Чувствуй

      Куросаки оглядела свою комнату, и удержалась от того, чтобы стукнуть себя по лбу. — Вы все зачем здесь? — спросила она, очень спокойно и выверено, разглядывая шинигами из специального отряда Тоширо, усевшихся в кружок прямо на полу. — Штаб! — как что-то само собой разумеющееся ответил Ренджи. — А. А чего на полу? — Ну, ты же просила не трогать кровать, — подмигнув, сообщила Рангику. Ичиго вздохнула почти с улыбкой. Вот как она может на них злиться? Поэтому, обогнув кружок, взлохматив по пути Ренджи хвост и увернувшись от ответной затрещины, она сняла с покрывала многочисленные подушки и кинула каждому. Когда все устроились с комфортом, Хитсугая начал рассказывать планы на ближайшее время. А до войны с Айзеном оставалось два месяца. То вторжение арранкаров неделю назад показало, насколько Сообщество душ сдает перед ними в силе. Все арранкары вернулись назад с ранениями разной степени тяжести, в принципе, как и шинигами. Это была скорее вылазка из любопытства. Насколько разозлится спящий медведь, если ткнуть его тупой палкой? А если вернуться за острой? Или это была целенаправленная разведывательная операция. Ичиго серьезно выслушивала разные версии, информацию из двенадцатого отряда, и оглядывая суровые сосредоточенные лица шинигами, наткнулась на мягкий взгляд Рукии. Рукия всегда предавала Ичиго сил. Её глаза сияющие, глубокие, будто говорили, что все будет хорошо, что они справятся с этим. Ичиго улыбнулась ей уголком рта.

***

      За драку на собрании, каждый из Эспады получил наказание. Какие повинности дали другим, Гриммджо не знал, но был уверен, их тоже заслали на какие-нибудь «полезные обществу» работы. А вот на нем Айзен отыгрался по полной: Гриммджо с фракцией отправили прочищать канализацию, которая постоянно забивалась у самых стоков и порой затапливала подвалы фекальной дурно пахнущей жижей. Его фракция очень ругалась. Гриммджо и сам матерился сквозь зубы, но приказы Айзена приходилось исполнять. Зато потом он отправил своих подопечных в душ и отпустил до послезавтра, развеяться и отдохнуть.       Ванная комната у членов Эспады была у каждого своя и примыкала к покоям. У Халлибел например, она говорила, ванная комната была огромной и умещала в себе просторную купель с гидромассажем. Не говоря уже о том, что в ее покоях был еще и бассейн. Гриммджо же был неприхотлив, ему было достаточно душевой кабины, чтобы смыть с себя мерзкий душок канализации.       Уже вылезая и обматывая полотенце вокруг бедер, он мельком подумал, что сегодня не было странных происшествий. Никаких видений, провалов в памяти — ничего. Наверное, зря он об этом подумал. Потому что через несколько секунд он был уже не у себя в ванной.

***

      Ичиго вдруг резко вздернула голову и как-то затравленно огляделась по сторонам, и это так удивило Рукию, что она одними губами спросила, все ли хорошо. Ичиго не ответила, глянула упрямо и жестко, и перевела взгляд на обсуждающих план Хитсугаю и Ренджи. — Я отойду, — прохрипела она и, быстро поднявшись, вылетела из комнаты, не забыв закрыть дверь. Рукия нехорошо прищурилась, смотря подруге вслед, но даже если и подумала о чем-то, то никому не сказала.       А вот Джагерджак, оказавшись в коридоре, прислонился к стене и провел руками по лицу. Очень маленькими руками с тонкими пальцами, аккуратными ногтями и едва заметными мозолями от меча. Не его руками. — Что за черт? — сказал он не своим голосом, девчачьим с легкой грудной жестковатой ноткой.       Он, толкнув одну из дверей в коридоре, удачно попал в ванную комнату и, тут же найдя глазами зеркало, пораженно выдохнул и дернул верхней губой, замечая, как непривычно, даже глупо смотрится этот жест на чужом лице. — Дерьмо, — заключил Гриммджо, рассматривая в зеркале лицо временной шинигами Куросаки Ичиго. А где-то на другом конце вселенной, в Уэко-Мундо, в ванной комнате Секста-Эспады, в совершенно таком же потрясении гляделась в зеркало Ичиго. — Этого еще не хватало…- прошептала она, отстраненно коснувшись загрубевшими пальцами щеки, а потом тонких жестких губ.       Выражение лица у Гриммджо в зеркале было потрясенное и даже задумчивое, расслабленное, такое совершенно чужеродное для этих жестких и острых черт. Ичиго было странно видеть Джагерджака так близко и таким мирным, без лютой жажды битв и злобы в глазах, без вечного оскала, даже если Джагерджак — в данный момент это она сама.       С влажных волос капли воды стекали на спину, в прямую ложбинку позвоночника и по лопаткам, и Ичиго чувствовала легкую щекотку, но трогать это тело, не решилась. Даже мысль о том, что можно опустить взгляд и рассмотреть арранкара как следует, заставляла Ичиго покрываться жаркими алыми пятнами. — Назад, — прошептала Ичиго и зажмурилась, — Я хочу назад. За что мне это? Айзен, война, вайзарды, а теперь и это! Черт! Задолбали! Я так окончательно чокнусь!       Куросаки ударила кулаком по раковине, но боли не почувствовала, внезапно уставившись на свое родное отражение в своей родной ванной. Ичиго хлопнула себя по щекам и с облегчением выдохнула, опираясь на раковину и опуская голову, так что пара прядей скатились из-за спины на грудь. Но радовалась она недолго, вдруг замечая что-то небольшое валяющееся в раковине. Она, нахмурилась, сведя тонкие брови к переносице, и подобрала свою красную помаду, которую ей подарила Юзу со словами: «чтобы сестренка была еще красивее». Помадой, к слову, она пользовалась всего пару раз и она обычно валялась в ящике шкафчика в ванной. Стиснув кулаки, Ичиго решительно и зло посмотрела на зеркало. В правом верхнем углу было размашисто выведено резким, явно мужским почерком: «ЭЙ, ШИНИГАМИ!» Надеяться, что сам Гриммджо не заметит и не узнает о путешествиях из тела в тело, было глупо.

***

      Почему-то все неприятности случались во время уроков. Ичиго уже давно заметила такую тенденцию. Пищало удостоверение, ревели пустые, приходили незваные арранкары или ее меняло телами с Гриммджо. Будто по негласному расписанию неприятностей. По будням и выходным с 10 до 23, с 15 по 16 обеденный перерыв, (просьба не беспокоить). Так что когда Куросаки оказалась не за школьной партой, а за круглым столом в зале совещаний в Лас-Ночес, она почти не удивилась, даже не показала виду, насколько эта выходка выбила ее из колеи. Хотя Ичиго и занервничала, но подумала, что если она тихо пересидит, то ее и не заметят, а рано или поздно ее перекинет обратно в свое тело и все будет хорошо. Нет. — Гриммджо, — вдруг обратился Айзен, и у Ичиго что-то обломилось внутри и задрожало, — Побеседуй со мной о поэзии.       Айзен, который предлагает Эспаде беседовать о поэзии, это было что-то жуткое и тошнотворно невероятное, и ломало все представление об Уэко-Мундо в целом и Айзене в частности. Если бы Ичиго неделю назад сказали, что он устраивает арранкарам культурные встречи, она бы рассказчика подняла на смех. Но Айзен смотрел пристально и даже слегка тоскливо, как учитель смотрит на снова не выучившего урок ученика.       Ичиго прокашлялась, потирая непривычно мужские руки, и прищурилась, пытаясь что-нибудь вспомнить. В конце-концов, как говорил однажды перед экзаменом Исида, в любой непонятной ситуации вспоминай Манъёсю. — Когда бы знала, Что уходишь в дальний путь, Где травы служат изголовьем, Цветною глиной этих берегов Окрасила бы я твои одежды, — продекламировала Ичиго, надеясь, что ничего не напутала и ужасно, просто неконтролируемо краснея, стараясь даже не думать о том, как именно выглядит на лице Гриммджо алые пятна смущения.       Наверное, очень экстравагантно, потому что Айзен и Эспада ответила ей ошалелой тишиной. Арранкары безмолвно вытаращились на нее (вернее на Джагерджака), и Ичиго поджала губы и напряженно сглотнула, слишком поздно понимая, что для грубого, агрессивного Гриммджо стихи о любви из Манъёсю — это слишком. — А…э…о…очень замечательно, — прокашлялся Айзен, великодушно беря себя в руки, — И неожиданно. Может быть ты еще что-нибудь расскажешь.       Ичиго слабо разбиралась в литературе, и в силу бурного и неусидчивого характера, она была слишком далека от философии созерцания моментов и легких хитрых переплетений символизма, которыми были так богаты японские стихи. Смысл стиха не всегда доходил до нее, хотя она чувствовала его настроение. Для нее стихи о любви держались на тонкой грани между непристойностью и легким намеком.       Ичиго помедлила, молясь, что сейчас, вот сейчас она вернется в свое тело, но нет. Айзен выжидающе молчал. Ичиго вздохнула, и припомнила что-то еще простенькое, из школьной программы.

***

— Куросаки, что с тобой происходит? Ты сама не своя!       Ичиго вжала голову в плечи. Слава Ками, свою голову, и в свои плечи. Бегство сразу после звонка не удалось, ее перехватили чересчур проницательные друзья и практически взяли в клещи. — Что это вообще было на математике? — спросил Исида, скрещивая на груди руки. Ичиго едва не рассмеялась. Какая математика? Не могла же она сказать, что была на чаепитии у Айзена и вымучивала стихи из Манъёсю. Это как минимум неправдоподобно. — И не только на математике, ты сама не своя, Ичиго. Мы переживаем. Просто…скажи, у тебя точно все хорошо?       Глаза Иноуэ были большие и пронзительные. Чад молчал, но даже в этом молчании чувствовалась его поддержка, как вовремя подставленное плечо, как прикрытая спина. Исида как обычно держался отстраненным засранцем, но Ичиго все равно видела, что он тоже волнуется. Она вздохнула и провела по волосам. — Я просто не высыпаюсь, — сказала, наконец она, — И меня беспокоит Айзен. И предстоящая война. И все остальное… А еще Джагерджак, с которым ее регулярно меняет местами, но об этом лучше промолчать.

***

      Все крыло Заэля провоняло режущим ноздри запахом спирта, сероводородом, ацетоном и какой-то сладковатой летучей органикой, которая оседала на рецепторах как пыль и держалась гадким вкусом еще несколько часов после. Гриммджо поморщился: с его усиленным обонянием, приходить в вотчину Заэля было мерзко.       Гранц обнаружился в боковой аналитической лаборатории «для гостей», где всегда было чистенько и аккуратно. Другие лаборатории в принципе тоже могли быть для гостей, но зачастую, попав туда, гости уже не возвращались. Заэль, мурлыкая себе что-то под нос, высматривал препарат под микроскопом и настраивал зеркало. — Свет поярче, — тихо приказал Гранц, и мимо Гриммджо проковылял нелепый фрассьон-колобок, торопясь к выключателю.       Джагерджак проводил взглядом, как сотрясаются его жирные бока при переваливании с ноги на ногу, и окрикнул Заэля. — А! Это ты, — обронил Гранц, отрываясь от окуляров, — Дай мне минуту. Снимай куртку, садись. Я, сейчас подойду.       Гриммджо дернул верхней губой и, раздевшись, плюхнулся в жесткое кожаное кресло. — Кстати, что это было сегодня, на собрании? — вдруг спросил Заэль, коротко смерив его насмешливым взглядом, — Тебя Улькиорра покусал? — При чем здесь Улькиорра? — потемнев лицом, глухо спросил Гриммджо. — Ну, это же он обычно декламирует стихи, — пожал плечами Гранц, подкладывая следующий препарат, — Правда делает это с таким лицом и тоном, что пропадает желание вообще касаться поэзии. Хотя он единственный, кто нас выручает на этих собраниях. Владыка говорит, кто будет читать стихи? Все боятся, трясутся, и тут Улькиорра говорит, что подготовил на сегодня поэму, и все расслабляются. По-моему это забавно.       Заэль тихо подавил смешок и лукаво взглянул на сидящего с каменным лицом Гриммджо. В памяти Джагерджака всплыла нехорошая ассоциация с сегодняшним днем, очередным путешествием в тело рыжей шинигами и строгий голос «к доске пойдет…». Его красноречиво передернуло. Тем временем Заэль продолжал увлеченно болтать, ухитряясь совмещать пустой треп с работой: — Похоже, теперь ты тоже сможешь нас выручать. — При чем здесь я? — мучаясь от нехорошего предчувствия, осторожно спросил Гриммджо. — Ну как же? А кто сегодня цитировал любовную лирику Манъёсю? — Гранц шутя подвинул зеркальце на микроскопе и запустил солнечного зайчика Гриммджо в глаз.       Тот даже не отреагировал, застыв с совершенно ошалевшим выражением лица. Солнечный зайчик мазнул по распахнутым глазам, скуластым щекам, приоткрытому в ступоре рту и, Гранц, не получив отклика, вернул зеркальце в исходное положение. — Подожди. Я? — наконец выдохнул Гриммджо. — А кто? Ннойтора что ли? Он даже слов-то таких не знает. «Я тоже!» — хотел заверить Гриммджо, но прикусил язык, внезапно чувствуя такую закипающую злость, что заныли костяшки пальцев. Он остервенело взглянул на Заэля, и тот чуть не отшатнулся, хмурясь. — Чего ты? Опять не в духе? — сдержано спросил он, подходя к креслу, — Давай руку, пока ты мне лабораторию не разнес. — Заткнись, и делай уже что нужно, — огрызнулся Гриммджо, разворачивая ладонь вверх, наблюдая, как Гранц с профессиональной аккуратностью цепляет на его запястье какие-то липучки.       От них, извиваясь, текли проводки и, стелясь по полу, примыкали к большому прибору на столе. Гранц, подойдя к нему, нажал несколько кнопок, и аппарат загудел, на экране высветились быстро скачущие цифры. Через некоторое время прибор пискнул и стих, а Гранц освободил чужое запястье. Гриммджо поднялся, оделся и быстро направился к выходу, когда Заэль его окликнул. — Эй, Гриммджо! — тот оглянулся и столкнулся с серьезным пристальным взглядом Гранца, — Ты сам не свой.       В ответ Гриммджо показал ему средний палец, и вопросы отпали сами собой. Уже идя по коридору, разъяренно чеканя шаг, Джагерджак остервенело думал, что Куросаки так просто не отделается. Куросаки ему за все ответит! И за эти чертовы прыжки из тела в тело и за Манъё-тфу!