Klamstelpa og Nithurlut

Среди множества знакомых Тины в Рейкьявике, как ни странно, не нашлось ни одного человека, готового приютить её дольше чем на сутки. Один день она провела у подруги, а потом вспомнила, что где-то глубоко в списке её контактов числится Сальдис. Милая однокурсница, с которой она делила съёмную квартиру на первом курсе. Тина написала ей, и Сальдис разрешила приехать. — Привет, — улыбнулась Сальдис, когда Тина со своим багажом переступила порог. Тина выглядела измученной, но смогла улыбнуться, сбрасывая на пол сумки. Сальдис не изменилась, насколько она могла судить, может, даже одежда была всё та же. — Привет. Спасибо, что впустила. Её голос звучал жалобно, и Сальдис потянулась к ней с объятиями. Тина благодарно обвила её руками. — Что такое случилось? Ты откуда сбежала? — поинтересовалась Сальдис. Она помнила, что с этой квартиры Тина переезжала к своей девушке. — О… — Тина шмыгнула носом. — Меня выгнали. Я… давай сядем на кухне или в гостиной, я всё расскажу. — Окей. — Они прошли в гостиную, и Сальдис мимоходом сообщила: — От меня недавно съехала одногруппница. Не уживается со мной никто… — Я уверена, что проблема не в тебе, ты хорошая, — сказала Тина. — А я вот… Она отвела взгляд, злясь на себя. Она думала, что уже выплакала все слёзы, а оказалось, что нет. Ей жгло глаза, она не знала, что сказать, и выпалила: — Я ёбаная тварь, понимаешь? У меня всё было, всё! И я просто этими руками всё к чёртовой матери… Тина закрыла ладонью глаза. Сальдис растерялась и положила руку ей на плечо: — Ну, что случилось? Вы расстались, да? Тина кивнула. — Угу. Мы… нам было так хорошо… ты не представляешь, что это было, я как будто в сказку попала, она так заботилась обо мне, так любила, и вот, как шавку выбросила… Но разве я виновата, что я такая? Мне нужно, чтобы меня любили. И трогали. И ещё много всего. И то, что мы практиковали БДСМ, господи, да плевать мне было на БДСМ, я просто хотела принадлежать ей, потому что настолько сильно её обожала. Сальдис оторопела, пытаясь хоть что-то понять. А Тина сбивчиво продолжала: — Ты же Маттхильдур даже не видела! Ты не представляешь, какая она… Может, ты её видела в универе? Она такая, высокая… — Она схватилась за свой телефон и, шмыгая носом, стала искать фотографии. — Вот. Смотри. Сальдис послушно посмотрела на фотографии незнакомой девушки. Вот Матти гладит собаку своей сестры и смеётся. Вот она поднимает бокал шампанского, на ней шерстяной свитер, в ушах серьги в форме кошачьих коготков. Вот она сидит на диване и напряжённо читает что-то с ноутбука, не подозревая, что её фотографируют. Здесь она сидит на траве в парке в спортивном топе и коротеньких шортах. Это лето. Здесь они обе стоят во дворе дома Рагны в пуховиках — это зима. Вот Матти на кухне, волосы собраны в хвост, домашний халат, очки подняты на лоб. Здесь она на важном мероприятии — в кремовом платье. Вот она поехала на конференцию и выступает в своём любимом брючном костюме. Глаза Тины заново наполнялись слезами, пока она переводила взгляд с экрана на равнодушное лицо Сальдис и обратно. Она не знала, как ещё выразить, какое сокровище она потеряла. — Красивая женщина. Только какая-то грустная, — сказала Сальдис. — Она богиня, она огромная и умная, как бог, — заверила Тина. — И я прыгала вокруг неё собачкой, я готова была всё для неё делать. Вообще всё!.. А потом эти бары, клубы, а Андреана… Понимаешь, Матти стала больше времени уделять своим книжкам, чем мне, и я начала беситься. Бесилась, бесилась, бухала… — Ей было тяжело не захлебнуться смехом и рыданиями. — Представляешь, мне Матти даже перестала деньги на алкашку давать, и мне подружки в долг давали на пиво! Представляешь? И пришла эта Андреана, ну, ты знаешь её?.. конечно, ты не знаешь её, ты же хорошая девочка, ты по барам не таскаешься, а я вот встретила её. Ёбаная зараза. Она напоила меня за поцелуй. Ну а дальше… сама понимаешь. Матти обо всём узнала. Андреана сама написала ей! Какого хера?! Обиделась, наверное, что я не писала ей и не звонила после… Блять… Я такая тупица, почему я вообще надеялась, что Матти сможет меня простить? Она просто озверела и выгнала меня… Её голос перешёл в писк, и Сальдис снова пришлось обнимать её, успокаивать. «Я такая тупая алкоголичка… она воспользовалась… зачем, блять, зачем она Матти написала… я бы ей лицо расцарапала», — неразборчиво бормотала Тина. Когда она успокоилась, до красноты растерев нос салфеткой, Сальдис сказала: — Ладно, кажется, в общих чертах я поняла, что произошло. Мне жаль, что так вышло. Не знаю, что тебе сказать… А что твои родители, они знают про это всё? — Нет. Не-ет, ни за что, нет. — Тина замотала головой. — Я не хочу, чтобы они знали. — Нужно рассказать. Тебе нужна их помощь. У тебя же даже денег нет, куда ты денешься? Тина пожала плечами. — Они звонят мне время от времени, — она шмыгнула носом. — Это ужасно. Мне так неприятно с родителями говорить, и с бабушкой, и с дедом, и с крёстной… я чувствую… что я такая же жалкая, какой всегда и была. Была, когда уезжала от них. Они помолчали. Сальдис предложила поесть, но Тине ничего не хотелось. Лёжа на диване и глядя в потолок, она проговорила: — Я предательница. Саму себя предала. Я всегда думала, что я хоть кем-то стану. А я ничтожество. Я уже даже не мечтаю кем-то стать. Я хочу отмотать время, Сальдис, отмотать… Она замолчала, понимая, что слишком загрузила несчастную девушку. Они долгое время не общались и были друг другу никем, и Сальдис вообще не была обязана её слушать. Тина и так уже достаточно наговорила, ей стало чуточку легче, но всё равно ещё хотелось проклинать и материть себя, и мысленно она продолжала это делать. Прошло некоторое время, Сальдис сидела рядом, с ноутбуком на коленях, и что-то печатала. Тина смогла сформулировать первую здравую мысль за долгое время: «Нужно понять, что делать дальше». — Ты говорила, что снимаешь квартиру одна сейчас? Сальдис кивнула: — Да, и ищу новую сожительницу. Хочешь вернуться? Тина закусила губу. Ей больше ничего не оставалось, кроме как снова жить с Сальдис, хотя мысль об этом подводила её к новой истерике. Она не хотела возвращаться сюда. Она надеялась, что катастрофа, в которой она оказалась — это лишь временная ситуация, нужно просто замучить Матти звонками, спать под её дверью, вымолить прощение и начать отношения с чистого листа. Всё что угодно, лишь бы не жить снова в этой двушке, не звонить родителям, прося прислать денег на квартиру, не плакать ночами в той комнате, которая должна ещё хранить на обшарпанных стенах эхо её рыданий со времён первого курса. — Я… я поживу тут месяц, да. А потом будет видно. Потекли печальные и бессмысленные дни Клементины. Она постоянно думала о своём глупом поступке, целыми днями лежала в спальне и чувствовала тупую боль во всём теле. Она сама позвонила отцу, чего давно не делала. Ей снова нужны были деньги родителей, до тех пор, пока она не найдёт работу. Услышав это, отец забеспокоился: — Тебя уволили? Тина попыталась вспомнить, откуда её «уволили», где она вообще работала всё это время по мнению родителей. — Эмм, да. Уволили. Я накосячила сильно. — Тина горько усмехнулась. — Не расстраивайся. Мы пришлём деньги, а ты ищи работу. А ещё лучше — садись за учебники и готовься поступить в универ снова. О, опять эта песня. Родители всё ещё мечтали о том, чтобы доченька одумалась и получила высшее. — У тебя всё нормально? Мы с мамой хотим приехать к тебе… — Нет! — испугалась Тина. — Не надо приезжать, я… я прям очень сильно занята! Очень! Я даже не смогу с вами провести время. — Чем же ты занята?.. — Я… ну… знаете, я наверное к вам сама приеду. В августе… или в октябре… не знаю… так что не напрягайтесь. Всё нормально. — Её губы задрожали. — У меня всё нормально. Потом она медленно приходила в себя, наконец-то распаковала вещи, начала что-то есть хотя бы два раза в сутки, смогла внести плату за квартиру, сходила за покупками. Она снова стала надеяться, что сможет вернуть Матти. Она звонила ей и писала сообщения, но Матти игнорировала её с потрясающим хладнокровием. Тина проклинала себя. Теперь она проклинала и Матти тоже. Как это бессердечно — не давать ей даже шанса оправдаться. Она вновь и вновь прокручивала в памяти их последний разговор, хотя это и разговором было трудно назвать, Матти просто уничтожила её в два счёта, не давая времени на объяснения. Она вспоминала ярость в глазах Матти, металл в её голосе, и память подводила её, искажая лицо в оскал, подсвечивая глаза красным, усиливая громкость голоса. Вспоминать это — как смотреть киношную сцену убийства в своей голове. Тине так хотелось надеяться на что-то хорошее, что свою измену она тоже начала переосмыслять. Так ли уж отвратительно она поступила? Она всего лишь один раз переспала с кем-то, и разве этот единичный проступок, в котором Тина была готова сама сознаться, перекрывал всё то хорошее, что она дала Матти? Тина сотни раз клялась ей в любви, была готова ради неё на всё, была её домработницей и покладистой обслугой в постели, она отдавала возлюбленной свою плоть и кровь в буквальном смысле. Это не мог перечеркнуть один пьяный оргазм — или сколько их там было — в чужой постели. — В конце концов, что я такого сделала? — жалобно бормотала Тина, лёжа в гостиной. Сальдис что-то чертила, сидя на полу. — Ну, поебалась с какой-то Андреаной, и что. Это разве какое-то большое дело? Матти сама говорила, что у неё прогрессивные взгляды, что она не пуританка. Что, просто выпендривалась, получается? Измена — это ведь… патриархальное понятие. Да. Матти поступила, как мужло. Как будто после измены я пришла в негодность. Как будто мной попользовался кто-то другой и я стала грязной. Да пошла она к чёрту. Её вдохновила мысль о том, что это Матти поступила с ней плохо, а не наоборот. Матти жестокая, хладнокровная, бессердечная… от этой мысли ей стало легче. И она принялась вспоминать всё, что любила в Матти, чтобы мысленно растоптать любовь, вымазать все положительные черты Матти дёгтем. Маттхильдур — не богиня, а нескладная двухметровая лошадь. Она постоянно мёрзла. И у неё часто были ужасно холодные руки, от прикосновений которых Тина вздрагивала всем телом. А ещё она постоянно молчала. Она была замкнутой в себе, мрачной, отталкивающей. Она сутулилась. Ей приходилось щуриться, чтобы увидеть что-то на расстоянии пары метров без очков. Тина никогда не знала, что у неё на уме. Матти всё делала по инструкции. Матти злодейка. Матти — садистка. Она строгая и скучная училка, а образ сильной и независимой доминаторши был создан искусственно, и главное как изящно, нужно несколько штрихов — навесь на себя пару цепей и надень портупею, и вот на тебя уже смотрит с вожделением наивная второкурсница. Всё, что Тина любила в ней, теперь нужно было ненавидеть. Вперёд, продолжай врать себе, чтобы уверовать, что Матти не была идеальной. Прекрасная Матти, которую ты потеряла. Она сидела на кухне и слушала музыку в наушниках, попивая вино из кружки. — Всё понятно, — сказала она в пространство, даже не дожидаясь, когда придёт Сальдис — жилетка, в которую можно плакать. — Всё ясно. Я была игрушкой для её самоутверждения. Она купила меня, как вещь, за деньги и за комфорт. Я всегда старалась быть удобной вещью для неё, потому что она меня купила. Попытки очернить Матти ни к чему не привели, Тина всё равно помнила слишком много хорошего. Она думала о мягких каштановых волосах и о ночных рубашках на голом теле, она мечтала ещё хоть раз оказаться рядом с Матти и почувствовать её любовь — получив нежный поцелуй в висок или хлёсткий удар ладони по щеке, не важно. Иногда она видела сны о Матти, нечёткие и бессмысленные, но один кошмар ей запомнился в подробностях. Она стоит в тёмной прихожей, испуганная и раздавленная. Маттхильдур возвышается над ней, как башня. Клементина что-то мямлит и просит прощения: — Я не хотела, прости меня, прости-прости-прости… Холодный взгляд. Ненавидящий взгляд. Голос, в котором слышится отвращение: — Жалкая тварь. Меня тошнит от тебя. — Что мне сделать, чтобы ты меня простила? — Ты реально хочешь это знать? — бровь Матти изогнулась дугой. — Лучше бы тебе бежать отсюда. Но что же, иди в спальню, если хочешь, чтобы я дала тебе шанс. Иди и разденься. Я приду через минуту. И молись, чтобы я не убила тебя. Огромный, страшный оскал зубов в обрамлении красных губ, а в следующее мгновение он уплывает, и Тина уже стоит на кровати на четвереньках, одна в спальне, раздетая, дрожащая. Маттхильдур заходит тихо. Тина оборачивается, чтобы посмотреть, для чего ей была нужна минута. На руках Матти чёрные перчатки из латекса до локтей. Тина всхлипывает. — Не верти шеей, — приказывает Матти. — Не смотри на меня. «Не верти шеей, иначе я её сверну» — посыл очевиден. «Не смотри на меня» — потому что ты противна мне. Тина прячет лицо в простыне, а Маттхильдур подходит ближе. Резкий удар рукой по ягодицам, от которого, кажется, хрустнул позвоночник. Будто это не рука женщины, а полено. Тина не могла видеть её лицо, но если бы могла, то увидела бы брезгливость и ненависть. Огромные ладони великанши, обтянутые чёрным латексом, снова и снова ударяют с такой силой, что Тина вскрикивает и дёргается от каждого удара, а кровать под ней истошно скрипит. Это не похоже на всё то, что они делали раньше, когда любящая Матти «наказывала» её, а она таяла от болезненного удовольствия. Теперь это только боль, никакой любви, только отвращение, хруст костей и горящая огнём кожа. И это только начало. Тина трясётся, пока Маттхильдур достаёт что-то из шкафа. Звон металла. В её руках — кожаный ремень, а звенит металлическая пряжка. Прежде, чем Тина успевает закричать, Маттхильдур замахивается, и тяжёлый металл на огромной скорости врезается в плоть. Тина взбрыкивает и кричит, не может устоять и падает плашмя, и второй удар приходится так косо, что свозит кожу. — Хочешь уйти? — спрашивает Маттхильдур, и Тина не знает, действительно ли ей предлагают спастись или издеваются. За молчание Маттхильдур отвешивает ей ещё один удар. — Ну как? Нравится? Ты всё ещё любишь меня? Клементина ничего не может сказать. Она осмеливается снова повернуть голову и посмотреть на Маттхильдур. Она вся в чёрном, её глаза обведены чёрным, губы плотно сжаты. Чёрный ремень в руках. Тина не может ответить и шепчет: — Прошу тебя… — Отвернись от меня. Маттхильдур подхватывает её под животом, легко, будто кошку, и ставит на колени и локти. Ремнём она перетягивает ей руки. Ноги привязывает к столбикам кровати верёвкой. — А ты потекла, животное, — замечает Маттхильдур. Тина дёргается, пытаясь свести ноги. — Нужно заткнуть тебя чем-нибудь. Матти запихивает в её рот кляп, после чего куда-то исчезает. Тина благодарна за передышку, но в следующую секунду чувствует, что в неё проникает нечто холодное, гладкое и вибрирующее. Дрожь снова пробегает по всему телу. Вибрация слишком сильная, почти разрывающая, и всё равно это ощущение кажется приятным в сравнении со всем остальным, что она чувствует. — Будем считать, что разогрев окончен, — говорит Маттхильдур. Голос её срывается на порывистый выдох, ей явно не терпится сделать что-то ещё. Тине перекручивает внутренности. Она ничего не может сделать, она полностью зависима от воли Хозяйки, а воля Хозяйки подчинена хищнической жажде крови. Тина должна заслужить прощение, и Маттхильдур отыграется по полной. Даже если Тина не выдержит и просто умрёт на этой кровати, Хозяйке будет всё равно. Несколько шагов. Маттхильдур открывает верхний ящик комода. Тихо звенит металл, но Маттхильдур говорит: — Это всего лишь плеть, не бойся. — И от этих слов, явно произнесённых с улыбкой, Тина холодеет. — Ты же любишь, когда тебя обхаживают кошкой-девятихвосткой? Что может быть лучше для искупления грехов? Тина пытается посмотреть на приближающуюся палачиху, но слёзы застилают ей глаза, она ничего не видит, но слышит свист и звон. И она чувствует невыносимую боль, будто из её спины вырвали клок мяса. Её крики переходят в визг, и только через несколько секунд она понимает, что плеть действительно разорвала мышцы. По спине потекли капли крови, со спины на грудь, с груди на простыню. — Кошка с коготками, — сухо объясняет Маттхильдур в ответ на её мычание. Она что-то суёт Тине под нос, и та наконец видит плеть с крючьями на конце каждого хвоста. Тина мотает головой и снова мычит, но Маттхильдур невозможно остановить. Хвосты карающей плети снова взлетают, звеня железом, и крючья вонзаются в лопатку, плечо, поясницу, ягодицы, бёдра; кожаные ремешки прожигают красные полосы на коже, а крюки оставляют рытвины, разрезая мышцы и поскрёбывая кости. Кляп не даёт выкрикнуть мольбы о прощении, но Маттхильдур, кажется, всё равно слышит их, потому что на каждое «Прости меня», которое Тина пытается промычать, она отвечает более сильными ударами и издевательским вопросом: «Всё ещё любишь меня?». Тина сдаётся — а может, давно уже сдалась — и молится о смерти. Она орёт сквозь кляп, но уже очень хрипло, пытается уворачиваться от плети, но от неё никуда не уйти. Она не может произнести ни одного слова отчётливо, но снова и снова пытается прокричать «Хватит» и «Прости». Она удивлена — почему до сих пор не умерла? Боль давно должна была убить её, боль кажется неописуемой, но сквозь неё продирается издевательское удовольствие. Её распирает изнутри, и от каждого резкого движения вибратор ощущается ещё сильнее, и Тина не может отрицать, что возбуждена. Она бежит от боли, мысленно сосредотачиваясь на удовольствии. В какой-то момент Маттхильдур бросает плеть. — Какая же ты блядь, Тина. Неисправимая. Она вынимает из её рта кляп и хватает за волосы, поднимая заплаканное лицо из простыней. Тина только теперь понимает, что находится вовсе не в спальне, а в каком-то помещении со стенами из серого кирпича, с деревянным окном. Захлёбываясь, Тина просит: — Не надо больше… не надо… прости… Кровь стекает ручьём по рёбрам и бёдрам, но она не хочет думать об этом. Ей нужна разрядка. В море боли она цепляется за последний шанс испытать что-то приятное в этой жизни. — Говори, говори, — довольно произносит Маттхильдур. Рука в латексе опускается на промежность Тины и грубо поглаживает. — Только подумай получше: за что ты просишь прощения? Она вновь наматывает её волосы на руку, а другой рукой берёт вибратор и резко вгоняет его глубже. Тина подскакивает, но Маттхильдур делает это снова и снова, придавливая её голову к матрасу. Резко, грубо, быстро, настолько глубоко, что кажется, что вибрирует где-то в груди. — Всё ещё любишь меня? — снова и снова спрашивает Маттхильдур. Тина вспоминает, что правильный ответ на этот вопрос — «да». Но она не может сказать ни да, ни нет. — Прости… м… меня… — Что? — Прости… — За что же? — Я н… я не… Тина задыхается. От толчков заплетается язык и путаются мысли, рыдания не дают довести ни одну из них до конца. — Ну же, Тин, подумай получше. «За то, что я оказалась здесь, за то, что я есть, за то, что я… существую», — Тина не может это произнести, но, наверное, Маттхильдур уже проникла в её мысли и всё прекрасно знает. Тина наконец докопалась до верного ответа. Маттхильдур всё глубже и глубже проникает в неё, пока Тина не кончает с болезненным криком. По лицу текут слёзы и пот. Она с трудом разлепляет веки. Ей просто хочется исчезнуть. Она не может думать ни о чём кроме разрывающей боли, она не может перестать кричать. Кажется, её вот-вот вырвет. Но вместо этого она лишь разражается кашлем и чувствует, что из её глотки на подушку течёт кровь. — Убей меня. — Тина пытается взглядом найти свою мучительницу, но всё расплывается. Она теперь ничего не видит, но слышит ядовитый шёпот: — Уверена? Но почему? Ты всегда только этого и хотела, ты хотела боли. Ты же говорила, что принадлежишь мне? — Рука в перчатке хватает Тину за лицо. Латекс мокрый и пахнет сырым мясом. — Ты готова сдаться так быстро? Я так много могу предложить тебе. Я бы взяла огромный кнут и перебила тебе позвоночник… я бы вошла в тебя своей рукой, окончательно разорвала бы тебя и покопалась в твоих внутренностях… а сколько твоей крови я могла бы выпить… Тина теряет сознание, она хочет очнуться в иной реальности, но кошмар держит её. Она снова в этой пыточной, она снова слышит голос: — Где твоя метка? Тина с трудом фокусирует взгляд на своём левом плече. Оно гладкое, если не считать одного нарыва от крюка. Тина не понимает, что это значит. — Где же твоё клеймо, Тина? Ай-яй-яй. Ты стёрла его, понимаешь? Ты стёрла с себя моё имя. Что? Что ты говоришь? Нет-нет, не ври, ты сама во всём виновата. Это твоя вина. О, лучше бы я поставила тебе клеймо раскалённым железом. Но я не люблю играть с огнём. Мне будет интереснее разодрать тебя и выбросить в снег то, что от тебя останется. Тина непонимающе мотает головой: какой снег, ведь сейчас же… какое время года? Она смотрит в полуподвальное окно и к своему ужасу видит снегопад и сугробы. А потом она переводит взгляд с окна на Маттхильдур. Почему на лице её маска с красными шипами? Откуда в её руке взялся нож? Отрывистые сцены. Нож прорезает спину крест-накрест. Тина зачёркнута, она — расходный материал, распятая грешница, мусор. Глаза палачихи обведены уже не чёрным, а красным. Тина беззвучно кричит — потеряла голос, а лицо в маске плывёт перед ней, и маска улыбается. Тина всё ещё не понимает, что происходит, и отказывается верить в приближающуюся смерть. Руки в окровавленных перчатках выдвигают нижний ящик комода и, выкинув к чёрту мягкие флогеры и стеки, достают огромный топор. Будет два удара — ровно по намеченным ножом линиям буквы Икс… С тихим стоном Клементина проснулась в своей спальне на съёмной квартире. В первые секунды она помнила всё и сразу. Потом элементы сна упорядочились, встав в стройную линию событий. Через минуту она уже не помнила половину сна, но и того, что осталось в памяти, хватало сполна. Кровь, плеть, разрытая крючьями плоть, топор, боль, удовольствие… нет, теперь она уже не чувствовала ни капли удовольствия, хотя во сне оно было. Теперь было только ощущение грязи на теле и какие-то странные спазмы в мышцах — призраки мучений из кошмара. Она действительно чувствовала боль во сне. Как эта адская боль её не разбудила? Спать дальше было невозможно, нужно было вставать, хотя было довольно рано. В гостиной послышался будильник и зевок Сальдис. Тина хотела подняться с кровати, но тут заметила, что между ног у неё слишком мокро, и пульсировало, будто от сильного возбуждения. Тина упала обратно в кровать и закрыла глаза рукой. Это было в сто раз унизительнее, чем кошмар. Её тело отреагировало возбуждением на сон, в котором её пытали и убивали. Уткнувшись носом в подушку, Тина беззвучно разрыдалась — это была теперь единственная её реакция на все неприятности. Ей хотелось убить себя, лишь бы не испытывать этот горячий стыд от горячей крови, прилившей куда не нужно. Она закрыла руками голову, как будто это могло спасти её от ужасной мысли: «Это и правда была моя мечта». Тина хотела принадлежать Матти — и это желание никуда не делось. Образ Матти с окровавленной плетью в руках даже теперь вызывал волну жара. Только эта жестокая Маттхильдур из кошмара — совсем не то же, что реальная Матти. Матти не хочет быть садисткой. Она сейчас, наверное, сдаёт какой-нибудь экзамен или выбирает, в какую школу идти работать. И с реальной Матти Харальдсдоттир ты уже никогда не пересечёшься, и всё, что тебе остаётся — мечтать о пародийно кровожадной великанше из своих кошмаров.