминанием того, что с любым из них может случиться. — С каких пор ты перешла на сторону отчаяния? — скучающе поинтересовался Нагито, появляясь в дверях столовой. Махиру замялась. — Я не говорила, что… Я не… Да потому что это логично, — справилась она с собой, прижимая к груди руку. — Всё-таки вы такие лицемеры, — с жутким ледяным смехом прохрипел он, от чего Хаджиме разглядел в нём будущего мертвеца. Безумство, горящее в глазах нездорового человека, сковывало ледяной ладонью шею. От этого осознания мурашки пробежались вдоль спины, и сердце забилось в дурном предчувствии. — Вы все твердили на суде, что мы верим в надежду. Что мы справимся. Что вы не верите в Терутеру, который мог убить Бьякую. А на самом деле… Каждый из вас уже давно принял факт опасности. — Нагито, — Хаджиме захотел его заткнуть, но встретился с безумными глазами — такой человек не услышит и никогда не поймёт. Оставалось либо пустить ситуацию на самотëк, либо попытаться обезвредить опасного для них человека. Ребята стушевались, будучи слишком поражëнными жестокой правдой, которую Хаджиме предпочëл не услышать. — Вы не доверяете друг другу, потому что убийца где-то рядом. Ваш убийца дышит вам в затылок. Будьте уверены в этом. В уголках его глаз что-то блестело. Нагито последний раз, скривившись в какой-то судороге, посмотрел внимательно сначала на Чиаки, а после на Хаджиме. И, взмахнув руками, покинул зал. Это эффектное исчезновение окончательно убило настрой. Акане одна медленно жевала, пока остальные с мерзкой пустотой расходились, не сговариваясь. Хаджиме моргнул, чувствуя стягивающие щëки следы от слëз — это было бессилие от правды и неизбежность дальнейших событий. Никто не обращал внимания на тихие, почти осязаемые мольбы Хаджиме. Он грубо ударил себя по лицу, стирая признаки сломленности. Уходя, Хаджиме захотел лишь одного — чтобы Нагито перестал внушать им ужас. Чтобы он замолчал. Иначе боль, растущая под рëбрами, скоро переберëтся им в сердца и разум.***
Казнить своего товарища собственными руками оказалось ещё ужаснее, чем найти труп во второй раз. Хотелось метаться, кидаться на стену с воплями и истерикой, потому что боль растекалась подобно вязкой смоле по телу, она проникала в глотку, сжимала горло, затапливала лёгкие, крутилась в животе узлом. Голова туманилась, глаза застилала пелена обиды и невыплаканных слëз. Хаджиме хотел бы кричать в голос, рвать волосы клоками и со злобой выбрасывать их наземь, метаться по округе, отравляя всë вокруг отчаянной злобой. Вот только всегда наступал период апатии — и руки опускались, не скребли кожу, зубы не вгрызались в щёки, не окрашивались в кровь из-за съеденных губ. Хаджиме хотел быть сильным, таким, как Нагито. Хотел бы подавать пример, будучи одним из главных, кто брал на себя роль на суде. Но не получалось — он всего лишь семнадцатилетний подросток без прошлого и будущего. Всё, что он имеет сейчас — это настоящее, ниточка которого имеет риск оборваться ежесекундно. Все они были напуганы: постоянная паника, натянутые улыбки, недосып и чёрные круги под впавшими глазами. Несмотря на их попытки веселиться всё оканчивалось одинаково каждую ночь. Щелчки замков, придвинутые тумбочки, закрытые наглухо окна. Ребята боялись, они хотели доверять, но дважды уже совершали эту ошибку — и поплатились жизнью. …Хаджиме замирал каждый раз, слушая на улице учащëнное дыхание Нагито. Тот не оставлял каких-то глупых идей. Он обернулся на бок, закутался поплотнее в длинное одеяло и с умиротворяющим спокойствием, которое бывает только на грани сна, подумал, что хотел бы спасти их всех.***
Лихорадка отчаяния оказалась утомляющим занятием. Хаджиме позволил отпустить свою тревогу хотя бы на время и сосредоточиться на помощи Микан. Ему это удалось со скрипом шестерëнок в голове и усталостью. Зато больше никакие посторонние мысли не забивались под череп. Всё было плохо-хорошо до того момента, пока бред Нагито не перерос в какой-то психоз. Он вздрагивал и безосновательно взмахивал руками, по которым часто проходила судорога, видимая глазом. Его лоб покрылся испариной, а лицо приобрело бурый оттенок. В моменты усиления лихорадки кровь отливала, и Хаджиме с замиранием сердца касался чужой шеи, боясь, что такая бледность служит сигналом к скорой кончине. Его ложь сильно давила на Микан и присутствующих, кто согласился помочь ей. Нагито наотрез отказывался оставаться с Хаджиме, отталкивал его слабыми руками, но стоило им с Микан махнуться местами, как он приходил в ярость — откуда-то брал силы и начинал кричать, метаться по кровати, вновь погружаясь в галлюцинации. Хаджиме оставался с ним чаще, и такие приступы превращались скорее в простой бред при высокой температуре. Нагито никогда не мог узнать его после сна — а спал он приблизительно девятнадцать часов в сутки. Из-за высокой температуры первым же делом он умолял открыть окно, дать воды или коснуться его лба. Любая температура ниже тридцати семи для Нагито ощущалась льдом. Он охотно прижимался к ледяной руке Хаджиме, иногда любопытно рассматривал её мутными глазами и мог по ведомым лишь ему причинам переплетать неуклюже с ним пальцы. В эти моменты, свидетелями которых являлись лишь стены, Хаджиме чувствовал его горячую кожу, слышал беспорядочный шёпот о том, как Нагито не желает его видеть, наблюдал за большими напуганными глазами, подëрнутыми пеленой горячки. Хаджиме вдруг отчëтливо осознал, что он единственный, кому вообще есть дело до Нагито. И от этого вывода в горле запершило, стало горько. Никто не стал бы с ним возиться, сидеть рядом. Это его потрясло, мягко говоря, до темноты в глазах. Как так вышло, что их общий одноклассник стал не нужен? Хаджиме стëр с уголка губ кровь, вновь ныряя вглубь своего клубка эмоций. Рефлексия оплетала разум всё чаще, однако выход так и оставался далёким и недосягаемым. За то время, пока Нагито спал, Хаджиме напряжëнно думал и ненадолго отходил к Микан, чтобы узнать новости. Та тоже выглядела ужасно. Иногда медсестра качала головой и с сочувствием рассматривала лицо своего помощника. Зеркало в ванне немного прояснило ситуацию: его бледность с крупными синяками наталкивала на мысли о том, что он сам болен лихорадкой отчаяния. Нагито пришёл в себя лишь на пятый день. Он осмысленно взглянул на Хаджиме и вдруг впервые заговорил хриплым голосом о чëм-то разумном: — Ты здесь. Почему не ушёл? — Не разговаривай, — настоял Хаджиме, подходя ближе и прикладывая ладонь ко лбу. — Уже получше. — Естественно, — не послушался Нагито, улыбаясь искусанными губами. Молчание затягивалось, пока Хаджиме проверял указания Микан. Реакция у него была превосходной: Нагито внимательно следил взглядом за ручкой, которую Хаджиме водил в разные стороны. Сегодняшнее утро стало для него настоящим облегчением. Хаджиме счастливо — впервые за время пребывания в этом месте — улыбнулся, игнорируя боль от треснувших корочек на губах. Ему хотелось прямо сейчас схватить Нагито и увести его от противных запахов лекарств и тяжёлой скорби. — Я сейчас позову Микан. Сиди здесь, можешь еще немного подремать. Но никуда не уходи. Нагито, на удивление, послушно откинулся на подушку, притираясь к ней головой. Спавший жар забрал с собой ломоту в суставах и что-то горячее, текущее по венам. Поэтому он сразу же блаженно прикрыл веки, расслабляясь всем телом. Не нужно больше корчиться от боли, страдать от бредовых снов и, открывая глаза, видеть что-то опасное перед собой. Хаджиме поëжился, склонился к Нагито, решив всё-таки сказать ему как бы между делом. Но застыл, встречаясь с серыми глазами — всё ещё болезненными, но понимающими происходящее. — Почему? — спросил он, не отрываясь от созерцания уставшего лица. — Мы же друзья, — просто ответил Хаджиме, убирая со лба белоснежные волосы. Тут же он заметил в некоторых местах каштановые корни волос и, не осознавая, удивился: — Ты красишься? Нагито, реагирующий на всё с детским любопытством, дëрнул головой, сбрасывая ладони. — Болезнь, — с устрашающим спокойствием ответил он. Хаджиме благоразумно промолчал. Не из-за чувства такта (хотя и оно сыграло огромную роль), а из-за мысли, что он не готов сейчас раскрывать прошлое уязвимого Нагито. Каким бы оно ни было. …Как оказалось, полностью восстановиться стало задачей невыполнимой из-за очередного уже двойного убийства. Хаджиме успел только вытащить Нагито и привести с собой, чтобы тот вдруг не вздумал действовать сам. Они передвигались очень медленно, постоянно задерживались на месте — Нагито упорно твердил, что они должны понять зацепку. И как бы Хаджиме не хотел сейчас поработать один, отправив Нагито куда-нибудь отсыпаться, нельзя было не признать, что он здорово отвлекал от мрачных мыслей и настраивал на нужный лад. Сначала расследование и трезвая голова без чувств, потом — скорбь и сожаление. Хаджиме был так сильно вымотан происходящим, что в этот раз испытывал нечто среднее между равнодушием и убийственным спокойствием на суде. Даже когда они осудили Микан и пришло время казни, даже когда после всего этого хотелось схватиться за ножик и воткнуть его себе в живот, погрузив вместе с рукояткой вглубь пустого тела, Хаджиме всё равно приглядывал за Нагито. И это безразличие не на шутку тревожило. У него умерли друзья, а он отстранëнно наблюдает за тем, как выжившие расходятся по коттеджам, обмениваясь грустными взглядами. Возможно, он устал. Может быть, его больше не впечатляет это. …Всё же впечатлило посреди ночи. Хаджиме проснулся со стойким ощущением чьего-то присутствия. В темноте, конечно, никого не было, но паника опутывала тело ледяными узлами. В дверь тихонько постучали. — Я не убивать тебя пришёл. Открывай. Хаджиме подскочил, волнительно потëр лицо и распахнул дверь, смотря на уставшего Нагито по ту сторону. — Как ты себя чувствуешь? — Нагито приложил ладонь к середине грудной клетки и, отсчитав удары сердца, поднял блестящие глаза. — Ты для этого пришёл ночью? — улыбнулся Хаджиме. Нагито печально кивнул. — В порядке, — солгал Хаджиме, сдерживаясь от болезненной гримасы. Нагито не поверил. Развернулся, медленно сделал два шага и бросил: — Несмотря на всё это, не вини себя. Хаджиме потрясëнно захлопнул дверь, привалился к ней лбом, вновь не обращая внимания на горечь в горле. Он так устал, что не имеет сил даже на то, чтобы вспомнить их всех. Умерших за что-то.***
— Перестань, — умоляюще попросил Хаджиме, понимая, что всё потеряно. Нагито выпрямился, ссутулился и, глупо улыбаясь, сверкнул безумными глазами. — Что перестать? Я ещё даже не начинал, Хаджиме. — Ты борешься за надежду, но сам внушаешь лишь отчаяние. Разве это верно? Их взгляды схлестнулись: яростный, полный бессилия и горя, и безумный, в котором отражался маниакальный азарт. — А ты сам на какой стороне? — в лоб ударил Нагито, печально улыбаясь. — Надежды, естественно. — Но здесь, — Нагито бесцеремонно ткнул в грудь Хаджиме, прямо в сердце, словно желая его пронзить, — здесь отчаяние. Бессилие, страхи, тревоги и напряжение. Ответ неверный, пробуй вновь. Хаджиме потерянно опустил голову, взглянул на длинный палец, упирающийся ему в тело. И понял. Немного покопался внутри себя, проанализировал грустным взглядом лицо напротив, ещё раз опустил глаза на дрожащую руку, наконец говоря: — Ты солгал. — В чём же? — нездорово ухмыляясь, развёл руки в стороны Нагито, намеренно пряча свою слабость. — Ты боишься сам. В тот день, когда Махиру сказала о том, что тебя могут легко убить, ты испугался. Глаза его блестели в тот день действительно от слëз. — Я не боюсь смерти, но я не хочу умирать. — Нагито вдруг шагнул навстречу и хрипло зашипел: — Так что заткнись. — Я не говорил, что это плохо! — огрызнулся Хаджиме, зная, что этот нестабильный парень сейчас может пойти и натворить бед. — Что плохого в страхе? — Ничего, — прошептал Нагито, улыбка стëрлась с его лица. — Но сам факт страха останавливает развитие. — Развитие чего? Убийства? — невесело, нервно рассмеялся Хаджиме, незаметно почесав ноющую руку. — Конечно. Иначе как я стану ступенькой для прогресса, если буду бояться? — Чем? — изумление и тревожность за такие высказывания не впечатлили Нагито совсем. — Я хочу умереть, чтобы вы продвинулись дальше. Сейчас нет убийств, а значит, нет прогресса. Я помогу вам, — доверительно улыбнулся он и, завальсировав вокруг Хаджиме, громко рассмеялся. Хаджиме почесал висок — в голове каша превращалась в спазмы. Ему почему-то почудилось, что он где-то слышал этот смех. — Ты хочешь… ты специально… — Разумеется, — кивнул Нагито с мягкой улыбкой. — Как я помогу вам всем, если буду живым? — Это нехорошо, Нагито, — прикрыл глаза Хаджиме, желая закричать на него за безрассудность, за свою трусость — за все те эмоции, качающие его на волнах дрожи и внутреннего крика. — Почему? Хаджиме не отшатнулся, увидев в нескольких сантиметрах чужое лицо. Нагито с любопытством выискивал в золотистых глазах признаки чего-то неведомого, понятного лишь ему. — Ты можешь убить меня. Эти слова будто принёс ветер. Они так плавно легли внутрь головы, устроились ещё одной беспокойной ячейкой среди других обсессий. Эта глупая, опасная идея представилась сладко заманчивой. Если он убьёт Нагито, — а тот ему поможет, — то Хаджиме не раскроют. Он покинет остров, вернётся в прежнее время. Нужно лишь… попросить. — У тебя так зрачки расширились, — Нагито забавно нахмурился и, приблизившись к чужому уху, выдохнул: — Что бы ты ни говорил, но ты и сам в отчаянии. Желание выбраться так остро резало глаза, из-за чего зрение затуманилось ужасными картинами. Но в один момент рухнуло непростое осознание, ударяя по голове силой кувалды. — Я не могу, — отрезал он, сделав два шага назад. Нагито расстроенно поджал губы. — Чем я буду хуже тех, кто поддался соблазну выбраться с помощью убийства? — Но ты хотел, — без осуждения прервал его Нагито. Хаджиме обреченно простонал, потерев переносицу, которую охватила режущая боль. Всё-таки Нагито был прав. Они все давно погружены в отчаяние еще с первого убийства. А может быть, с самого первого дня на острове— когда Хаджиме открыл глаза и увидел перед собой Нагито Комаэду. Парня, что стал ключом к свободе. Недосягаемым и притягательным. — Мы будем гореть в аду, — еле-еле растянул дрожащие губы Хаджиме, смотря на Нагито совсем другими глазами. — Это нестрашно. — А что тогда страшно? — Страшно умереть впустую. Как все они, — Нагито тонко намекнул на всех погибших одноклассников, чувствуя от этого диалога глухую боль. — Страшно увидеть последним того, кто замахивается на тебя чем-то тяжёлым. Страшно понимать, что после этого ты навсегда исчезнешь, сотрëшься из истории, подобно песчинке. Могут ли помнить тех, кто умер бесполезной смертью? — Это слишком цинично, — прокомментировал пораженный Хаджиме, стараясь подавить неправильное тепло в теле. Суставы выкручивало, ломало кости и заставляло кровь бурлить жаром новое чувство, которое Хаджиме не замечал никогда в этой мясорубке. Это было воодушевление — горькое, приправленное светлой печалью. Но оно пробивалось сквозь постоянную темноту в душе, светило единственным лучом в отчаяние и поток боли. Убить кого-то — это значит отравить душу не только себе и тем, кого могут казнить в случае ошибки. Убить кого-то — это лишить человека на право существовать в истории. Несмотря на то, какой она будет; закрывая глаза на сам объект, что может так и остаться бесполезной пылинкой в пространстве… Хаджиме почему-то только сейчас осознал, какими эгоистами были все убийцы. Какие жуткие мотивы они преследовали, готовые жертвовать своей головой ради достижения нелепой цели. Он постоянно выгораживал виновных, думая, что это обстоятельства. Но на деле оказалось, всë совсем иначе. Теперь, смотря на похудевшего Нагито, Хаджиме старался игнорировать беспокойство и стучащее сердце. В этот раз оно билось по иной причине.***
Нагито стал быстро меняться. Он закрылся в себе и перестал реагировать на Хаджиме. Его высокомерие достигло наивысшей точки — он открыто заявлял, какой они мусор по сравнению с ним, какие жалкие и бесполезные. Хаджиме тянуло сделать лишь одно: подойти, хорошенько потрясти или ударить. Желательно с ноги и в отключку. — Вы опять бесполезны, — закатил глаза Нагито с надменным лицом. Хаджиме поджал губы, слушая, как ребята вцепились в Нагито с нелестными речами. Когда все наконец замолчали, настороженно рассматривая бледного Нагито с лопнувшими капиллярами в глазах, Хаджиме тоже поднял голову. Ему до последнего хотелось избежать ссоры. Он просто… думал, что Нагито позволит ему поговорить с ним наедине. Его душило отчаяние — не такое, какое бывает при убийстве, когда ты захлëбываешься без возможности сделать передышку в непрекращающейся боли. Хаджиме до тяжести в животе становилось страшно за то, что смерть и Нагито идут рука об руку, почти уходя с главной дороги на кривую, которая приведёт к ужасным последствиям. И в тот самый момент, когда их болезненные взгляды пересеклись, Хаджиме ударило. Очень сильно, больно по голове тяжёлым и неотвратимым. В это мгновение он хотел верить в бога, чтобы было кому молиться, чтобы было у кого попросить об искуплении грехов — справедливости ради стоит сказать, что Хаджиме отказывался верить в высшие силы даже в те минуты, когда его друзья стояли на суде, собственными словами затягивая себе петлю. Лицо Нагито смягчилось. Он посмотрел уже более осознанно и печально улыбнулся. — Хаджиме? Что случилось? Хаджиме желал закричать где-нибудь в вакууме, чтобы его душераздирающие крики никто больше не слышал. Чтобы он сам не осознавал, что отчаяние уже поглотило с головой. — Перестань, — взмолился Хаджиме, прожигая Нагито гневом и недовольством. Нагито отшатнулся и помотал белокурой головой. В доказательство старой болезни показались каштановые, совсем тусклые, пряди волос. Губы Хаджиме дрогнули в желании сказать срывающимся голосом «как тебе помочь?». Но он смотрел. Смотрел и погибал. — Вы все просто жалкие и бесполезные… Сборище неудачников, — вынес вердикт Нагито, натянуто ухмыляясь. — Я тебе сейчас втащу, — зарычала Акане и дëрнулась в сторону обезумевшего Нагито. Её удержали. И пока вопли были где-то на фоне, Хаджиме успел схватить Нагито за руку, развернуть к себе и осуждающе сказать: — Ты неправильно поступаешь. — А у меня есть выбор? — передëрнул плечами Нагито, посмотрев в сторону ребят. — Выбор есть всегда, — прервал его Хаджиме, крепче сжимая предплечье. Он пытался настоять. Пытался показать, как же им сейчас плохо. Как ему страшно и одиноко, как он боится смерти оставшихся живых. Как он сам боится умереть. Как страшится найти вместо Нагито холодный труп. Буря крутилась внутри сознания, разрушала и мешала дышать без боли в диафрагме. — Но у меня нет выбора. Отпусти, — жёстко отрезал Нагито и выдернул руку, тут же потирая её. — Я не хочу, чтобы ты умер! — огрызнулся Хаджиме, прислушиваясь к затихшим позади беседам. Нагито завис. Он стоял вполоборота и ощущал себя разрывающимся. На той стороне была его почти-семья — Хаджиме и выжившие, которые попытаются ужиться с ним в любом случае. А здесь и сейчас, прямо под носом, были загадки Монокумы. Тайны, которые он может постичь, чтобы стать полезным, чтобы закончить убийственную игру. — Я не умру, — пообещал тихо Нагито и покинул столовую. Ребята смотрели на опустившего плечи Хаджиме. Он резко развернулся к ним, пряча взгляд. Колебания заняли у него пару секунд — а после Хаджиме исчез из здания. Всеобщее потрясение витало в воздухе дольше, чем затяжная апатия.***
Нагито стал другим. Изменили ли его события здесь? Или он был таким изначально, хорошо скрывая истинную личность? Хаджиме сглотнул и распахнул дверь в домик Нагито. Тот, на удивление, не запер его и, сидя спиной к вошедшему, апатично разглядывал стену. Его рука чесала другую ладонь, оставляя на ней красноватые борозды. Хаджиме захлопнул дверь, чтобы его точно услышали. Нагито вздрогнул и, не оборачиваясь, безразлично сказал: — Ты мог бы выбрать другой способ, чтобы убить меня. Хаджиме собрал всю свою волю, чтобы не кинуть в него чем-нибудь тяжëлым. Боль от каждых таких слов росла стремительнее некуда, она проникала в голову, нашëптывала по ночам «вы все здесь умрёте». — Я не буду тебя убивать, — зарычал Хаджиме, сдерживая дрожь в руках. — Хватит. Нагито вновь дрогнул, выпрямился и повернул к нему красное лицо. — Что ты ко мне прицепился? — Я к тебе цепляюсь точно так же, как и ты ко мне ранее, — высоким голосом объяснил Хаджиме, в два шага преодолевая между ними расстояние. — Ты лишь вселяешь отчаяние своими словами и поведением. Сколько можно? Когда ты перестанешь нас всех… нас… Хаджиме сдался. Опустил руки и повернул голову к окну. Его тошнило. Ужасно трясло. Ему хотелось спать. — У сказок нет счастливого конца, — улыбнулся Нагито. Эти слова окончательно разрушили Хаджиме. Хаджиме со всей своей злостью и ненавистью к происходящему ударил кулаком по стене. — Я тебя ненавижу, — в пустоту прошептал он. Нагито откинулся на свои руки немного назад и, помолчав, сверкнул опасными глазами. Смотря сейчас на него, Хаджиме ощутил, как шею обдаëт холодом, а живот болит чем-то неприятным. — Когда-нибудь ты вспомнишь, что лгать не умеешь, — парировал Нагито, закидывая ногу на ногу. Хаджиме обречëнно рассмеялся и, утерев слëзы с уголков глаз, ощутил лаву, текущую по венам. Разум предпочëл отключиться, а тело действовало само. Нагито удивлённо посмотрел на Хаджиме. И, встретившись с безумными от боли глазами, Нагито отшатнулся. Он шагнул навстречу, залез на кровать и вжал Нагито в стену, не зная, чего хочет больше: придушить или… — Ты просто… ужасный манипулятор, — прошептал Хаджиме, смотря в широкие глаза напротив. — Что? Убьëшь меня? — усмехнулся Нагито, чаще задышав. Его сердце застучало быстрее, казалось, что биение раздавалось во всей комнате. Нагито сглотнул, отвëл взгляд и нездорово улыбнулся. — Ну? — поторопил он, зная, что его сейчас придушат. И он даже поможет в этом. — Я не буду убивать тебя, — грубо повторил Хаджиме, срываясь на последнем слове. Он расслабил руки, повалившись на него. Нагито шокированно смотрел в потолок, вцепившись в ответ так же сильно в Хаджиме, как и тот в него. Никаких сил, кроме пустых слëз, не оставалось. Хаджиме держал Нагито, стискивал его просторную футболку, утыкался носом в ледяную шею. И, кажется, что-то говорил. Нагито потерянно молчал, смотрел в пустоту и жмурился с каждым разом, когда Хаджиме жарко дышал, шепча что-то на ухо. Он говорил. Говорил обо всём, что его тревожило. Рассказывал, как ему страшно, как больно отправлять друзей на плаху. Как его трясёт при очередном объявлении об убийстве. Как ему хочется рыдать в бессилии, как хочется покончить со всем этим — в первую очередь с собой. — Тогда убей меня, — вновь предложил Нагито, зная, что теперь сам не хочет этого. — Но ещё больнее мне от мысли, — продолжил Хаджиме, игнорируя частые вдохи Нагито. Наверное, он сам на грани, чтобы не начать исповедь. Исповедь бога о том, как он хочет спасти их всех. — От мысли, что ты можешь умереть. Что я сам убью тебя. Что… я не смогу расследовать, зная, что тебя рядом нет. — Это ужасное признание в любви, — невесело прокомментировал Нагито, обнимая Хаджиме крепче. — А ты хотел бы, чтобы я признался как положено? — подал хриплый голос Хаджиме, прикрывая слезящиеся глаза. Нагито тяжело вздохнул. Грудная клетка высоко поднялась и тут же опустилась. Сердце так же билось быстро, намекая о том, что он жив. Что чувствует. — Если бы мог, ты бы сделал это. Хаджиме промолчал. Ему нечего сказать. У сказок нет счастливого конца — это они поняли, лëжа в тёмной комнате, когда их сердца стучали оглушительно быстро, больно, когда руки дрожали, а под веками выжигалась картинка прошлого.***
Очнуться с сухостью во рту и тяжестью во всём теле было самым ужасным за последнее время. А потом Хаджиме вспомнил. Заозирался по сторонам и обнаружил себя в тëмной комнате. Ну конечно. Мотив Монокумы. Виноградная и Клубничная башни. Он обречëнно свалился обратно на кровать, желая заснуть на подольше. Экономия сил — это всё, что можно было сделать в ситуации. Их утащило туда непонятно и загадочно. Хаджиме только помнил, как обнимал Нагито и доверчиво заснул рядом с ним. А после оказался в этом ужасном месте. Нагито не показывался на глаза совершенно. Где-то прятался, что-то пытался выведать. И вëл себя ещё более эгоистично, чем до этого. Теперь он не скрывал своего пренебрежения, насмехался над каждым, кого мог увидеть. Хаджиме закружило беспокойство. Что-то должно произойти. И напряжение в воздухе было подобно шарику. Малейшее прикосновение, и он разорвëтся. А вместе с ним — обычная жизнь. От голода вело. В глазах темнело, приходилось хвататься за ближайшие предметы или стену, чтобы не упасть. В животе все органы прилипли к спине, он даже характерные звуки перестал издавать — только периодически посылал приступы неконтролируемой тошноты и жжения в горле. Ужасно. Их состояние ужасно. Хаджиме поднялся с кровати и завис, уставившись в пустоту. Его знобило, под одеялом было слишком жарко, и белая пелена мешала смотреть на вещи вокруг чëтко. Что происходит? Почему всё так сложилось? Как тяжело осознавать своё бедственное положение. И не иметь выхода, кроме убийства. Бессилие — это одно из главных слов, которые выучил Хаджиме, пока находился на острове. Теперь к нему прибавилась жажда мести. Отомстить Монокуме, содрать личину, под которой он прячется. Кто бы это не был — они все убьют его, разорвут, причинят двойную порцию боли, через которую он заставил пройти ребят. Это несправедливо. Это тяжело. Хаджиме по-прежнему задыхался.***
Нагито медленно опустил револьвер, услышав хруст запястья. И взглянул на Монокуму горящими глазами. — Как же интересно, — Монокума приложил ко рту лапы и издал странный смех. — Думаю, ты заслужил знать небольшую тайну. Он будто подмигнул своим неживым телом, а после протянул огромную запакованную в жëлтой бумаге папку. Нагито дрожал — от адреналина и возбуждения. Ноги еле держали тело в вертикальном положении, пока сердце успокаивалось. Он выиграл эту жизнь. Ему повезло. Просто так… удачливо. В барабане из шести пуль находилось пять. И он выжил. Нагито принял папку, раскрыл её, порвав упаковку. И стал бегать по строчкам замыленным взглядом. Он так жаждал понять, кто из них предатель, так надеялся отыскать этого шпиона, который трусливо прятался. И сейчас, возможно, он поймёт, кто это. Вот прямо сейчас. Однако взгляд зацепился за знакомое имя. Хаджиме Хината. Ученик резервного корпуса. Нагито поднял взгляд на Монокуму и спросил тихим голосом: — У него нет таланта? Монокума опасно блестел своим красным глазом, пока его рот изображал кривую ухмылку. Поистине зловещее изобретение. — Верно. Нагито поджал губы, с тревогой думая, как поступить. Он создал образ надменного эгоиста, чтобы оттолкнуть от себя каждого (в первую очередь Хаджиме), чтобы умереть и прекратить игру. Чтобы никто не сожалел. Его жертва будет маленькой, его забудут, но все выжившие покинут это место. Это правильная ситуация, лучшая, которую можно придумать в бедственном положении. — Думаю, ты и сам знаешь, что с этим делать, — Монокума рассмеялся и исчез. — Мы говорили с тобой об этом, Хаджиме, — прошептал Нагито, задыхаясь от страха и беспокойства. — У сказок нет счастливого конца. И у нашей не будет. Нагито захлопнул папку, в последний раз уложил в голове информацию и последовал к одинокому окну.***
— Я узнал твой талант, Хаджиме, — Нагито вздëрнул голову, будто пытался посмотреть свысока. — Талант? — удивился Хаджиме, кашлянув. — В смысле, мой талант? — Да, — загадочно улыбнулся Нагито. — Я просто играл в русскую рулетку и выиграл небольшой презент от Монокумы. — В русскую рулетку? — неверяще переспросил Хаджиме, уставившись на Нагито испуганным взглядом. — Только, кажется, я напутал с правилами и засунул пять пуль, а не одну, — Нагито взмахнул рукой и качнул головой. — Впрочем, не имеет значения. — Ты… выжил? Хаджиме облокотился на стену, боясь, что сейчас точно рухнет. Его вновь посетило знакомое чувство смерти. И оно висело над Нагито плотной тучей, охватывало, заставляло идти на риск. — Ну, — Нагито склонил голову набок, — как видишь, я жив. — Ты… идиот. Хаджиме не сдержался — звонко хлопнул Нагито по щеке, одëргивая ладонь. Его силы иссякали с каждым шагом, а такое движение окончательно лишило всего. Хаджиме равнодушно взглянул на Нагито, который поджал губы и смотрел теперь потерянно вдаль. — А если бы ты умер? Ты думаешь, что бессмертный? — Да кому какое дело? — холодно спросил Нагито, коснувшись своей саднящей губы. — Мне есть дело, — парировал Хаджиме, зная, как он боится этих слов. Нагито пусть и вёл двойную игру, пытаясь обыграть, выйти вперёд, узнать то, что выдвинет его из тени остальных, но он так же мог чувствовать. С самого первого мгновения, когда протянул руку Хаджиме, когда помог ему подняться. Когда заглянул в золотистые глаза своими. Когда впервые посмотрел на него по-другому, не как на очередную жертву безумной игры. Когда захотел, чтобы Хаджиме сказал ему те слова в тёмной комнате. Нагито Комаэда шëл к этому всю свою жизнь. А Хаджиме Хината хотел дать ему то, чего он заслуживал. В первую очередь, счастья. — Ты бесталанный, — едко выплюнул Нагито, пытаясь закрыться от пронизывающего взгляда напротив. Хаджиме почесал грудь, желая вскрыть её — зуд и невыносимое ощущение того, будто тебя режут скальпелем, не покидало после этих слов. — Ты резервный ученик. Просто никто. Ты… пустота, — Нагито вскрикнул, чувствуя грубую хватку на руке, в которую Хаджиме вложил неизвестно откуда появившуюся силу. — Хватит. Замолчи. Заткнись. Нагито умолк, осторожно подëргал руку, понимая, что хватка стальная. Хаджиме мог, когда хотел. Даже несмотря на близкий обморок. — Ты вновь и вновь лжëшь, пытаешься ускользнуть. Ты хочешь умереть? Нагито скривился. — Да. Я хочу завершить игру. Хаджиме помрачнел. — Каким способом? Своей жертвой? Хаджиме толкнул Нагито к стене и, сжав его плечи, надавил как можно сильнее. Ему хотелось причинить боль, выместить своё разочарование и удушение от мерзкого букета чувств. Отчаяние. Ненависть. Бессилие. Ему хотелось сдаться. — Да, своей жертвой. Чтобы ты, бесталанный, бесполезный идиот… Чтобы ты… Нагито сглотнул и опустил глаза, перестав рыпаться. Он тоже устал. Всем своим телом. — Хаджиме, — прошептал он, подняв несчастный взгляд на него. — Почему всё так получилось? Хаджиме тоже встретился с ним глазами, слушая, как на фоне рушится его мир. Потому что здесь, перед ним, стоял человек, который был способен уничтожить всë дорогое. А потом воссоздать заново, вселить в тебя жизнь и желание двигаться дальше. Таким был Нагито Комаэда — неисправимым лгуном, бегающим от истины и мечтаний. Но его умение оживлять и вселять надежду были поистине поражающим. — Мне запереть тебя, чтобы ты перестал интересоваться такими вопросами? Нагито провёл языком по пересохшим губам и покачал головой. Его чëрные тусклые пряди совсем исчезли. Теперь он был полностью белым, как первый снег. — Я не понимаю, почему мы оказались здесь. — Я тоже не понимаю, — признался Хаджиме, завороженно наблюдая за темнеющими глазами. Их зрачки расширились почти одновременно, захватили всю радужку, оставляя опасную черноту. Хаджиме хотел склониться ближе и сделать то, о чём никогда бы не подумал. Он хотел поцеловать его. Хотел… уберечь. Показать, как Нагито нужен ему. — Прости, — Нагито улыбнулся; его губы треснули из-за недостатка воды. Хаджиме трясущимися руками обнял холодное лицо Нагито, зная, что сейчас он намного бледнее, чем во время их первой встречи. Их так сильно потрепало, выжало всë, скрутило и пропустило через мясорубку. И всё ради чего? Ради чего Монокума уничтожал их разумы? ломал жизни? заставлял тонуть в отчаянии? лишал кислорода, погружая на самое дно страхов и мрака? — Почему мы? Хаджиме провёл пальцем по каплям крови на нижней губе Нагито и с ужасом уже не в первый раз осознал, что они обречены.***
Ценой чужой жизни — опять — они выбрались из чëртового лабиринта. Хаджиме хотелось вывернуть кишки наизнанку и промыть их дистиллированной водой. Он лежал в беспамятстве пару дней, игнорируя любые звуки за пределами маленького мирка, что Хаджиме выстроил после четвёртого суда. У него не осталось никаких сил, чтобы сожалеть. Жалеть. Скорбеть. Существовать. Жить он перестал, когда распахнул глаза и узрел голубое небо, склонившееся лицо над ним, беспокойные серые глаза. Наверно, до игры Хаджиме тоже не жил, иначе объяснить тягу к петле в качестве издержек прошлого невозможно. — Открой дверь, — по ту сторону уже несколько минут стоял Нагито, без остановки стучащий по дереву. — Нам нужно поговорить, — дополнял он периодически, слушая шелест простыней. Хаджиме только недавно встал, даже нашёл в себе силы принять душ — почти невозможный поступок. — Зачем? — равнодушно спросил он. — Хаджиме, — потерянно произнëс Нагито и замолк. — Это срочно. Хаджиме поднялся. Дезориентация вскружила голову, пошатнула, разбила окончательно. Он ожидал любую дикость со стороны Нагито, но не того, что он вломится в комнату и резво закроет дверь. — Убивать меня пришёл? — криво улыбнулся Хаджиме и охнул, когда Нагито вцепился в него, обнимая дрожащими руками. — Я предполагаю, кто может быть предателем, — прошептал он в шею, сжимая чужие лопатки. — Ты всё никак не оставишь эту идею? — Хаджиме машинально поглаживал белоснежную макушку, расслабленно смотрел вперёд, устало переминался с ноги на ногу и чувствовал полное собственное разрушение. — Это ты, да? — спокойно прошептал Нагито, но, вопреки таким громким словам, не отпустил замершего Хаджиме. — Ты опять за своё? — гнев сжал горло болью, колючим венком оплëл глотку, набил ваты в грудь, мешая вдохнуть ядовитый воздух в комнате. Хаджиме оттолкнул с ненавистью бледного Нагито, что с вызовом уставился на него в ответ. — Хочешь сказать, это не так? — огрызнулся Нагито. — Не ты ли строишь из себя такого посредственного, обычного, тихого? Не ты ли пытаешься внушить остальным защищëнность и надежду, но при этом с безразличием смотришь на казнь? Ты лицемер и предатель, Хината-кун. — Выйди, — Хаджиме указал пальцем на дверь, полыхая злобой. — А если не выйду? — Нагито шагнул навстречу, чувствуя хрупкую грань, которую ни в коем случае нельзя пересекать. Но он… пересёк. — Что ты мне сделаешь? — Да с чего ты вообще взял всё это? Я резервник. Ты сам так говорил. Почему же сейчас предъявляешь идиотские обвинения?! Чокнулся? Нагито промолчал. Едва улыбнулся, подрагивая уголками губ. Словно хотел рассмеяться. Хаджиме видел эту смену в мимике — со снисходительного выражения до надменного. Он не понимал, что его раздражает сильнее из этого спектра. — У тебя эмпатии нет? Или почему ты такой жестокий? — продолжал Хаджиме надломленным голосом. Желание выдрать саднящие комки в горле возрастало. — Что ты улыбаешься? Нагито опустил руки вдоль тела. И, задрав голову, с горящими глазами ответил: — Потому что ты предатель. А с такими, как ты, стоит разбираться быстро и без сожалений. Резервник. Хаджиме знал, что это неправильно. Но ничего не мог поделать, когда уже ударил Нагито по лицу, встречая ответный удар — в солнечное сплетение. И достаточно сильный, чтобы закашляться и отпрянуть, вдыхая раскалëнный воздух. Нагито сжимал пульсирующий болью нос, недобро скалился, зная, что они друг друга поубивают. — Доволен? — прошипел Нагито и вскрикнул с грубой хватки, после которой его дëрнули на себя. В итоге они запутались в ногах и рухнули на пол. Нагито пришёл в себя раньше (может, из-за хорошего самочувствия, или вестибулярный аппарат исправно функционировал), оседлал Хаджиме и вцепился в его волосы, оттягивая их с особой жестокостью. Он не хотел причинять боль или ломать ему кости, но выплеснуть гнев, смешанный с разочарованием, по-другому не получалось. Хаджиме не воспротивился давлению в корнях, однако поступил иначе — крепко сжал бёдра Нагито, собираясь скинуть его и, наверно, сломать ему лицо. Но замер. Нагито отпустил пряди, в шоке уставившись на Хаджиме под ним. А тот не менее ошарашенно взирал на него в ответ. — Я слезу. — Предупредил Нагито, сглатывая. — И мы забудем это. Ну конечно. Какой идиот, сидящий верхом, не почувствовал бы стояк. Ещё бы. Хаджиме даже стыдно не было от этого факта. Он готов в окно выкинуться и убиться об стенку за такой сюр. Нагито трясущимися руками пытался опереться о что-нибудь, чтобы поднять своё дрожащее тело, но лишь проезжался задницей по паху Хаджиме, который так и не отпустил чужие бëдра, продолжая агрессивно их сжимать. — Нагито, — хрипло позвал он и дëрнул его на себя. — Отпусти, — в панике попросил Нагито, но в противовес словам без сопротивления рухнул на Хаджиме и зашарил руками по рубашке. — Это идиотизм. — Я знаю, — сокрушëнно откликнулся Хаджиме и притиснул Нагито ближе к себе. То, что происходило в этой ледяной комнате, было немыслимым и чересчур банальным — где-то там на фоне маячили воспоминания о всех фильмах, где драка заканчивалась… таким. Хаджиме решился. У них осталось не так много времени до конца, что чувствовалось в атмосфере. Нагнетающая аура, нависающая над макушкой смерть, подобно венцу, символы в кошмарах, забивающая глотку боль. Хаджиме знал, что у них не будет счастливого финала. Ни сейчас, когда глаза видят такое же обречëнное лицо, ни после. Они уже у финала. Болезненного и адского. Он протянул руки к нетерпеливому Нагито, что пытался то ли расстегнуть рубашку, то ли вырвать пуговицу с корнем. Хаджиме обнял чашей из ладоней худое лицо, уставился в безумные глаза, выражающие горечь, и наконец-то поцеловал. Мягко, едва касаясь и не давая намëка на дальнейшее. Нагито не отвечал, закрыл глаза, словно хотел спрятать тайну. Отстранился, едва улыбнулся и прижался в чувственном поцелуе к щеке Хаджиме. И в этот момент, сжимая тело Нагито, он понимал, что всё изменится. Предчувствие неприятностей, которые наверняка перевернут жизнь и заставят захлебнуться, накрыло с головой, вызывая дикую, фантомную боль в рëбрах. Его это убивало.***
К убийствам нельзя привыкнуть. Ни в первый раз, ни в сотый. Даже не тогда, когда ты обычный резервный ученик, который каждый раз берёт на себя ответственность за расследование. И не тогда, когда ты смотришь на изуродованный труп твоего возлюбленного, слыша в голове неприятную пустоту. Накатывающая истерика почти незаметна на фоне галдящих, напуганных ребят. Обжигающие бесконтрольные слёзы игнорировались, пусть и стягивали щëки, заставляли задыхаться. Шок проходил, наступало неверие, а следом душила ярость. Хаджиме насквозь пропитался запахом крови. Он смотрел. Смотрел и с каждым таким взглядом находил множество деталей, от которых убивал сам себя лишь сильнее. Ещё позавчера он обнимал Нагито и хотел верить, что обойдётся. Не обошлось. Ничего не обошлось. Хаджиме не мог пошевелиться. Осел прямо там, стеклянными глазами рассматривая мёртвое тело. В голове зажглась одна мысль: отомстить. Найти убийцу и собственноручно отправить на эшафот, затянуть петлю и смотреть-смотреть-смотреть, как он умирает. …Хаджиме не помнил, как оказался на суде. Не помнил материалов дела. Не помнил абсолютно ничего. Он был разбит и истощëн. Он не верил. Не надеялся. Хаджиме был в отчаянии.***
Хаджиме безразлично разглядывал гигантскую фигуру Джунко в 3D-формате. Кому сказать — не поверят. Будто (Хаджиме внутри головы истерически рассмеялся) смотрит неуклюжее порно с анимированными девушками. Какое же тупое сравнение. Даже тот факт, что Нагито почти самоубился, не загладил впечатление от дальнейших событий. Этот ком придавил к земле и мешал пошевелиться. Хаджиме устал. Он хочет исчезнуть, раствориться, уйти из чëртовой симуляции. Да даже стать обратно Изуру Камукурой, который не чувствует абсолютно ничего, кроме скуки. Однако Хаджиме, услышав знакомое имя, встрепенулся, обратил взор красных глаз на Джунко и захотел разбить её надменное лицо. — Они живы, — объявила она, следя цепким взглядом за замершим Хаджиме. — Все живы, но находятся в коме. Если вы покинете симуляцию, то они потеряют шанс на жизнь. Хаджиме понял, какой Джунко умелый манипулятор. Вселила хрупкую надежду, а затем сразу же разрушила её, причиняя несоизмеримую душащую боль. …Даже нажимая кнопку и зная неудачные исходы, Хаджиме колебался между надеждой и отчаянием. У него нет шанса. У них его нет. У сказок нет счастливого конца — теперь Хаджиме, сжимая губы, думал, что эта истина правдива.***
Хаджиме со счастливой улыбкой гладил капсулу, чувствуя себя намного лучше за последние несколько лет. Он здесь. Он жив. И его можно вытащить. Эти три фактора двигали Хаджиме вперёд, заставляли работать усерднее во много раз, видеться с ребятами, которых он уже вытащил из комы. Потихоньку. Главное — удачно. День за днëм Хаджиме искал подход, пытался пробраться в его сознание и вытащить. Его разрывало на части грëбаное счастье, струилось подобно линиям света по телу, приносило долгожданное успокоение. …Хаджиме с трепетом рассматривал того же Нагито, которого видел в симуляции. Он озирался по сторонам, приходя в себя, не видя, кажется, ничего вокруг. Хаджиме опустил плечи и опустошëнно прошептал: — Нагито… Нагито вздëрнул голову и наконец-то сфокусировал зрение. Его растерянное лицо озарилось уставшей улыбкой. — Привет, Хаджиме, — он протянул руку с красными ногтями, и Хаджиме без смущения схватился за неё, притягивая Нагито к себе. — Привет. Когда он принял сидячее положение, Хаджиме крепко обнял его, счастливо растягивая губы в дрожащей от подступающих слëз улыбке. Нагито доверчиво жался в ответ и, наверное, впервые думал, как же сильно он ошибался насчёт Хаджиме и их жизней в целом.
