Подопытный

      Бедный пироман.       До чего же горестно мне было видеть, что с ним сотворили бездушные мерзавцы из «Меркоф»: здоровый, морально стойкий человек сломается от всего того бесчеловечного отношения, которым окружали они попавших в их руки жертв, а что говорить про психически больного, слабого и уязвимого? Пироман ничуть не уступал мне ни в ширине плеч, ни в физической силе, разве что чуть пониже меня был, но теперь он отчаянно рыдал в голос, держась за мою руку, как ребенок… Да что уж там, я и сам совсем недавно рыдал, как ребенок… Со своих рук можно смыть практически все, но только не кровь — она все равно навечно останется на них, потому что если у человека и нет на что-либо права — так это на лишение жизни себе подобного. Все наши загубленные души были на их совести.       Несчастный пациент что-то кричал сквозь истерику, совершенно не справляясь со своими надрывными рыданиями и цепляясь за меня обеими руками.       — Все хорошо. Все хорошо, — повторял я, также обнимая его и смотря в одну точку перед собой.       Справившись кое-как со своими слезами, пироман поднял широко раскрытые глаза на меня. Я для него, должно быть, выглядел восставшим из мертвых, не иначе.       — Слишком жив… Ты слишком жив… — с щемящей душу смесью трепета и неверия в собственные слова проговорил он, рассматривая меня и все еще всхлипывая.       Как же долго мне этого не хватало! В этом пациенте я был уверен, практически как в самом себе: мне было известно, что за этим депрессивным, отрицающим всякую надежду больным скрывается очень добрый и отзывчивый человек, который просто не умеет контролировать свои порывы и страхи. Только теперь я начинал понимать, что в таких условиях вынужденным и без того ежечасно бороться со своим собственным сознанием психически больным было попросту нереально управлять собой.       — Невозможно быть слишком живым, пироман, — измученно улыбнулся я, — человек может быть либо живым, либо мертвым, это — взаимоисключающие понятия.       Я оглядел его: да, это безусловно был тот самый человек, с которым у меня тогда сложились самые теплые отношения из всего отделения. Вот только теперь он выглядел в разы хуже, чем неделю назад: тяжелые испытания и отсутствие хоть какой-то моральной поддержки окончательно уничтожили его. Теперь его изуродованное обширными ожогами лицо выглядело совсем поникшим и осунувшимся, он совсем потерял волю к жизни. Вернее, не потерял. Ее у него отобрали. Также я не мог не обратить внимания на ужасные кривые порезы у него на обеих руках: их определенно не было раньше, потому что не заметить такое во время своих смен я не мог.       — Как ты чувствуешь себя? — поинтересовался я, стараясь попутно прислушиваться к тому, что делается в коридоре.       — Ничего… — странным, словно отстраненным тоном отозвался пироман. — Что случилось?       — Я тебе сейчас обязательно все объясню, но не здесь. Мы должны уходить отсюда, давай выберемся в другое место и поговорим, — сказал ему я и выглянул с опаской в коридор.       Убедившись, что пока все спокойно, и никакой угрозы поблизости не наблюдается, я вывел пиромана в коридор. Он лишь с готовностью следовал за мной, кидая в стороны перепуганный взгляд, который невольно задерживался на мертвых телах и кровавых следах, и постоянно повторял себе под нос едва различимое:       — Столько мертвых… столько мертвых…       — Здесь погибло много людей, — так же негромко пояснил ему я, стараясь поскорее увести его от леденящих кровь картин, — но мы с тобой обязательно выберемся.       Я как-то незаметно для себя самого перестал переживать только за свою собственную жизнь и раздумывать над своими недавними поступками: теперь меня больше всего волновало, как несчастный пироман отреагирует на такое количество запредельной жестокости вокруг нас. Не приходилось сомневаться, что обилие изувеченных, убитых с особой ненавистью и злобой мертвецов скажется на состоянии психиатрического пациента пагубным образом. Я понимал, что мне придется делать все, что будет в моих силах и даже за их пределами, чтобы спасти этого человека не только физически, но и душой — он был абсолютно беспомощен перед лицом того зла, с которым мы столкнулись, и теперь полностью зависел от моих слов и решений.       Мы повернули направо, и я увидел автоматические двери, ведущие в очередную очистительную камеру дезинфекции. За то время, что я бродил в мрачных стенах «Маунт-Мэссив», эти двери стали для меня неким спасительным маяком — открыть большую их часть пациенты не могли из-за отсутствия у них электронных пропусков, а попытаться отыскать такой у кого-то из убитых ими же сотрудников они не догадывались.       — Пойдем сюда, — обратился я к пироману, приставляя к считывающему устройству чип пропуска, — не переживай, я через такие камеры уже проходил неоднократно. Главное, помни, когда мы окажемся внутри, нужно будет закрыть глаза и задержать на несколько секунд дыхание — раствор, который распыляется там, не токсичен, но если он попадет на слизистую, будет неприятно.       Пироман не стал возражать и молча сделал все, что я ему сказал, — спустя несколько секунд мы уже оказались на другой стороне, где было все относительно спокойно. Створки дверей плотно сомкнулись, и я с облегчением взглянул на загоревшееся на панели изображение красного замка: что бы ни напугало пациентов в предыдущем блоке, оно осталось там.       Первая же дверь, показавшаяся за поворотом, оказалась проходом в небольшую, но относительно чистую душевую. Я давно уже хотел смыть кровь и пот с лица, да и проверить, в каком состоянии на данный момент находились мои раны на ногах, тоже было неплохо — из-за крови, разлитой буквально повсеместно, бинты размокли, превратившись в какие-то грязные тряпки, и теперь мне оставалось только догадываться, какую страшную картину я увижу, размотав их. В идеале повязки вообще было необходимо сменить. К ноющей боли в ногах я уже успел привыкнуть, но больше всего меня пугала возможность разрыва волдырей, оставшихся от ожогов, — в таком случае я мог получить не только столбняк, всю гамму гепатитов и венерических заболеваний, но и куда более страшный сепсис.       — Давай поищем бинты, мне нужно сменить повязки на ногах, — предложил я пироману, и он опять не стал возражать.       У меня начинало складываться ощущение, что он от пережитых страданий потерял не только волю к жизни, но и всякую возможность критически оценивать происходящее, если оно у него было.       Мы двинулись дальше по коридору, заглядывая по пути во все комнаты и кабинеты. Как ни странно, прежде всегда молчаливый и замкнутый в себе пироман первый заговорил со мной.       — Я не думал, что увижу тебя снова когда-либо, — грустным тоном проговорил он, в то время как я обыскивал шкафчик на предмет наличия перевязочного материала, — когда тебя забрали, даже самые упрямые и наивные из нас потеряли последнюю надежду. Деннис говорил, что ты уезжаешь, чтобы рассказать всем о том, что тут с нами делали, спорил сам с собой об этом. Я ему верил. Очень сложно отказаться от надежды, даже такому, как я. Когда тебя забрали, я понял, что ошибся.       — Как вы узнали о том, что меня… забрали? — спросил я, отгоняя неприятные воспоминания о событиях, которые на самом деле только предшествовали настоящему ужасу.       — Все слышали звуки борьбы в коридоре, — поникнув еще больше, продолжил пироман, — а потом, когда они стихли, старший вашей смены прошелся по всем палатам и рассказал нам о твоей судьбе. Сказал, что никаких поблажек больше не будет… — его голос предательски дрогнул, — что мы можем забыть о прогулках и даже перемещении по коридору. Я хорошо помню стон, пронесшийся над палатой… Кто-то попробовал возмутиться. Ругаться начал. Сказал, что у него и так уже пролежни на спине. А ему ответили, что «Меркоф» устроит даже его паралич.       Я обернул голову и увидел, как пироман обреченно уселся на пол, опустив потухший взгляд вниз. Если бы я знал о том, что творилось в стенах клиники все это время, если бы только понимал, в чем принимаю участие, сам того не ведая! Но ведь я сам был виноват — было столько намеков, столько несостыковок, недомолвок, а я все пропускал мимо ушей. Не верил, что такие немыслимые вещи действительно могут происходить. Я вырыл себе эту могилу своими собственными руками.       — Я ведь спрашивал тебя, пироман, спрашивал напрямую, что с вами конкретно делают доктора! — в бессилии воскликнул я. — Почему вы все молчали? Если бы хоть кто-то из вас мне что-то сказал, я сделал бы все для того, чтобы это остановить!       — Поэтому никто ничего и не говорил, — тихо произнес пироман, не поднимая головы, — мы психопаты, но не идиоты. Никто из нас не желал тебе такой судьбы.       Я вздохнул: поздно было сокрушаться или обвинять кого-либо. Прошлое было уже не воротить, да и оглядываясь назад, я мог с уверенностью сказать, что будь у меня возможность вернуться в то время, я сделал бы все с точностью так же.       — Я не виню тебя ни в чем, и ты тоже не должен себя винить, — подходя к нему и помогая ему подняться, сообщил я, — пойдем. В этой комнате нет того, что я ищу.       В следующей комнате царил неописуемый беспорядок, но в прислоненных к стене шкафчиках мог остаться нетронутый перевязочный инвентарь. Я указал пироману жестом на единственный уцелевший стул, а сам направился к ним.       — Тебе следует знать, что в клинике произошла авария электросетей, — пояснил я, попутно перебирая старые и грязные бинты, которые точно не подходили для моих нужд, — из-за скачка напряжения все автоматические двери аварийно пооткрывались, и многие пациенты оказались на свободе, учинив расправы над персоналом. Сейчас тут почти не осталось сотрудников, но нам все равно нужно спасаться отсюда как можно скорее. Я собирался отыскать административный блок и покинуть клинику через главные ворота, а там выйдем на трассу, и нам кто-нибудь поможет.       Пироман на этот раз ничего не ответил, погрузившись, по-видимому, в свои тяжелые депрессивные мысли и воспоминания. Я не переставал прокручивать в голове его последние слова. Они произвели на меня огромное впечатление: выходит, пациенты отделения многое скрывали от меня даже не из страха — для них вряд ли что-то могло измениться в худшую сторону — а из желания оградить от всего этого ужаса. Я просто выполнял свою работу, выполнял ее так, как должен был, но для них эти простые мелочи значили гораздо больше, чем для меня. Я как-то незаметно для себя погрузился в эти раздумья, вспоминая, с чем мне приходилось сталкиваться в отвратительном мужском отделении.       Выводя своего подопечного из комнаты, я все-таки словил себя на не очень приятной мысли о том, что ему, возможно, тоже не стоит доверять в полной мере — меня предавали слишком часто в последнее время: вначале я опрометчиво поверил пациенту Глускину, который, в общем, и не думал меняться в лучшую сторону, затем Арчимбод фактически вонзил мне нож в спину… Все же пироману мне хотелось верить: он всегда был искренним со мной.       — Знаешь, чем я отличаюсь от тебя? — задал он мне вопрос, когда мы дошли до конца коридора, где обнаружился наконец-то небольшой склад.       — Чем? — поинтересовался в ответ я, доставая из уцелевшей аптечки несколько упаковок стерильных бинтов и довольно тупые ножницы.       — У меня от нейролептиков глаз дергается, а у тебя — нет, — вполне серьезно заявил мне пироман.       — У всех людей время от времени дергается глаз от нервного перенапряжения — это называется «нервный тик», — пояснил я, демонстрируя ему свои находки, — вот, посмотри, я нашел то, что мне было нужно. Давай вернемся в душевую, там я сменю себе повязки на ногах, и пойдем уже дальше.       В очередной раз пироман без всяких обсуждений сделал то, что я сказал: он вообще двигался совершенно бесцельно, как и все прочие пациенты, застрявшие в этом аду. Наверняка этот глубоко несчастный человек даже не попытался бы сам спастись из клиники, не найди его я. Пока мы возвращались в душевую, где я мог обработать свои раны, я все продолжал раздумывать над его словами и судьбой. До чего же несправедливо жизнь обошлась с этим конкретным человеком: он содержался в «Маунт-Мэссив» уже достаточно давно, насколько я помнил из его личного дела, и определенно не видел со стороны тех, кто по идее должен был лечить его и заботиться о нем, ничего, кроме издевательств, унижений и насмешек. Он совершенно не был зол по своей природе, но его будто намеренно сталкивали все глубже и глубже в пропасть безумия — в этой клинике не лечили пациентов.       — Что у тебя с руками? — спросил я, скосив взгляд на ужасающие кривые порезы, тянущиеся вплоть до кистей рук моего спутника.       Пироман ничего не ответил, только еще ниже опустил голову, стараясь спрятать от меня свой взгляд, хотя я шел справа от него и не мог видеть его здорового глаза — очевидно, даже вспоминать и говорить об этих порезах для него было очень тяжело.       — Ты сам порезал себе руки? — спросил я, мне было прекрасно известно, что психически больные часто наносят себе разнообразные увечья по самым разным причинам.       — Нет, — едва слышно отозвался бедный пациент, который всеми силами пытался избежать этого разговора.       — А кто тогда? — продолжил я, стараясь говорить так, чтобы мой голос не звучал слишком громко и резко для него, но пироман снова не ответил, лишь проведя неуверенно рукой по шероховатой поверхности участка своей кожи, который был изуродован старым ожогом. — Пироман, послушай меня, — я остановился сам и остановил его, — мы с тобой сейчас полностью зависим от взаимной поддержки, как бы это ни было тяжело, мы должны доверять друг другу. Я со своей стороны обещаю тебе, что на любой твой вопрос я отвечу честно, ничего не утаив, но мне все же хотелось бы, чтобы ты был со мной так же честен. Я все-таки прошу тебя ответить, кто порезал тебе руки?       Пироман еще какое-то время помолчал, словно пытаясь заставить себя ответить, а затем все же тихо сказал:       — Трагер.       Поначалу я даже не сильно вдумался в смысл сказанного, ответ пиромана показался мне каким-то странным и бессмысленным.       — Трагер? — переспросил я, бросив беглый взгляд на его изувеченные руки, которые он моментально спрятал за спиной. — Подожди, ты сказал, что Трагер порезал тебе руки?       Пироман утвердительно кивнул, исподлобья, но совсем беззлобно посмотрев на мое растерянное от недоумения лицо, но этот его слабый кивок еще больше озадачил меня.       — Зачем? — только и смог спросить я, изучая его взглядом; в душу мне начало закрадываться отвратительное липкое ощущение ужаса, подозрения, которое было подобно скользкой извивающейся змее, но я отказывался верить в собственные догадки, которые приобретали все более и более отчетливые формы.       — Не знаю, — обреченно протянул пироман, я заставлял его вспоминать о событиях, которые он намеренно прятал в самые отдаленные уголки своей памяти, — если бы я спросил, он отрезал бы мне и язык…       Эти слова стали подобны удару кувалдой по голове… В мужском отделении, где я работал два с половиной злополучных месяца, постоянно происходили странные и необъяснимые вещи: я периодически находил пятна крови на полу и постельном белье, пациенты при непонятных обстоятельствах получали травмы и увечья различной степени тяжести, двое вообще пропали без вести, когда их перевели в подвальное отделение. Я своими глазами видел людей без пальцев, языков, с порезанными и сломанными конечностями. Никому из персонала дела не было до такого состояния вещей, а этот Трагер… Он только посмеивался всегда или отшучивался, говоря, что это его рук дело. Или не отшучивался… В моей голове стремительным потоком образов пронеслись неприятные воспоминания: вот он увозит в инвалидном кресле отчаянно взывающего о помощи пациента Глускина к выходу, вот я стою в уборной, держа в руках на свету ужасающий инструмент, который сам Трагер назвал впоследствии реберными ножницами… Вот я пытаюсь понять, как пробраться в подвальное отделение, рассматривая кухонный лифт, а он подкрадывается ко мне сзади. Вот я прячусь за ширмой, все-таки попав в этот проклятый подвал, наблюдая, как мой бывший администратор рыщет поблизости, разыскивая меня. Я стоял, вспоминая это все, и чувствовал, как встают дыбом волосы, а ноги начинают подкашиваться от разливающегося по венам жидкого ужаса… Мне нужно было, наконец, сделать то, что я упорно не делал все это время — принять реальность.       — Так это он все это время калечил пациентов в отделении?! — на одном дыхании выпалил я, мне казалось, что вся моя кровь разом прилила к голове.       Пироман молчал, но я и сам уже знал ответ на этот вопрос. От осознания такой страшной правды у меня голова шла кругом, я обхватил ее руками, пытаясь как-то ослабить оглушительный стук в висках. Трагер, администратор отделения и мой непосредственный руководитель, человек, которого я вроде бы знал, все это время издевался в изощренной форме над другими… Я знал, что он садист, но даже в страшном сне мне не могло привидеться то, как далеко он зашел на самом деле.       — Почему ты мне ничего не сказал?! — схватив пиромана за плечи, прокричал я. — Я же столько раз задавал вопросы! Почему?! Ты мне не доверял? Ты боялся, что я донесу кому-то? Разве я хоть раз тебя обманывал?       — Он делал это всегда. Ты ничего не смог бы изменить, — горестно отозвался тот, — и никто не смог бы. Я не хотел втягивать тебя в это.       Я отпустил его и прошелся по кругу, будучи не в силах справиться с эмоциями.       — Но как? — ужаснулся я, жуткая правда не укладывалась у меня в голове. — Как он делал это все?! Я же тоже работал там! Почему я ни разу не видел, как он это делает?!       — Он не делал это в отделении, — последовал ответ пиромана.       — А где? — выпалил я, уже готовясь к страшному ответу, который и сам знал.       — В подвале. Там ему никто не мешал, и крики слышны не были, — я закрыл лицо руками.       — Но я же там был! — в исступлении воскликнул я, не находя себе места. — Я видел этот подвал! Подвальное отделение!       Почему я так долго не замечал всех этих намеков, ну почему?! Я был слишком опрометчив, отрицал очевидные вещи — и вот, куда это меня завело. Теперь уже точно ничего нельзя было исправить.       — Вот подонок. Урод, — уставившись в одну точку перед собой, сквозь зубы проговорил я: кажется, мой гнев наконец-то обрел оформленные очертания, — и я еще с ним за руку здоровался… — я покачал головой и повернулся к пироману, — если бы ты мне все рассказал сразу, я придумал бы, как это остановить.       Поздно было сокрушаться, нужно было двигаться дальше, потому что я отлично понимал, что рано или поздно «Меркоф» направят сюда новые подразделения оперативников, и тогда уже точно никому спастись не удастся. Ничего больше не говоря, я завел пиромана обратно в душевую, где мне предстояло заняться своими ожогами. Ситуация с ногами была просто ужасающей — волдыри, к счастью для меня, хоть пока и не повредились, но от постоянной беготни и отрицательного воздействия окружающей среды налились кровью еще больше, стали очень обширными и болезненными. Пока я промывал их под водой, разложив рядом упаковки с бинтами, пироман бесцельно и обреченно слонялся вдоль душевых кабинок, открывая дверцы в некоторые из них и заглядывая внутрь. Я же никак не мог перестать обдумывать леденящую кровь правду, которую мне поведал этот несчастный пациент, на долю которого выпало так много тяжелейших испытаний.       Больше всего меня злил и возмущал тот факт, что все остальные сотрудники мужского отделения, похоже, были более чем осведомлены о тех немыслимых вещах, что вытворял этот выродок Трагер. Никто не пытался как-то заступаться за пациентов, они даже просто одернуть его не пытались! Другие санитары в открытую насмехались надо мной, когда я спрашивал у них о причинах беспредела, происходившего в клинике! На самом деле они со своим попустительством и безразличием фактически встали в один ряд с этим садистом.       Закончив все процедуры, я подошел к пироману, поинтересовавшись, не беспокоит ли его что-то, но тут мой взгляд упал на огромный разлом в полу, который был расположен в одной из душевых кабинок. Он была достаточно широким для того, чтобы туда мог протиснуться взрослый человек. Подойдя ближе, я внимательно осмотрел старые проржавевшие коммуникации и трубы, уходящие вниз.       — Смотри, — задумчиво проговорил я, указывая на разлом и опуская на глаза окуляры прибора ночного видения, — туда вполне можно попасть.       Вернувшись в коридор, я подобрал с пола какой-то небольшой винтик, вероятно бывший некогда частью конструкции металлического столика, и затем сбросил его в разлом, прислушиваясь к тому, как он со стуком ударяется о кирпичные стенки. В довершение всему раздался плохо различимый плеск воды.       — Ты понимаешь? — впервые за все это время ощутив прилив бодрости, спросил я у молчаливо стоявшего рядом пиромана. — Это — канализация. В таких старых постройках, как эта клиника, она обычно бывает очень большой и практически всегда выводит на улицу. Если мы проникнем туда, нам больше никто не будет угрожать, и мы сможем спокойно дойти до места, где сточные воды сливаются в какой-то водоем, — пироман грустно опустил глаза, — мы спасемся, пироман, ты понимаешь? Спасемся! Давай, нужно спуститься туда, и дальше уже никаких опасностей не будет.       — Это ничего не изменит, — едва слышно отозвался он, — отсюда никому не дано выбраться. Мы погибнем в любом случае, тут или там.       — Не погибнем, я обещаю тебе, — воодушевился я, вновь опуская окуляры, — давай, сначала я спущусь вниз, поскольку там может быть темно, а прибор ночного видения есть только у меня, потом ты спустишься за мной.       Согнувшись в три погибели, я кое-как протиснулся в разлом, нащупав ногами твердую поверхность, затем помог спуститься и пироману, указывая ему, куда нужно ставить ноги. Далее я пролез под расположенными повсюду ржавыми грязными трубами и наконец оказался в довольно просторном туннеле, в конце которого виднелся неясный свет. От одного вида этого спасительного огонька моя душа внутренне расцвела всеми возможными красками.       — Дай мне руку, вот здесь пролом в стене, — направляя движения пациента, проговорил я, — осторожно, голову не ударь, — он тоже кое-как выбрался в туннель, беспомощно озираясь по сторонам, так как ничего не видел.       Я провел его до освещенного участка и, подняв окуляры вверх, радостно рассмеялся, впервые с момента моего заключения в «Маунт-Мэссив».       — Мы почти выбрались, пироман! Осталось совсем чуть-чуть, понимаешь? — возликовал я. — Здесь уже нет никого, кроме нас! Пошли, не будем терять времени: нам нужно дойти до слива вод, и там уже будет спасение!       Я сделал еще несколько шагов вперед, не помня себя от радости, но голос пиромана заставил меня насторожиться.       — Тебе следует знать еще одну вещь, Дэвид, — произнес тот довольно странно, и я обернулся, — Трагер. Это он перевел тебя в разряд пациентов…