Подопытный

      Пробежав по пустому коридору, который оглашала пронзительная сирена, я добрался до лестницы, ведущей куда-то вниз. Но когда я подбежал к ней, стало ясно, что изначально я разглядел далеко не все, передо мной возникло еще одно непредвиденное препятствие: часть лестницы была обрушена, а до нижнего этажа было не так-то и близко — приблизительно метра три с половиной. Остановившись в замешательстве, я посмотрел вниз. Мне и представить было сложно, что тут вообще могло случиться, чтобы прочный металл так покорежило, тем более что следов взрыва поблизости видно не было. Немного поразмыслив, я пришел к выводу, что все-таки нужно было попробовать спрыгнуть, поскольку позади меня не было ничего, кроме истерзанных тел сотрудников «Меркоф» и потерявших остатки человечности пациентов.       Прыгать наобум было опасно, потому я, чтобы хоть немного сократить расстояние, опустился и, схватившись руками за край того, что осталось от лестницы, повис между верхним уровнем и полом. Ситуация осложнялась тем, что я был без обуви. Посмотрев вниз и вспомнив, что приземляться нужно всегда на носки, плавно перемещая вес на пятки и сгибая ноги в коленях, чтобы не повредить позвоночник, я собрался и разжал руки. Падение получилось гораздо неприятнее и жестче, чем я ожидал, но после него, по крайней мере, я ничего не сломал и не вывихнул.       Отряхнувшись и посмотрев в последний раз наверх, куда мне было уже точно никак не попасть, я побежал дальше, не думая уже ни о чем, кроме близости выхода. Но добежав до автоматических дверей, я с ужасом осознал, что они заперты. Считывающего устройства рядом не было. Все еще не теряя надежды, я вернулся и посмотрел в сторону длинного широкого коридора, заставленного всякими запакованными коробками и цистернами с неизвестными химикатами. «Блок А» — гласила надпись на стене. Складывалось такое впечатление, что люди, работавшие здесь, просто в спешке побросали свои дела и убежали. Пройдя еще несколько метров, я повернул голову вправо и замер. Передо мной было окно. Всего лишь окно, за которым меня ждала долгожданная свобода, видно почти ничего не было — день выдался на редкость туманным.       От вида дневного света я почувствовал, как невольно учащается сердцебиение и ускоряется дыхание, к горлу подступил ком. Я все время повторял себе, что выберусь отсюда, но только сейчас понял, что в действительности даже не надеялся больше увидеть землю и небо. Схватив первое, что попалось под руку, брошенную кем-то монтировку, я начал с силой бить по стеклу, но от моих ударов на нем не появилось даже мелкой трещины — стекло было бронированным. Бросив бесплодные попытки разбить его, я пошел дальше, в сердцах отшвырнув бесполезную монтировку.       Проходя мимо какой-то двери с надписью «J666», я услышал негромкое всхлипывание, доносившееся оттуда. Заглянув внутрь, я оказался в некой небольшой комнате, заставленной неизвестным оборудованием, из которого мне были знакомы только рефрижераторы. Всхлипывание доносилось из-за них. Сделав пару шагов вперед, я увидел сжавшегося на полу человека, вероятно, пациента, лежавшего около доски, на которой маркером была выведена сложная система уравнений и надпись над ней «Морфогенетический двигатель». Не обращая на доску внимания, я присел перед пациентом, мягко положив ему руку на спину.       — Что с тобой? — негромко, чтобы не пугать его, спросил я, и несчастный обернулся, посмотрев на меня.       — Волрайдер… — сквозь слезы проговорил он.       — Что «Волрайдер»? — переспросил я.       — Он здесь, — всхлипнул тот.       — Не бойся, — немного успокоившись, отозвался я, — нет никакого Волрайдера, его не существует. Пойдем со мной, нам не стоит задерживаться тут.       Пациент даже слушать меня не хотел, вместо этого он отполз еще дальше, буквально вжавшись в стену.       — Ну, чего ты испугался? — поинтересовался я. — Здесь нет никого, кроме нас с тобой. Пойдем. Я думаю, там дальше должен быть выход.       — Там Билли, — я с трудом разобрал невнятные слова доведенного до ужаса пациента.       — Кто такой Билли? — задал вопрос я.       — Билли его хозяин, — прошептал мне пациент в ответ.       — Чей хозяин? — терпеливо произнес я.       — Волрайдера. Он дал ему больше всего. Больше нас всех. Мы все старались, но у него всегда получалось лучше. Доктора его хвалили. Ставили в пример нам. А я не мог дойти до его уровня! Но я хотел! Я, правда, очень хотел! Я старался-я-я! — тот начал рыдать уже в голос.       Я почти ничего не понял из его бессвязных слов, но сейчас это было не важно, мне нужно было как-то успокоить бедного пациента.       — Не надо бояться. Давай найдем его, — предложил я, — он увидит, что мы с тобой не желаем ему зла, и тоже пойдет с нами — будем искать выход вместе. Ты знаешь, где этот Билли?       — Он у морфогенетического двигателя, — всхлипнул тот, и я поднялся на ноги, переведя взгляд на доску с системой уравнений.       — ...Что вообще такое этот двигатель? — машинально проговорил я, рассматривая неизвестные мне константы и значения.       По большому счету, я не рассчитывал получить какой-то ответ на свой вопрос, я даже не обращался к свернувшемуся в углу несчастному человеку, но он неожиданно ответил мне:       — Это — алтарь, на котором нас приносили в жертву Волрайдеру. Ему был нужен наш страх. Он создан из него, — я с недоумением покосился на него, — это была не наука, это — колдовство…       Бессмысленно было интересоваться, что он имел в виду, но долго ломать голову и оставаться на одном месте тоже было неразумно.       — Пойдем, — снова сказал я пациенту, — нам нужно уходить отсюда.       Но затравленный измученный человек вдруг отмахнулся от меня и уже с определенной злостью в голосе закричал:       — Отстань от меня!       — Я хочу тебе помочь, вдвоем у нас будет… — начал было я, но он не дал мне договорить, принявшись истерично вопить, только чтобы не слышать меня.       Не было смысла уговаривать его. С горечью посмотрев на него в последний раз и вспомнив снова слова «каждый за себя», которые сказал мне тот пациент, что спас меня, я развернулся и вышел из комнаты.       Двинувшись дальше по широкому коридору, я принял решение просто идти по указателям, которые встречались тут периодически. В моей голове совсем не осталось мыслей, я был настолько истощен за последние дни, что мне просто хотелось поскорее сбежать из этого ада. Я не задумывался над тем, что сказал этот последний пациент, над значением проекта «Волрайдер», над тем, куда я иду. Я уже ничего не знал.       Пройдя еще какое-то расстояние, я остановился, не веря своим глазам: посреди коридора в инвалидном кресле на электроприводе спиной ко мне сидел какой-то человек.       Я сразу понял, что это — не пациент, хотя не видел ни его лица, ни даже одежды. Он не знал, что я стоял позади него. Осторожно, все еще не понимая, действительно ли вижу его, я сделал несколько шагов вперед, остановившись на уровне его плеча.       Этот человек был совсем дряхлым стариком, когда я посмотрел на него, у меня невольно возник вопрос: как жизнь вообще в нем держится? Его сморщенное старостью лицо было перекошено, обнажив нижний ряд зубов, к заостренному носу вели трубки, при помощи которых этот старый больной человек получал питание, в шее у него была установлена трахеостома, через которую из баллона подавался кислород. Он был парализован, даже его прикрытые наполовину глаза не моргали: все, чем он мог двигать, — был средний палец на правой руке, которым он крутил колесико, управляющее электроприводом кресла. Ему должно было быть лет девяносто-сто, не меньше. Я вообще не понимал, как он оказался посреди этого коридора, здесь, в подземной лаборатории.       — Вы кто? — не придумав ничего умнее, спросил я, заглядывая в лицо старику.       — На этот вопрос нет однозначного ответа, — механическим голосом синтезатора речи ответил мне он, ничуть не испугавшись моего внезапного появления, — кто-то назовет меня отцом, а кто-то — просто активом. Истина состоит в том, что ныне я лишь тень своего прошлого.       — Я обошел его, встав перед ним, чуть в стороне.       — Что вы делаете здесь? Как вы тут оказались? — пораженно спросил я.       — Если я начну отвечать, уйдет слишком много времени, а его у меня нет. Я знаю, о чем ты думаешь в данный момент, — отозвался старик, не отвечая, тем не менее, на мой вопрос, — я прожил непростую жизнь, не каждому отведено такое. Я не жалею ни о чем, бесполезно жалеть о том, что уже невозможно изменить. Сейчас чувства мертвы во мне, но так было не всегда: я пил эту жизнь, словно воду из горного ручья — жадно, ненасытно, стараясь взять столько, сколько смогу вынести. Моя душа пылала страстью, мне было даровано великое благо — испытать всю полноту чувств в их многообразии: экстаз, очарование, ненависть, гнев. Но нет. Сейчас от этого не осталось ничего, кроме тени: у меня больше нет стремлений или желаний, я мечтаю только об одном. Я устал. Я хочу уйти. Теперь я просто жду, когда мое время истечет.       Я оглядел его слабое, почти безжизненное тело, исхудавшее от отсутствия движения. Но он не вызывал во мне сострадания, даже уважения. Все, что я чувствовал в отношении этого беспомощного дряхлого человека, каким-то образом застрявшего против своей воли в этом мире, — это отвращение. Он был одним из докторов, возможно даже, одним из главных. Иначе его не стали бы держать тут в таком состоянии.       — Это вы делали это все… Эксперименты, — коротко проговорил я и сжал зубы.       Вот он сидел передо мной, несчастный, брошенный всеми посреди огромной лаборатории… Он был повинен во всех страданиях, что они причиняли мне и другим людям. Я мог бы с легкостью задушить его одной рукой… Смотря на него с редкостным презрением и ненавистью, я резко взял его за высохший подбородок и повернул его голову к себе, чтобы можно было заглянуть в эти стеклянные глаза. Некоторое время я просто молча всматривался в его исхудавшее старческое лицо. Почему-то на ум сразу пришли престарелые нацистские преступники, которые каким-то одному дьяволу известным образом умудрялись всю жизнь скрываться от преследования и которые доходили до суда только в таком возрасте. Да, все они теперь тоже были «тенью своего прошлого», но есть вещи, преступления, у которых нет срока давности.       — Сколько человек вы загубили? — выдавил из себя я.       — Я всю жизнь занимался любимым делом, — равнодушным механическим голосом отозвался старик.       — Как Йозеф Менгеле, — кивнул я, продолжая смотреть на него, — он тоже занимался любимым делом. А потом прожил долгую и счастливую жизнь, умерев на старости лет быстрой и безболезненной смертью, купаясь в океане и захлебнувшись в результате инсульта.       — Я ни о чем не жалею, — повторил тот, и я отпустил его.       Внутри меня разгорелось стойкое побуждение избить его, как пациенты избивали персонал в лаборатории. Но не мог я представить себе ситуацию, в которой я, молодой и крепкий мужчина, поднял бы руку на еле живого старика. Даже такого. Даже при таких обстоятельствах.       — Многие без всяких угрызений совести убили бы вас сейчас. Исполнили бы ваше последнее желание. Но я не собираюсь марать о вас руки. Может быть, кто-то найдет вас здесь и проявит к вам снисхождение, которое вы сами не проявляли ни к кому, — я развернулся и быстро зашагал прочь, бросив ему напоследок с крайней степенью отвращения, — подонок!       По дороге, кроме доведенного до истерики пациента и этого старого выродка, мне не встретилась ни одна живая душа, но эта безмолвность и пустота казались еще страшнее того, что творилось до этого. Я заглядывал в пустые кабинеты, но внутри не было никого. Только брошенные документы, пробирки и медицинские инструменты.       В одной комнате к моему дикому ужасу я опять обнаружил растерзанное в клочья тело какого-то человека. В глазах мутнело от такого зрелища. Здесь уже не было пациентов, и я даже предположить не мог, кто совершил это… Стараясь больше не думать над этим, я, чувствуя, как гремит в висках кровь, на ватных ногах поплелся дальше. Но чем дольше я шел, тем больше крови и разорванных человеческих останков мне попадалось… Вскоре их стало так много, что мне приходилось уже, в прямом смысле, выбирать, куда ставить ноги, чтобы не наступать на них. Это было… худшее, что я видел… Когда мои нервы сдали, я просто в ужасе бросился бежать, не разбирая, куда и зачем — мне просто хотелось поскорее сбежать от этого, не видеть этих оторванных голов, рук, ног, вывернутых наизнанку тел… В голове гремело одно: «Кто?! Как?!» Я не представлял, какой силой надо было обладать, чтобы так разорвать человека. Я уже вообще ничего не представлял…       Наконец, сбежав подальше от жуткой картины, я добрался до просто огромных створчатых дверей, которые медленно разъехались в стороны передо мной. Тяжело дыша, я выбежал вперед и остановился, будучи не в силах оторвать взгляд от того, что предстало передо мной. Я сразу понял, куда попал. Это был сам терминал морфогенетического двигателя…