Подопытный

      «Сколько еще это будет продолжаться? Одно и то же, снова и снова, как будто пластинку заклинило. Выхода все нет. Когда этому всему уже придет конец? Нет сил моих больше, просто нет».       Я медленно подтянул обмякшую руку к лицу и потрогал лоб: мне казалось, что все мое тело пылало огнем. Просто непередаваемо болели ноги, складывалось ощущение, что с них сняли кожу, оголив мышцы, но у меня не было сил даже подняться и посмотреть, в каком они состоянии. Я и без того догадывался, что в ужасном.       Когда мое дыхание восстановилось, а разум немного прояснился, я повернул голову вбок и посмотрел на сидевшего возле стены пиромана, который, похоже, давно уже рассматривал меня. Он выглядел ничуть не лучше, чем я, возможно, даже хуже: во всем его виде читалась потерянная безнадежность, даже апатия, что всегда являлось тревожным признаком изменения психического состояния у депрессивных пациентов. Но как бы ни было тяжело, на месте оставаться было нельзя.       Поднявшись на локтях, я выполз из канавы, уже вымокший в сточных водах с ног до головы, и осмотрел новый туннель в котором мы оказались. Коммуникации здесь выглядели даже старше, чем в предыдущих секциях: металлические трубы, на которых почти не осталось слоя теплоизоляции, были сплошь изъедены ржавчиной, а освещение представляло собой лишь ряд маленьких тусклых лампочек, протянутых вглубь, света которых едва хватало на то, чтобы не натыкаться на стены. Было похоже, что сантехнические работы проводились здесь в последний раз, как минимум, полвека назад.       — Ты в порядке? — спросил я у пиромана, и он слабо кивнул. — Пойдем, наверно, не стоит тут задерживаться — не хватало еще, чтобы этот Уокер нашел способ пробраться сюда.       Я медленно поднялся на ослабшие ноги и, протянув руку пироману, помог подняться и ему, после чего крайне неуверенно, даже немного пошатываясь, мы побрели вперед. Но пройдя несколько метров, мой спутник вдруг остановился и обреченно опустился на мокрый пол, обхватив изуродованными руками грязную голову.       — Что случилось? — задал вопрос я, тоже останавливаясь.       — Это бессмысленно все, — упавшим голосом отозвался тот, даже не смотря на меня, — мне не выбраться отсюда. Оставь меня здесь, Дэвид, иди дальше сам. Я подвел тебя: даже просто повернуть какой-то затвор для того, чтобы открыть крышку люка, не смог! Так пусть же я умру. От меня все равно нет никакой пользы.       Этого я боялся, наверно, больше всего. На нас и так свалилось уже столько нечеловеческих, немыслимых испытаний, столько горести, боли, ужаса, наша воля не раз сталкивалась с, казалось бы, непреодолимыми препятствиями, но вместо того, чтобы полностью сосредоточиться на цели, бросить все усилия на спасение, я должен был тратить физические и моральные силы на то, чтобы вытаскивать пиромана из смертельной трясины, имя которой было депрессия.       — Пользу может приносить вещь, — терпеливо произнес я, — а от человека можно получить помощь и поддержку.       — От меня нет этого, — безнадежно ответил пироман.       Я измученно улыбнулся и присел перед ним на корточки.       — Ты ошибаешься, — проговорил я, заглядывая в его поникшее лицо, — человек — существо социальное, одиночество губит его, если не физически, то нравственно уж точно. Я брожу по этой проклятой клинике в поисках спасения уже часа три или четыре, а может и того больше, и ты стал единственным нормальным человеком, кого я встретил за все это время.       — Я психически больной, — оборвал мои слова тот, даже не поднимая головы.       — И что с того? — невесело усмехнулся я. — Вот все эти мерзавцы из «Меркоф» вроде бы психически здоровы. И что, я спрашиваю, с того? Пойми, психическое заболевание — это точно такая же болезнь, как сахарный диабет или рак: точно так же, как среди больных этими неизлечимыми заболеваниями есть люди в душе добрые и злые, открытые и лицемерные, отзывчивые и безразличные, среди психиатрических пациентов тоже есть человечные и не очень. Самое главное то, что ты сумел сохранить свое человеческое лицо, несмотря на тяжелейшие во всех отношениях испытания, через которые на деле дано пройти далеко не каждому. Остальное не имеет значения, психическое заболевание означает только одно — отличие в восприятии мира и мышлении, — я помолчал, пытаясь понять, насколько он прислушивается к моим словам, — Гитлер или Муссолини не были психически больными, зато ими были Винсент ван Гог, Джон Нэш и Альберт Эйнштейн. И еще многие другие, которые помогли изменить наш общий мир к лучшему, — пироман поднял озадаченный взгляд на меня, — а то, что ты крутил затвор в обратную сторону, это просто… ну, это просто смешно! — я нервно усмехнулся, но пироман от этого как будто еще больше сник.       — Ты говоришь это все только, чтобы поддержать меня, — дрожащим голосом протянул он, — но ты слишком мало знаешь об этом месте и о том, что с нами тут делали «Меркоф». У тебя есть шанс выбраться, а у меня его нет. Я видел, как ты отчаянно сражаешься за свою жизнь, а я буду только мешать тебе, буду обузой, и в конце концов ты тоже погибнешь из-за какой-то моей глупости или оплошности. Я не хочу, чтобы ты погиб из-за меня… Оставь меня здесь и иди дальше сам.       — Как же я тебя оставлю? Ты же мой пациент, я за тебя в какой-то степени несу ответственность, — ответил ему я, чувствуя, что подбирать нужные слова становится сложно.       — Тебя кто-то ждет там наверняка, — с нескрываемой болью в голосе продолжил несчастный пироман, — кто-то беспокоится о тебе, молится о том, чтобы ты выбрался отсюда живым. А я совсем один, понимаешь? — его голос опять дрогнул. — До меня никому нет дела. Никто не ждет меня, никто не хочет моего спасения. Им было проще справить меня в дурдом и забыть обо мне!       Я заметил, как предательски дрожит его челюсть, выдавая всю глубину неимоверной боли брошенного и забытого всеми человека. Да и как тут можно было реагировать иначе, если даже самые родные ему люди отказались от него, просто избавившись от неудобного родственника, возможно, подкрепив свой омерзительный поступок небезызвестной фразой «в семье не без урода»… А может быть, все было как раз наоборот, и близкие несчастного пиромана желали ему только добра, отправляя его в клинику, подконтрольную такой известной и влиятельной компании, как «Меркоф», ошибочно полагая, что здесь, в горном заповеднике, ему будет лучше. А потом не могли с ним связаться по причине тотального злоупотребления властью со стороны представителей корпорации. И как всегда я не знал, как мне быть и как подобрать нужные слова. Жизнь к такому не готовила…       — Я хочу, чтобы ты выбрался — тебе этого не достаточно? — спросил я.       — А смысл какой, Дэвид? — взъерошив рукой грязные слипшиеся волосы, воскликнул в сердцах пироман и продолжил дальше уже своим привычным горестным тоном. — Даже если мы выберемся отсюда, что будет меня ждать? Меня просто поместят в другую клинику, где продолжится весь этот бесконечный кошмар, где меня опять будут избивать, привязывать к койке на неограниченный срок, закрывать в тесной камере… Так пусть же я умру здесь, спокойно и без боли. Без страха за свою жизнь. Оставь меня, я прошу тебя. Просто оставь.       Я опустился возле него, вытянув вперед горевшие невидимым пламенем ноги и обратив невольное внимание на то, что бинты, обмотанные вокруг стоп и голени, приобрели грязноватый красный оттенок моей крови. Крови из лопнувших волдырей…       — Пироман, в других клиниках не будет так, как было тут! — вскинув брови, пояснил я, всматриваясь в ветхую кирпичную стену перед собой. — Во внешнем мире все обстоит совсем иначе: то, что вытворяли эти мерзавцы в «Маунт-Мэссив», это… это немыслимо! Уму непостижимо! Я всю свою жизнь работаю санитаром в психиатрических клиниках, но нигде никогда не сталкивался ни с чем подобным: в других клиниках о пациентах заботятся, стараются адаптировать их к нормальной жизни в социуме, подыскивают им интересы, увлечения! Пациенты проводят много времени за различными творческими занятиями, занимаются спортом, общаются с другими людьми. С ними работают грамотные психиатры и психологи, социальные работники, волонтеры, их лечат, стараясь выработать индивидуальный подход. Никто и никогда в других клиниках не будет поднимать на тебя руку — такой вопиющий беспредел был возможен исключительно в этой чертовой дыре! — я выдохнул, заодно переведя, наконец, взгляд на него. — Тебя же тут даже не лечили, пироман, ты понимаешь? Ты ведь тут был даже не пациентом, а по-до-пыт-ным. Это два совершенно разных понятия: о пациентах в клиниках заботятся, лечат их, а подопытных… Ты и сам знаешь. Пойми, я ведь тоже не психолог — мне непросто подбирать слова для того, чтобы объяснить тебе, что твои суждения неправильны, несправедливы. Мы должны выжить, просто должны. Всеми своими действиями они добивались как раз такого нашего состояния, как у тебя, они хотели сломить нашу волю, подавить в нас людей, превратив в слабых, забитых и запуганных существ, боящихся поднять глаза к небу. Но мы не должны отчаиваться! Нам есть за что бороться, есть, что доказывать! Отчаяние ни к чему не приведет: если мы сейчас просто опустим руки и сдадимся, нам действительно останется всего один удел — смерть. Но если мы соберемся, стиснем зубы и поставим перед собой цель выбраться из этого ада на земле, у нас обязательно все получится, потому что для человека нет ничего невозможного!       Я замолчал, припоминая, через какие чудовищные испытания жизнь заставила пройти меня за последние дни. Сколько раз я был на грани того же беспросветного отчаяния, как то, в котором пребывал пироман! Сколько раз, лежа прикованным к жесткой металлической койке, я изнывал от терзающей тело жгучей боли, вспоминая, как несколько минут назад меня с особенным садистским удовольствием избивали охранники, сменяя друг друга, когда кулаки одного уставали колотить мое тело. Сколько раз мое сердце сжималось от ужаса, когда я слышал сквозь безумное жужжание в ушах, как проворачивается механизм замка в мою камеру — мне было отлично известно, что ко мне могут явиться только с одной целью, и цель эта заключалась вовсе не в желании поинтересоваться, как мое самочувствие. Сколько раз видел ехидную усмешку докторов, обращенную ко мне. Я пробыл в этом аду всего только неделю, а пироман — несколько лет.       — Знаешь, со мной столько всего произошло за последнее время, я столько раз был буквально на волоске от смерти, — задумчиво проговорил я, вспоминая, как меня освободил из плена хирургического кресла какой-то пациент, которого я и припомнить не мог, — от такого действительно можно сойти с ума. Может быть, это уже произошло со мной… Вначале меня хотели отвезти в головной офис компании вооруженные оперативники, затем я пробежал всю подземную лабораторию, спасаясь от Волрайдера. Меня пытался заколоть ножом и задушить Глускин, видевший во мне свою невесту, потом Арчимбод оставил меня сгорать заживо в подожженном сарае. На моих руках умер Манера, который до этого собирался зарезать меня циркулярной пилой, а потом группа из шести агрессивно настроенных пациентов чуть не разорвала меня на части. Сейчас мы с тобой чуть не стали добычей этого громилы Уокера. И заметь, после всего этого я еще до сих пор жив! И жив я только потому, что каждый раз, когда меня одолевает отчаяние, когда хочется выть от боли и ужаса, я заставляю себя идти дальше, невзирая ни на что, — я помолчал, думая, чем бы подытожить сказанное, — нельзя сдаваться, пироман. Нельзя. Мы должны выжить, и я обещаю тебе, что мы выживем.       Краем глаза я разглядел, как пироман несколько заинтересовался моими словами, даже повернув голову ко мне. От этого внутри меня словно поднялась некая волна морального удовлетворения — я вложил в этот свой монолог очень многое, наверно, я выжал все свои силы на то, чтобы хоть как-то вселить надежду в замученного пациента.       — Отец Мартин хотел сжечь тебя живьем? — с неподдельным интересом спросил пироман.       Вот из всего моего рассказа его заинтересовало именно это!       — Да, — нехотя отозвался я — вспоминать о страшном аутодафе мне было нелегко, — он обвинил меня в… ереси. Ему не понравилось то, что я говорил о Волрайдере. Он ударил меня по голове и притащил в деревянный сарай, после чего подвесил над полом и оставил так в огне.       — И как же ты спасся? — единственный зрячий глаз пиромана зажегся любопытством.       — Развязал зубами узел веревки. Пироман, я не хотел бы говорить об этом, хорошо? — ответил я, поднимаясь через боль на ноги. — Идем. Отдохнули немного и пошли дальше.       Я двинулся вперед, и мой спутник поспешил за мной, уже и думать забыв о своих печалях. Туннель уходил далеко вперед, петляя и странным образом извиваясь. Здесь все выглядело таким мрачным и заброшенным, что невольно складывалось впечатление, что потолок может обрушиться на голову. Иногда приходилось переступать через ветхие деревянные балки и даже опускать на глаза окуляры многострадального прибора ночного видения, чтобы было легче ориентироваться в непроглядной темноте. Даже не представляю, как бы двигался по клинике, не будь у меня его.       — А этот сарай… он сильно горел? — спросил у меня пироман, когда я спускался по узкой металлической лестнице на еще один уровень ниже.       Этот вопрос буквально вывел меня из себя. Сильно ли горел? Да, в целом достаточно для того, чтобы я сгорел заживо!       — А ты сам как думаешь? — с нескрываемой злостью бросил в ответ я, и пироман замолчал, на этот раз уже надолго, снова поникнув и погрузившись, по-видимому, в свои депрессивные раздумья.       Время тянулось мучительно долго. Мне было страшно признаваться себе в этом, но реальность заключалась в том, что мы заблудились. Конечно, я старался идти вперед уверенно, чтобы не вселять панику в сердце и без того перепуганного пациента, но после каждого нового поворота, когда мы оказывались в абсолютно неотличимом от предыдущего туннеле, я чувствовал, как внутри начинает подниматься волна плохо контролируемой тревоги. К счастью, пироман пока следовал за мной, не замечая того, что я потерялся.       Я видел, что его состояние постепенно начинает ухудшаться. Он то и дело садился на мокрый пол, говоря, что не чувствует ног от холода и сырости, иногда впадал в молчаливый ступор, и мне приходилось буквально уговорами вести его за собой. Я старался не развивать внутри себя недовольство от поведения пиромана, потому как мне было прекрасно известно, что ему было тяжело. Очень тяжело.       Наконец, когда я уже практически полностью убедился, что мы ходим кругами, перед нами словно из ниоткуда возник узкий проход, за которым располагался такой же небольшой металлический люк, ведущий еще ниже. Я уже слабо рассчитывал на то, что таким путем мы выйдем к сливу вод, но все же повел пиромана за собой.       Мы оказались в небольшом продолговатом туннеле, по стенам которого повсюду проходили старые ржавые трубы. С другой стороны продвинуться дальше можно было, лишь протиснувшись между ними. Единственным источником света в этом малоприятном месте являлась тусклая мигающая лампочка, которая была готова перегореть в любой момент.       Не успел я пройти и пары метров, как пироман, ничего не говоря, опустился вниз, положив голову на грязный, покрытый чем-то омерзительным пол. Взгляд его глаз стал совсем бездумным, отчего мое сердце от волнения забилось чаще.       — Что такое? Ты плохо чувствуешь себя? — склоняясь над ним, с тревогой в голосе спросил я.       — Это все нереально… все нереально… Я хочу спать, — едва различимо проговорил тот, закрывая голову трясущимися то ли от холода, то ли от общего эмоционального состояния руками.       «Что же я, идиот, наделал? — подумал в страхе я, нервно озираясь по сторонам. — Ведь было же очевидно, что он не выдержит этого напряжения! Зачем я потащил его за собой в эту канализацию? Нужно было оставаться в медицинском блоке и искать доступ в административный, а теперь что? Мы заблудились, спустились, невесть куда, чуть ли не в саму преисподнюю, у пациента эмоциональный коллапс, повязки на ногах вымокли, волдыри от ожогов содрал…»       — Встань. Встань, пожалуйста, нам нужно идти, — сказал я, но пироман отчаянно замотал головой.       — Я устал. Замерз. Не чувствую ног. Не слышу Волрайдера. Спать. Спать, — отозвался он.       Хуже этого уже и представить ничего нельзя было. Я огляделся, не зная, что делать. Мое внимание привлекли несколько выставленных в ряд возле стены металлических ящиков: их ширины было вполне достаточно для того, чтобы сверху мог уместиться взрослый человек. Подойдя к ним, я потрогал ледяную поверхность металла, отметив, что лежащего на них может здорово протянуть холодом, но это все равно было лучше, чем лежать практически в заполненном сточными водами желобе, что и делал пироман. Вернувшись к нему, замершему в неподвижности, я присел рядом.       — Давай ты ляжешь туда, посмотри: там сухо и относительно светло, — негромко обратился к нему я, помогая подняться.       Ничего не отвечая мне, пироман на полусогнутых ногах проковылял к ящикам и улегся сверху, свернувшись в позе эмбриона. Нельзя было не заметить, как его трясет от холода и сырости, в таком состоянии он и вправду не мог дальше никуда идти. Меня и самого давно уже бил озноб, но я еще как-то старался держать себя в руках, а бедный пациент совсем сдался. Я приметил свисавший с одной из проходивших под потолком труб брезентовый мешок — должно быть, раньше этот туннель был полностью затоплен водой, и его смыло откуда-то сверху, а теперь, когда воду спустили, он так и остался висеть на трубе, за которую зацепился. Вода сошла уже давно, и теперь ткань полностью высохла. Я снял мешок с трубы и вернулся вместе с ним к сжавшемуся от холода пироману.       — Вот, возьми и укройся этим, — произнес я, с трудом разрывая еще довольно прочную ткань, — завернись в него, чтобы не касаться холодного металла.       Накрывая тканью оголенные ноги застывшего пациента, я дотронулся до них и с ужасом отметил, что они были похожи на лед.       «Неважно, в каком состоянии мы выберемся, главное, чтоб вообще выбрались», — промелькнуло в моей голове — отчаяние и бессилие пиромана начинали передаваться и мне, хотя я изо всех сил пытался отгонять их.       Укрыв полностью продрогшего пациента, я сам медленно опустился рядом, прислонившись спиной к отсыревшему кирпичу. Умом я понимал, что останавливаться нельзя было ни в коем случае, потому что руководство компании непременно отправит в ближайшем будущем на зачистку клиники от разбушевавшихся пациентов новые группы оперативников. Хорошо, если в тот момент мы будем где-то далеко, а если нет? Волрайдера рядом может и не оказаться… А даже если окажется, кто даст гарантию того, что Билли вспомнит меня? Ведь мы виделись с ним всего только несколько минут. Но дать измученному телу и разуму какой-то отдых было необходимо. Я валился с ног, а пироман уже вообще сломался.       — Дэвид.       — Я здесь.       В ответ раздалось лишь молчание. Мы молчали оба, истощенные и вымученные навалившимися нечеловеческими испытаниями. Холод ощущался очень остро: казалось, что от стены тянет могильным тленом, который запускает свои когти в мою спину. Ноги сводило от боли, которая от переохлаждения становилась только сильнее.       Как же мы дошли до такого? Как вышло так, что я сидел на вымощенном ветхим кирпичом мокром полу, заплутав в бесконечных подземельях «Маунт-Мэссив», сидел, прижимая к телу дрожащими от холода руками изувеченные ноги, а единственным спутником, человеком, не дающим мне сойти с ума, стал психически больной? Как мы все, люди, в этом месте опустились так низко, приняв на себя животные роли жертв и хищников, утонув в собственном отчаянии, страхе и страданиях? Почему я пребывал сейчас здесь, попав в плен этого царства беспросветной тьмы и кошмаров, когда где-то там, за много миль отсюда, есть моя любимая, с которой мы оба наделали столько ошибок… Почему все сложилось именно так?       Не было никакой надежды, никакого просвета, только холод сырой могилы, одиночество и боль… И усталость. Непередаваемая усталость, измождение, от которого хочется забыться и исчезнуть. И еще мерный звук капель, ударяющихся о водную гладь. Тьма. Пустота. Безмолвие. Спать. Спать.       — Мы правда выберемся?       — Конечно, — тихо отозвался я, пытаясь убедить себя в том, что я действительно так думаю, — я полностью в этом уверен. Просто сейчас нужно взять себя в руки, как бы ни было тяжело. Потом уже можно будет расслабиться. Когда попадем на улицу.       И опять повисло напряженное молчание; мне казалось, что оно отдается неведомым звоном в ушах. Челюсть сводило от холода. Присутствие рядом другого человека, даже психически больного, придавало мне сил, но и они утекали, как вода через крошечное отверстие — незаметно для глаза, но неумолимо.       — Сейчас отдохнем немного и пойдем дальше, да? — цепенея от холода, негромко проговорил я, вслушиваясь в тихое капание воды где-то вдали. — Здесь уже безопасно: Уокер сюда не протиснется никак, а больше в канализации никого нет. Потому закрой глаза и поспи немного. Я буду тут рядом и разбужу тебя, если что-то случится.       Пусть отдохнет. Ему было тяжелее, чем мне… Только бы не было кошмаров — сон давно уже перестал быть спасением для пациентов «Маунт-Мэссив».       — Расскажи мне, как будет в других клиниках, — едва слышно прошептал пироман, натягивая брезентовую ткань почти до самого носа.       — В других клиниках все будет совершенно иначе, — закрывая уставшие глаза и прислоняя голову затылком к стене, негромко протянул я, — ты будешь жить в просторном светлом отделении, где все будет направлено на то, чтобы тебе было комфортно и уютно. На окнах будут висеть красивые шторы, пропускающие свет, стены будут украшены картинами в мягких пастельных тонах. Ты будешь жить в небольшой комнатке один или, если захочешь, с соседом, с которым у вас наверняка сложатся дружеские, доверительные отношения. У тебя будет своя кровать с мягким и чистым постельным бельем, обязательно будет одеяло, которым ты укроешься от холода. Будет свой шкафчик, принадлежащий только тебе, куда ты сможешь складывать свои личные вещи и одежду. В отделении будут приятные, отзывчивые доктора-психиатры, всегда готовые выслушать тебя и помочь тебе делом и советом. С тобой будут работать грамотные психотерапевты и психологи: ты будешь посещать различные кружки по интересам, проходить увлекательные психологические тесты, рисовать, играть на музыкальных инструментах, петь. Будешь заниматься спортом, играть в команде с другими пациентами. В отделении будут привлекательные, веселые медсестры, всегда готовые пошутить и поговорить с тобой. Санитары будут о тебе заботиться, помогать с тем, что ты не сможешь сделать сам. Ты будешь выходить на прогулку каждый день, сможешь свободно ходить по отделению, даже спускаться во внутренний двор клиники, чтобы подышать воздухом и пообщаться с другими людьми. У тебя будут различные книги, газеты, доступ в интернет… А потом, того и гляди, ты и сам не заметишь, как твоя тревога пройдет, настроение станет лучше, начнешь крепко спать. У тебя появятся какие-то стремления, планы на будущее. И тебя выпишут из клиники… Вернешься в свой дом, устроишься на какую-нибудь работу, начнешь зарабатывать деньги… Встретишь девушку. И мы с тобой будем ходить по вечерам в паб, смотреть бейсбол. Может быть, даже будем болеть за одну и ту же команду. А на выходных будем выбираться на природу, разбивать палатки, купаться в реке… Будем петь песни под гитару… И все это забудется, не будет больше никаких страхов, кошмаров, боли… Все будет тихо, спокойно, размеренно, как и должно быть… будет хорошо… хорошо…       Я открыл глаза, покосившись на пиромана. Он лежал, не двигаясь, и лишь грудь его мерно вздымалась вверх в такт дыханию. Он заснул.       Я вновь закрыл глаза, прислоняя голову к стене и сжимаясь от холода. Тишина… Тишина… Лишь капли где-то падают в воду. Ноги болят, пульсируя жидким огнем. И озноб. Так холодно, так непередаваемо холодно. Когда-нибудь все кончится. Все пройдет. Боль. Страх. Холод. Спать. Спать.       Спать…