Подопытный

      — Смерть и налоги, и смерть, и налоги, и смерть.!       Бежавший впереди пациент с шумом распахнул дверь, и меня затащили в довольно просторный зал, в центре которого были установлены два металлических стола. На одном из столов лежало изрезанное тело какого-то доктора. Беглым, запуганным взглядом я осмотрел стены этого помещения и пришел к ужасающему выводу — место, в которое меня привели, представляло собой некую секционную морга. Под возбужденные крики гнева и взаимного ободрения пациенты подвели меня к первому столу, на котором лежало тело мертвого доктора. Только тогда цепкие влажные руки, державшие меня в своей крепкой хватке, наконец, разжались, предоставив мне иллюзию свободы. То, что это была именно иллюзия, я осознавал прекрасно — все пути к отступлению были перекрыты, пациенты окружили меня, кое-кто из них даже зашел мне за спину. Я был полностью в их власти.       В немом ужасе я огляделся еще раз, пытаясь предугадать, к чему стоит готовиться. Из-за спины ко мне медленно подступил пациент-лидер, по-прежнему сжимавший в руке огромный нож.       — Вот доктор, — обходя стол и останавливаясь напротив меня, прокомментировал он, и я покосился на бледное лицо убитого, рот которого был приоткрыт, — мы все давно мечтали о таком дне. А теперь и ты тоже сделаешь это. Дай волю своим эмоциям.       С этими словами пациент с размаху вонзил нож в открытый рот доктора и, смотря на мою реакцию, медленно провернул его против часовой стрелки. От мерзкого хруста крошащихся позвонков к моему горлу в очередной раз подступил приступ тошноты, я не смог вынести такого зрелища и отвел взгляд, хотя здравый смысл подсказывал мне, что в данный момент отвращение и неприязнь нельзя показывать ни в коем случае.       — Что… ты хочешь от меня? — с трудом выдавил из себя я, буквально заставив себя посмотреть на злобное лицо стоявшего напротив пациента.       — Хочу посмотреть, на что ты способен, — ответил он, вытаскивая нож и снова резко вонзая его в кровавое месиво, бывшее некогда ртом несчастного доктора.       Вытащив нож во второй раз, пациент подбросил его в руке, поймав уже за лезвие, и протянул мне рукояткой вперед. Немея от ужаса, я принял оружие из его рук.       — Режь, — потребовал он, пристально следя за мной, — пусти ему кровь.       От дикости всего происходящего я почувствовал, как ноги подкашиваются. Я опустил мечущиеся глаза на мертвое тело перед собой. Меня захватила волна трепета — этим безжалостным безумцам понадобилось проверить мою лояльность самым простым и одновременно отвратительным способом — они хотели заставить меня кромсать тело их смертельного врага, совершить постыдный акт надругательства над ним! Это только казалось простым — вонзить нож в уже мертвое тело, но на деле я и не представлял, как можно сделать такое, да и не просто сделать, а сыграть убедительно, изобразив при этом ненависть и презрение на лице. Да, я знал, что этот убитый человек совершил немало зла за свою недолгую жизнь, но у меня рука не поднималась ударить ножом себе подобного, пусть и мертвого. Проблема нравственного выбора всегда была самой тяжелой для меня. В то же время я прекрасно осознавал, что сейчас решается моя судьба: по омраченным кровавым помешательством лицам пациентов я видел, что никто из них не станет колебаться, прежде чем убить меня. Меня утопят в собственной крови, если я не смогу убедить их, что являюсь таким же, как они. И ведь это было правдой! На ум сразу пришли брошенные кем-то из них слова про «того с камерой», который отказался резать мертвое тело и был объявлен ими сотрудником. О судьбе этого несчастного мне даже не хотелось думать, тем более что моя собственная жизнь висела на волоске.       — Что? Не хочешь? Слишком неприятное занятие для такого, как ты? — видя, что я колеблюсь в нерешительности, спросил лидер. — А может, ты все-таки один из них?       Я поднял глаза на него. Убьет. Он меня убьет. Это уже давно был не человек, а животное, отведавшее человеческой крови, для которого не существовало такого понятия как «милосердие».       «Он уже мертв все равно, он ничего не почувствует», — мелькнуло у меня в голове, когда я вновь посмотрел на распростертое тело, лежавшее на столе.       От одной мысли о том, что они могли заставить меня резать еще живого человека, внутри меня что-то сжалось. Я покрепче ухватил рукоятку ножа, выбрав оголенный участок кожи на руке мертвого доктора. Поднеся нож к ней в нерешительности, я замер, представив себе, как сейчас потечет кровь. Или не потечет — его сердце ведь уже не билось…       «Надо представить, что это просто мясо, просто кусок мяса, который надо разделать, — пытаясь настроить себя, подумал я, но от моих же собственных мыслей меня обуял еще больший ужас, — боже, что же я такое несу?! Просто кусок мяса? Значит, я такой же, как все они? Обезумевший и очерствевший, как эти несчастные, доведенные до отчаяния пациенты?»       Не медля более ни секунды, я проколол острием ножа кожу мертвого доктора, встретив сопротивление тканей и отметив про себя, что это оказалось гораздо сложнее с физической точки зрения, чем я изначально предполагал, и затем, надавив на рукоятку сильнее, повел ножом в сторону, разрезая мышцу прослойка за прослойкой. Из раны медленно потекла кровь, выдавливаемая лезвием. Мое сердце на какой-то момент словно замерло, а затем забилось с ускоренным темпом; от вида расходящейся кожи и увеличивающейся на глазах раны меня бросило в холодный пот.       «Господи, сохрани мне рассудок!» — взмолился про себя я, смотря за движением ножа — складывалось ощущение, что им управляет не моя рука, а что-то иное…       Вытащив нож из раны, я посмотрел на лицо пациента-лидера, который доселе в безмолвном ожидании, наблюдал за омерзительным процессом. Мне оставалось только надеяться, что в моих глазах не читался животных страх. Несколько томительных секунд безумец передо мной смотрел на меня, словно раздумывая над чем-то, а остальные пациенты ожидали его дальнейших действий, никак не выражая свою реакцию, но затем все случилось с невероятной скоростью. Вцепившись в мертвое тело обеими руками, лидер резко стянул его на пол, себе под ноги, а после этого так же стремительно схватил меня за грудки и одним рывком уложил на металлический стол. От неожиданности я даже не успел толком ничего осознать: за пару мгновений я оказался лежащим на столе, а мои руки, ноги и шея уже удерживались вопящими от кровавого помешательства пациентами, я только метнул полный ужаса взгляд по сторонам, после чего до меня, наконец, дошло, что я провалил испытание…       Искривленное в лютой злобе лицо лидера склонилось надо мной.       — За что?.. Что я сделал? — давясь от паники, прокричал я, отчаянно пытаясь вырваться, хотя никаких шансов справиться с пятью державшими меня людьми не было.       — Ты еще большая тварь, чем все остальные! — гневно проорал на меня пациент, и я увидел знакомый мне нож уже в его руке. — Ты готов кромсать тело своего собрата, только бы спасти свою шкуру?!       — Нет! Прошу… я не… — потеряв контроль над собой, начал говорить я, но тотчас же получил грубый удар по щеке, от которого голова «пошла кругом».       Чья-то цепкая рука вцепилась в мои волосы, с силой оттянув мою голову назад.       — К черту его! Порезать на куски! — гремели в моих ушах доносящиеся со всех сторон хриплые крики.       — Я сразу понял, что ты один из них, — угрожающим тоном, от которого по моему телу пробежала ледяная волна, продолжил пациент-лидер, склоняясь надо мной так низко, что я мог чувствовать его дыхание, — но я решил дать тебе шанс. Проверить, насколько далеко ты зайдешь в стремлении спасти свою шкуру. Я отпустил бы тебя, если бы ты отказался резать его. Я позволил бы тебе уйти. Но ты оказался готов сделать все, в том числе вонзить нож в своего бывшего коллегу!       — Нет! Послушай меня, я вправду пациент, я не лгу вам! — сбивчиво прокричал я, пытаясь хоть как-то остановить их.       — Заткнись! — срывая голос, оборвал мои слова тот и с силой ударил рукояткой ножа о металлический стол, отчего я вскрикнул от ужаса — мне показалось, что он ударил ножом меня. — Ты не заслуживаешь места в этом мире, потому сейчас ты смоешь свои деяния кровью!       От этих безжалостных слов меня обуяла непередаваемая жуть, мне опять показалось, что это все происходит с кем-то другим, посторонним, а я сам являюсь лишь зрителем, наблюдающим эту страшную расправу со стороны. У человека с рождения есть иллюзия собственного благополучия или «бессмертия», когда ему верится, что все плохое, жестокое, неправильное, может произойти с кем-то другим, но только не с ним и не с его родными. «Меркоф» давно уже избавили меня от этой иллюзии, но даже после всего, что я уже пережил, поверить в происходящее, в то, что меня сейчас будут медленно и изощренно убивать, я не мог. Никто не может приготовить себя к этому…       — Ты! Иди в коридор и следи, чтобы никто не пришел! — приказал лидер тощему пареньку, который от каждого возгласа хватался за голову, и тот сразу подчинился.       Они в самом деле задумали что-то ужасающее… Я заметался на столе, пытаясь освободиться, но поделать уже ничего нельзя было. Сердце рвалось из груди. Хотелось кричать от ужаса, взывать ко всем святым, лишь бы только достучаться до обезумевшей толпы, готовившейся разорвать меня на части.       — Пожалуйста! Выслушайте меня! Я не… — пытался докричаться я, но слова сами застревали в моем горле.       Пациент-лидер сорвал с моего лба прибор ночного видения и покрутил его в руках, пытаясь понять, как им можно пользоваться, но быстро потерял терпение и просто отшвырнул его в сторону.       — Режь его! Давай! — хрипло потребовал другой, тот, что был покрыт отвратительными язвами и который теперь удерживал мои ноги.       — Нет. Я хочу большего, — проговорил лидер, — наш друг должен прочувствовать, что причинял людям своими действиями. Я не хочу, чтобы он умер быстро.       — Я никому ничего не сделал! Пожалуйста, не убивайте меня! — вне себя от ощущения беспробудного кошмара наяву закричал я, но меня уже никто не слушал.       Слева от меня раздался оглушительный грохот и звон металла, я чуть повернул голову, борясь с держащим меня за горло изрезанным пациентом, и увидел, как один из них притащил поднос с целой горой всевозможных хирургических инструментов, поставив его на край стола. От вида этих жутких орудий я впал в оцепенение: до меня дошло, что перед тем, как убить, они будут меня пытать.       — Вырвем ему зубы, ногти! — злобно прорычал один из пациентов.       — А потом сдерем с него кожу! — отозвался кто-то другой.       — Включи кофеварку и вскипяти воду! Обварим его кипятком!..       От всего этого безумия я потерял ориентацию в пространстве и времени… Я вырывался и что-то отчаянно кричал им, уже даже сам не разбирая, что именно, но эти люди не собирались прислушиваться ко мне. Люди… Как много ответственности накладывает это звание…       Но вдруг, совершенно неожиданно для всех, кто находился в этой злополучной секционной, внутрь буквально ворвался худощавый плаксивый пациент, которого ранее отправили в караул, и, перекрикивая все неистовые, безумные вопли, издаваемые остальными пациентами, заверещал:       — Он здесь! Он идет сюда!!!       — Кто идет? — строго спросил лидер, подбиравший до того времени инструмент.       Гвалт охрипших от постоянных криков голосов на секунду умолк, и в звенящей тишине я различил какой-то неясный, отдаленный звук, напоминавший звон цепей, который, как мне показалось, я уже слышал где-то ранее… Среди пациентов поднялась настоящая паника: побросав все, что было у них в руках, они с полными животного страха криками кинулись бежать из секционной, совершенно позабыв обо мне.       Я даже не успел отойти от ужаса ожидания близких страданий, а теперь мне еще и передалась всеобщая паника — я вскочил со стола, принявшись лихорадочно метаться по комнате, пока мне на глаза не попался проход в небольшое подсобное помещение, куда я и побежал, спотыкаясь по дороге от страха за свою жизнь. Перед глазами у меня все плыло, окружающие меня предметы виделись мне блуждающими яркими пятнами, хаотично меняющими свое положение.       Подсобная комната оказалась неким подобием поста охраны или диспетчерской, возле одной из стен которой, к моему счастью, стояли два пластиковых шкафчика, куда можно было залезть. Не теряя более ни секунды, я забрался внутрь, плотно закрыв трясущимися руками дверцу. Сколько раз такие шкафчики уже спасали мою жизнь, сложно было даже припомнить. К сожалению, этот был повернут таким образом, что через продолговатые отверстия, проделанные в дверце на уровне моих глаз, я не мог видеть ничего.       Звон цепей снаружи нарастал, пока не превратился во вполне отчетливый, теперь к нему добавилась чья-то поступь, настолько тяжелая, что ее было слышно за версту. Я затаил дыхание, пытаясь по звуку определить, что происходит в секционной: до моего слуха донеслись истошные крики одного из пациентов и последовавшие после них странные неприятные звуки, напоминавшие хруст. Затем где-то вдали раздался еще один вопль, переходящий в визг, и звон цепей стал стремительно отдаляться. Я мог поклясться, что слышал и что-то отдаленно похожее на тяжелое дыхание с хрюканьем…       Даже когда жуткие звуки совсем стихли, я далеко не сразу решился выбраться из своего укрытия. Осторожно, изо всех сил стараясь не шуметь, я заглянул через открытую дверь в секционную, и мне в глаза сразу бросился лежащий в луже яркой крови на полу труп одного из пациентов, хмурого молодого человека, который едва ли не больше всех желал мне смерти. Пройдя ближе, я обнаружил, что голова его лежит в нескольких метрах от тела…       «Да кто это делает все?!» — закрывая рот рукой, в ужасе подумал я.       И ведь он был здесь! Пациенты явно были в курсе о страшном человеке или существе, что отрывает людям головы, ведь недаром же они так быстро кинулись наутек, позабыв о своих кровавых планах. Теперь я уже был почти полностью уверен в том, что причиной всему был не Волрайдер…       — Боже… Помоги… Помоги… — начал шептать я, попутно разыскивая взглядом на полу прибор ночного видения.       Он отыскался под вторым столом. Проверив на скорую руку, все ли работает, я кое-как закрепил прибор на лбу и поспешил выбраться в коридор, подальше от жуткого места, в котором моя жизнь вполне могла и закончиться.       Коридор представлял собой довольно странное запутанное переплетение ходов, старые стены которого по какой-то причине были заклеены прозрачной, но очень прочной клеенкой. Повсюду были расположены двери, ведущие в небольшие комнатки, в которых не было ничего, кроме кроватей и окружавшей их аппаратуры. Многие койки были залиты кровью… В то время как я метался по коридору в поисках выхода, сквозь плотную пелену мутного страха в мое сознание пробилось и еще одно чувство — стыд. Только сейчас я, наконец, смог взглянуть на свой поступок со стороны, и он предстал передо мной во всей своей безобразной низости.       Я согласился вонзить нож в тело человека, повинуясь своему страху, но тем самым только показал, что пациенты клиники, эти больные, отвергнутые обществом люди, оказались гораздо искреннее меня. Даже у них был своеобразный «кодекс чести», был бы я внимательнее, может быть, и разглядел бы это в погрязшем в жестокости пациенте-лидере.       Конечно, я просто растерялся, такое могло случиться с любым на моем месте, и это было приличным оправданием, но в любом случае меня не покидало ощущение низости и даже подлости своего поступка.       «Нужно срочно уходить отсюда», — подумал я, попутно открывая по очереди все двери, чтобы отыскать хоть какой-то проход.       В одной из комнат, слабо освещенной и залитой кровью, в углу я приметил сжавшегося хнычущего пациента, который при этом как-то странно и неестественно обхватил себя руками и свесил голову на грудь. Сперва я просто прошел мимо, но затем решил, что оставлять его одного в таком состоянии неправильно, потому вернулся. Только приглядевшись внимательнее, я понял, что он сидит в таком неудобном положении не просто так: эти жестокие мерзавцы из «Меркоф» замотали его в смирительную рубашку! Поначалу я не поверил в то, что вижу: смирительные рубашки уже почти полвека как вышли из употребления, давно всеми специалистами в области психиатрии было признано, что использование такого жестокого метода сказывается на психике больного человека исключительно отрицательным образом. Я их даже не видел толком ни разу и это при том, что проработал в психиатрии десять лет! Впрочем, уже давно было ясно, что «Меркоф» были готовы использовать любой доступный способ ухудшить страдания попавших в их руки людей.       Я подступил ближе и разглядел также, что лицо несчастного пациента было крепко перемотано тугими бинтами, которые врезались в его кожу и закрывали обзор. Мне казалось, что я успел перевидать уже все грани жестокости в этой дьявольской клинике…       — Не бойся меня, я не причиню тебе вреда, — мягко обратился я к загнанному в угол пациенту, попутно разглядывая его — что-то в нем казалось мне уж больно знакомым, — сейчас я все это сниму и освобожу тебя.       Дрожащими от нервного напряжения руками я размотал бинты, обмотанные вокруг его головы, и, не веря своим глазам, уставился на обожженное лицо этого человека. Я мог забыть, как выглядели другие пациенты, но этого я узнал бы в любой ситуации.       — Пироман? — в недоумении выпалил я, смотря в его словно остекленевшие от ужаса глаза, один из которых был слеп.       Узнал ли он меня, было трудно сказать, потому как от всей тяжести пережитого и без того психически больной пироман теперь выглядел жалко: его нижняя челюсть тряслась, а единственный испуганный глаз бегло, затравленно скользил по всему окружению. Я был практически уверен, что в данный момент он почти ничего не соображал: страх неминуемой гибели и последствия бесчеловечного обращения вытеснили из его разума последние остатки трезвости. Тем не менее раньше, еще в отделении, он мне доверял и даже в какой-то мере делился со мной своими переживаниями.       — Ты меня помнишь? — задал вопрос я. — Боже, сейчас я сниму это, только пойму, как… Повернись.       Я далеко не сразу разобрался с хитрым переплетением ремней, ни на секунду не прекращая поражаться изощренной фантазии сотрудников «Меркоф», потом же, сумев наконец снять проклятую смирительную рубашку, повернул ждавшего в оцепенении пиромана к себе.       — Все хорошо, видишь? — стараясь как-то успокоить его, мягким тоном проговорил я. — Все хорошо.       Пироман какое-то время молча и неподвижно пялил безумный запуганный взгляд на меня, приоткрыв рот, а затем просто повис у меня на шее, залившись отчаянными рыданиями…