Klamstelpa og Nithurlut

В августе состоялась победа Клементины: она устроилась на работу кассиршей в супермаркете. Теперь она могла самостоятельно платить за квартиру, и на еду тоже хватало. Родителям она сказала, что всё хорошо, приезжать не нужно, помощи не нужно. Она сама уже не знала, почему не могла сказать правду. Без их финансовой помощи она была обречена упасть на самое дно рано или поздно. Но она представляла, какое огромное разочарование постигнет мамочку и папочку, если они услышат правдивый рассказ о жизни Клементины в Рейкьявике. Ей так этого не хотелось, что она предпочитала врать и надеяться: всё обойдётся. Она долгое время не появлялась в барах и забыла о том, что такое ночная жизнь. Но время шло, и ей снова захотелось туда. Ей нужны были люди — не хмурые лица, проплывающие мимо её кассы со своими покупками, а живые пьяные люди, подсвеченные неоном. Общение с Сальдис не удовлетворяло эту потребность: она была замечательной, доброй девушкой, но с ней было скучно. Сам силуэт низкорослой блондинки в домашнем халате ассоциировался с чем-то плохим. Так что, накопив хоть немного, Тина снова стала посещать ночные заведения. Без толпы людей вокруг она слишком резко ощущала своё оголённое ничтожество. В какой-то момент её осенила гениальная мысль: ведь можно подзаработать, трахаясь с незнакомками за деньги. «Кому ты нужна? Ты и бесплатно никому не нужна», — возникла и такая мысль, но, отогнав её, Тина с удивлением обнаружила, что на её товар есть спрос. Платили не много, но ей было плевать, она радовалась и тогда, когда символической платой был бокал вина или коктейль. Она всё ещё часто вспоминала Матти. Мысль «Я всё ещё люблю её» и мысль «Я ненавижу себя» слились воедино. Клементина потеряла надежду на то, что Матти простит её, она чувствовала себя брошенной, растоптанной, бессильной. Всё, что теперь оставалось, это трахаться и заливать вину вином. Девушки, перед которыми она раздевалась, обращали внимание на её шрамы. Тина ненавидела это и потому предпочитала тёмные комнаты. Ей было горько от мысли, что шрамы остались только у неё, у Матти не осталось ни единого. Тина лишь иногда позволяла себе поцарапать любимую коготками, и царапины успели бесследно зажить задолго до их расставания. Тина не знала, где сейчас Матти, чем занята — в соцсетях Матти не выкладывала новых фотографий и ничего не писала. В любом случае, Матти могла спокойно двигаться дальше, забыть Клементину, идти к своим целям. А Тина не сможет. Всё её тело покрыто напоминаниями о том, кому она принадлежала. Вскоре Тина поняла, что от шрамов есть какая-то польза. Узнавая о том, что Тина — мазохистка, некоторые проявляли к ней повышенный интерес. И в её жизнь вернулись плети, лезвия, цепи, стеки, кожа, латекс. Добавилось то, что никогда не нравилось ни ей, ни Матти — страпоны, иголки, булавки, зажимы и электрический ток. Она подстраивалась под каждую, игнорируя дискомфорт. Иногда ей даже было приятно, и выброс эндорфинов создавал иллюзию, что жизнь, в общем-то, не так уж плоха. У неё оставалось много ненужных вещей, купленных на деньги Матти. Сначала она обливала их слезами и клялась, что никогда не продаст. Но потом стала распродавать, чтобы на вырученные деньги покупать еду и красивое бельё. Тина врала о своих фетишах и кинках, вынуждая саму себя делать то, что не хотела, позволяла незнакомкам связывать себя. Иногда её состояние резко ухудшалось, она погружалась в ипохондрию, уверенная, что на этот раз точно подцепила какую-то венерическую болезнь. Совмещая две свои работы и успевая напиваться в дороге от супермаркета к чьему-то телу, Тина убивала свой организм. Недосып и усталость стали её спутниками. Собственное отражение отвращало её. Красивое от природы лицо, которое не мог изуродовать даже нездоровый образ жизни, всё равно казалось ей мерзким. Волосы, вечно растрёпанные и попорченные краской, казались Тине соломой — хотя это не было важно, главное, чтобы они были средней длины, так удобно хватать и тянуть. Помадой она не пользовалась — всё равно её придётся стирать, зато щедро мазала ресницы тушью, она так красиво растекается по щекам, если заплакать. Постоянное пьянство помогало терпеть постоянные акты купли-продажи своего тела. Цикл из выпивки и похмелья был бесконечным, в голове Тины был туман, и в нём она больше не видела саму себя. Чьи это руки, мои или чьи-то чужие? А какая разница. Продолжай делать своё дело, тебе же нужно обеспечивать себя. Ты утопила свою совесть, чтобы делать всё, что хорошо продаётся. Нужно ли говорить о том, что ни с кем из своих клиенток Клементина не испытывала того удовольствия, которое ей дарила Матти. Нет, иногда ей даже нравилось, редкие умелые садистки доводили её до экстаза искусной поркой. Но это было не то. Они пользовались ею. А она пользовалась ими. У неё ничего не было, не было собственного дома, не было почти никакого имущества помимо кружевных трусов и лифчиков. Но что у неё было — это её тело, и боль этого тела была для неё домом. Большую часть своих клиенток Тина просто терпела. Она никого не могла любить и никому этого не предлагала. Её преследовали дикие мечты-фантазии. Она представляла, как жестокая Маттхильдур бьёт её по щекам. Как хладнокровная Маттхильдур похищает её, запирает в комнате и держит на цепи, избивает, доводя ударами до хрипоты, морит голодом до измождения. Эти мечты, как кинофильмы, проигрывались в её мыслях уже против её воли. Тина готова была выть, представляя, как Матти методично уничтожает её. Чтобы хоть что-то почувствовать со своими клиентками, Тина пыталась представить, что это она, Матти, что это её холодные глаза, что это её сильные руки бьют наотмашь и без пощады. Тине снились её кулаки. Когда очередная «хозяйка» била её, Клементина кричала, и это был не просто крик боли, это были неразборчивые «за что, почему, вернись ко мне». Странно, ведь все эти женщины делали то же самое, что и Матти. Они делали Тине больно и тем самым приносили ей наслаждение. Почти те же инструменты, действия и движения. Та же модель отношений: госпожа и вещь. Та же боль в мышцах. Та же кровь, нетерпение, кипение, оргазм. Вот только Тина ненавидела всех этих женщин, потому что они не были той единственной, которую она любила. Встречались женщины, которые на время пускали её к себе пожить — либо из жалости, либо для того чтобы несколько дней иметь мазохистку в своём распоряжении. Когда Тина возвращалась домой после долгого отсутствия, Сальдис уже не скрывала своей обеспокоенности и брезгливости. Особенно осуждающим был её взгляд, когда Тина будила её лязгом двери рано утром или глубокой ночью. Шла осень, Сальдис училась и нуждалась в нормальном сне. Один раз вернувшись в семь утра, без денег, неудовлетворённая и злая, Клементина застала Сальдис завтракающей на кухне. — Ноль крон. Ноль. Зря только шаталась всю ночь. — Клементина мрачно хохотнула. Подумав, она села рядом с девушкой и схватила её за руку. — Может быть ты, Сальдис? Придуши меня... так, чисто по-дружески, хлестни меня плетью? М? Давай, попробуй, вдруг тебе понравится, никогда не знаешь… Сальдис растерянно жевала овсянку. — Эмм, нет, спасибо, я не очень-то… заинтересована. — Ты не понимаешь, мне же это… нужно… если меня не побьёт кто-нибудь другой, я сама себя ёбну… Сальдис поморщилась. Тина не обижалась, когда замечала отвращение в глазах сожительницы. — Слушай, я лучше съеду, — мрачно сказала Клементина. — Я тебе только мешаю. — Нет, вовсе нет… — покачала головой Сальдис, хотя явно обрадовалась такому повороту дел. — Да я серьёзно, я съеду, ищи кого-нибудь другого, с кем можно делить аренду. У тебя есть подружки на курсе? Нет? Это плохо, дорогая, иметь друзей это важно. Я буду снимать какую-нибудь однушку, так будет удобнее всем… Вскоре она действительно подыскала себе паршивую однушку. Сбор чемоданов напомнил про что-то плохое. В прихожей она распрощалась с Сальдис. Они не стали обниматься на этот раз, но Сальдис искренне пожелала ей всего хорошего. Тина расчувствовалась, вспомнив, сколько раз этой девушке приходилось её успокаивать, как на первом курсе они пытались учиться вместе, как Сальдис хоть немного вдохновляла её своим примером, делилась шпорами на тех предметах, которые у них совпадали. Жаль, что они так и не стали близкими подругами. В своей новой квартире Тина скучала по Сальдис, но не хотела писать ей или созваниваться. Их пути должны были разойтись. Смотреть на девушку, безмятежную и сосредоточенную на учёбе, было неприятно, нужно было срочно бежать от неё, потому что до Клементины дошло: она всегда должна была быть такой же, как Сальдис. Случай столкнул их пару лет назад, когда Тина искала сожительниц среди будущих однокурсниц, и Сальдис откликнулась на её предложение снимать квартиру вместе. Это судьба их свела, чтобы показать Клементине: вот тебе хороший пример для подражания, делай, как она. У Сальдис были задатки, были черты, которые болезненно напоминали Тине о Матти: организованность, любовь к планам и спискам. За то время, что они не общались, Сальдис стала куда более целеустремлённой и энергичной. Тина тоже хотела бы такой быть.

***

Ночи становились холоднее, Тина наскребла денег на тёплую куртку — «У Матти была такая же…». Она продолжала околачиваться по Рейкьявику каждый вечер, надеясь встретить кого-то, кому захочется хорошо провести с ней время за деньги. Тина давно уже не видела свою конкурентку — Андреану. Но однажды, в мрачном раздражении прохаживаясь по улице, она увидела Андреану у дверей бара. Она курила, облокотившись на стену, рядом с фонарным столбом, и разговаривала с какими-то парнями. Кулаки Тины сжались. Она столько раз проклинала её, а потом забыла о её существовании, и теперь, стоило Андреане попасться ей на глаза, ненависть вспыхнула с той же силой. Андреана не замечала её и с вялой улыбкой говорила что-то собеседникам. Тина ждала. Ей повезло: парни ушли, а Андреана осталась одна с сигаретой в костлявых пальцах. — Ну привет, — сказала Тина, подходя ближе. Андреана перевела на неё взгляд и подняла брови: — Конфетка, мы знакомы? Тина заметила, что её брови уже не были чёрными и густыми, как раньше. — Не помнишь меня? — Тина схватила её за шею и выволокла под свет фонаря. — Узнаёшь? Андреана невозмутимо рассматривала её. Тина же вгляделась в её лицо. Под ярким светом Андреана выглядела ужасно: зелёная кожа и проступающий под ней череп. — А-а, это ты, — протянула она, хотя не было гарантии, что она действительно что-то вспомнила. Тина рявкнула: — Ты нахера моей девушке написала, что мы трахались? А?! Я хочу знать, какого чёрта тебе это понадобилось! Андреана нахмурилась, вспоминая те далёкие события, и закатила глаза: — А что, нельзя было? Мне просто захотелось. Было интересно, что произойдёт. — Интересно? Интересно?! Тина тряхнула её за плечи и хлестнула ладонью по лицу. Её запястье больно ударилось о челюсть Андреаны. Девушка схватилась за щёку, но ни страха, ни боли она не испытывала. Она равнодушно смотрела на Тину. — Неплохо, — прохрипела Андреана, потирая щёку. — А дальше? Клементина… Вытряхни из меня жизнь. Я бы спасибо сказала. И Тина действительно могла это сделать. Андреана не сопротивлялась. Она поправила руками свои облезлые волосы, и Тина заметила синяки на локтевых сгибах. — Может, выпьем, пуська? — насмешливо спросила Андреана. Из её носа потекла кровь, хотя Тина была уверена, что ничего не делала с её носом. Это было приятно — повидаться с кем-то, кто ещё ничтожнее тебя, такая радость выпадала Тине редко, но теперь ей стало противно, будто она смотрела на разлагающийся труп. Она ещё раз смерила Андреану уничтожающим взглядом, развернулась на каблуках и ушла.

***

В воздухе чувствовалось приближение зимы, Тине становилось всё хуже. Она сама этого не замечала, но если бы она с кем-то поговорила о своём состоянии, ей бы сказали срочно лечиться. Её атаковала бессонница, а из-за плохого питания и нервов она похудела. Плети били больнее по выступившим костям. Желание умереть давно уже стало нормой. Тина могла остановить всё это, вернувшись в Акюрейри и попросив родителей о помощи, но она была уверена, что всё нормально. Ведь её клиентками были исключительно женщины, а она любила женщин, о, эти ангельские существа, оскорбляющие её, душащие её, режущие её, были абсолютно безопасны, и психика Тины, по её собственному убеждению, была в полном порядке. Она могла ничего не есть целый день — иногда забывала, иногда это было способом наказать себя. Она верила, что всё под контролем. «Я похудела? Это нормально, это хорошо, — думала она. — Синяки стали ярче и сходят дольше? Ну и прекрасно». Она говорила, что подвергает себя пыткам не только ради денег, и это было правдой. Она нуждалась в садистках, истязающих её, потому что без них взялась бы резать себя сама, и наверное делала бы это более беспощадно. Ей снились кошмары. Силуэт какой-то девушки маячил вокруг неё. Небеса обрушивались на Клементину. Она терялась в синей пустыне, лёгкие ей забивало песком. Были повторяющиеся необъяснимые сны о тошноте. Это было что-то абстрактное, из одного сна в другой кочевало это чувство тошноты, проявляясь всегда по-разному: то неестественно выгнутой геометрией всех предметов, то бурыми оттенками, пульсирующими под пальцами, то ощущением центрифуги или падения с высоты. Что бы это ни было, именно после таких снов было особенно тяжело просыпаться. А потом ей приснилась дева с опущенным взглядом, со слезами из воска на щеках. Над головой её сиял нимб из звёзд. Тина не могла различить черт её лица. На кого она так печально смотрела? Проснувшись, Тина поняла, что Дева Мария смотрела на неё. Сон заканчивался тем, что дева исчезала, и Тина не видела её ног, но слышала шаги по кафелю. — Ангелы отвернулись от меня, — говорила Тина женщинам, которым нравилось слушать её нытьё. — Высшая сила, которая должна хранить людей… высшая сила меня оставила. Я заблудшая овечка, которую не спасти. Она не любила откровенничать с клиентками, но многим это нравилось, так что она рассказывала что-нибудь жалостливое о себе, чтобы скрасить знакомство, или же скоротать время, когда после сессии они лежали и восстанавливали силы. Вспоминать что-то из прошлого было неприятно и сложно. Воспоминания из детства казались украденными у кого-то другого. В конце ноября Тина обнаружила себя в руках богатой сорокалетней женщины. При виде её массивной фигуры у Тины всё сжималось внутри. Она плохо рассчитывала удары, била слишком сильно, так что Тине приходилось умолять её быть осторожнее. Она хотела уйти, но женщина хорошо платила, а Тина мечтала прикупить зимних вещей. Женщине нравилось жалеть её, утирать её слёзы, заботиться, бинтовать. Иногда Тине даже мерещилось, что это искренняя забота, похожая на материнскую, а не просто забавное извращение. Иногда они лежали и обнимались, и Тине почти не было плохо. — У меня есть странное воспоминание, — сказала она однажды. Женщина прижимала к себе её израненное тело. — Я сижу на полу в коридоре в темноте и рыдаю. Мне всего лет пять. Родители сидят в гостиной за закрытой дверью при свете лампы, а я в темноте. Ну, наверное, я очень капризничала в тот день, и меня оставили в коридоре и закрыли дверь, чтобы не слышать, как я вою. Они устали от меня. А мне было жалко саму себя и очень плохо. И вот я сижу и реву в темноте и надеюсь, что скоро придёт бабушка, утешит меня. По-моему, она не пришла тогда. — О, дорогая. — Женщина поцеловала её в висок. — Ты всегда ждала прихода спасителя. И вот я здесь. Тина сладко улыбнулась, но мысленно взбрыкнула: «Ага, как же. Не тебя я ждала, точно не тебя». Она ждала истинную спасительницу, пречистую деву, которая магическим образом выправит её сломанную жизнь. Она ждала невозможного.

***

Её уволили из супермаркета из-за регулярных опозданий и проколов. Тина не отчаялась, скинула с себя униформу, купила дешёвого вина и гордо вышла из магазина на парковку, где её чуть ли не сбил стартующий автомобиль. Вскоре она заболела и не могла выходить на охоту за клиентками по ночам. Теперь она сидела дома, ждала, когда кто-нибудь откликнется на её саморекламу в соцсетях. Она продолжала отрицать, что ей нужна помощь, даже когда перестала узнавать своё отражение. Она же любила смотреть в зеркало когда-то давно, она была способна любоваться собой, это было несколько лет назад, а теперь ей просто страшно. Ей страшно было смотреть в зеркало, когда рядом никого не было, ей мерещилось присутствие постороннего. Она смотрела на своё лицо и ей казалось, будто оно — всё целиком или его часть — принадлежит не ей. Как будто в следующий момент губы отражения расплывутся в ухмылке, а она вовсе не будет улыбаться. Или руки, которые она подносит к лицу, которыми она оправляет волосы, вдруг перестанут подчиняться ей и начнут её душить, царапать, выскабливать глаза. И она отрицала, что ей нужна помощь, даже когда попыталась порезать себя. Не всё ли равно, если её столько раз кто-то резал? Это случилось днём, когда она еле проснулась после полудня. Всё тело болело, голова раскалывалась, и Тина взвыла от ненависти к себе, потому что только она одна была виновата в том, что оказалась в дерьме. Ей захотелось сделать себе ещё больнее. Она побежала на кухню за лезвием. Она несколько раз замахивалась, будто собиралась рубить, а не резать, но лезвие каждый раз останавливалось у руки. Наконец, изведя себя, она надавила на лезвие и тут же отбросила его с собачьим визгом. Больно. Она перехватила запястье другой рукой, и сквозь пальцы просочилась красная капля. Крови не было много, а Тине казалось, что её целое море. Она испугалась. Её резали столько раз… сама она понятия не имела о том, как это делать правильно. Она рыдала и искала телефон. Нашла, хотела вызвать скорую. Тут же передумала и сбросила. Она не будет позориться, не будет объяснять врачам, что случилось, нет, они всё равно ничего не смогут сделать, кроме как забинтовать руку, а это она сделает и сама… ведь так? Она бросилась за аптечкой, но ей казалось, что руки уже вымазаны в крови, она была уверена, что умирает. Она снова схватилась за телефон и в забытье страха позвонила той, кого клялась больше не тревожить. Ей ответил автоответчик. Клементина сбросила и кинула телефон на кровать. Плевать на руку, пусть хоть отвалится к чёрту. От голоса Матти ей стало в тысячу раз больнее.