Подопытный

      Мое дыхание нормализовалось не сразу. Некоторое время я просто лежал, тяжело дыша и прислушиваясь к гулким ударам своего все еще бьющегося сердца, а затем медленно перевернулся на спину.       Пироман лежал рядом, закрыв лицо изрезанными руками, но по его судорожно вздымающейся груди я понял, что ему сейчас было так же трудно дышать, как и мне. Я смотрел на него и чувствовал, как на грудь начинает наваливаться тяжелейший камень, не дающий сделать даже поверхностный вдох без боли. Перед глазами зависла жуткая картина: темно-зеленые стены крохотной, затопленной доверху комнаты и уходящий вверх темный узкий лаз. Я представил, как отвратительная грязная вода прорывается неудержимым потоком внутрь меня, разрывая мои бронхи своим напором, как резкая боль сводит все тело, заставляя его выгнуться дугой, как лопаются сосуды от возросшего давления…       Мои глаза опять стали наполняться слезами против моей воли — я начал стыдливо утирать их обеими руками, но они текли ручьем.       Не справляясь с бегущими по щекам слезами и все еще тяжело дыша открытым ртом, я подполз к закрывшемуся руками пироману и дотронулся до его плеча.       — Слишком жив… Слишком жив… — трясущимися губами прошептал он, дрожа от холода.       — Да, — так же тихо шепнул я, не сводя с него замутненного от слез взгляда, — мы живы… живы…       — Это все нереально… Все нереально… — продолжил безумно повторять тот, — этого всего нет, я все это выдумал…       — Нет, — хватая воздух ртом, отозвался я, вцепившись в его плечо, — мы выбрались оттуда. Здесь нет воды… Мы спаслись…       — Все нереально, — отрывая от лица руки, проговорил пироман, и я испытал испуг от вида его взгляда — он был совершенно невменяем, — все нереально, кроме огня. Его жар можно ощутить. Я выдумал это все! Этого нет! — он резко перевел его на меня. — И тебя тоже нет! Я тебя выдумал! Тебя нет и не было даже там, в отделении! Я просто тебя придумал, чтобы было легче выносить все это!       Только этого нам еще не хватало. Я почему-то только сейчас вспомнил, что человек, с которым я разделил тяготы этого пути, был на самом деле психически болен. И сейчас, после того, как мы оказались на волоске от гибели и выжили лишь каким-то неведомым чудом, после чудовищного приступа паники и ощущения неминуемой смерти состояние этого несчастного пациента, на долю которого и так выпали нечеловеческие испытания, усугубилось просто катастрофически. Я и сам уже не мог справиться со своими эмоциями, а он… Он просто потерял остатки связи с реальностью, отказавшись верить в происходящее. Да и антипсихотики нужно принимать строго по часам, а он свое время уже давно пропустил.       — Но ты же видишь меня, чувствуешь, когда я дотрагиваюсь до тебя, — неуверенно протянул я, не зная, как ему помочь, — знаешь, есть один простой способ проверить, кажется ли тебе то, что ты видишь, — я потянулся к карману трясущейся мокрой рукой и достал оттуда электронный пропуск, который теперь вымок и наверняка стал бесполезным, — читай имя и фамилию. Читай, пожалуйста…       — Зачем? Какой в этом смысл?       — Читай.       Он какое-то время безумно пялился на фотографию мертвого охранника, а затем дрожащими губами произнес его имя, фамилию и должность.       — Читай еще раз, — прошептал я, наблюдая за ним, и пироман бездумно повторил прочитанное. — Видишь… — отбрасывая ставший бесполезным пропуск в сторону, сказал я, — мы не можем прочитать дважды текст, который видим во сне или в состоянии искаженного восприятия. Если бы это все тебе казалось, ты не смог бы прочитать это два раза.       Пироман измученно покосился на меня.       — Тогда откуда полилась вода? — трясущимися губами задал вопрос он, и я поднялся, вытирая отвратительную влагу со лба и волос.       — Она не полилась, — мрачно заявил я, смотря вперед, — ее пустили.       Я осмотрелся по сторонам, желая понять, где мы оказались. Помещение, в которое нас привел спасительный проход, представляло собой достаточно большой зал с высокими сводами, в центре которого была расположена огромная цистерна с водой. Слева от меня, параллельно этому залу, проходил темный туннель, вход в который был огорожен металлической решеткой. Из люка, через который мы выбрались, по полу текла грязная вода — я присел рядом и закрыл крышку, плотно провернув затвор, чтобы сюда она уже не поступала.       — Это все не случайно, — в мрачной задумчивости продолжил я, поднимаясь и поворачиваясь спиной к решетке, — вода начала литься из всех труб, все выходы с нижнего уровня вдруг ни с того ни с сего оказались заблокированы… Это все не могло случиться просто так, без чьего-либо вмешательства. И я очень хотел бы знать, какой подонок это сделал.       Говорить такие вещи при пациенте, который и без того страдал запущенной формой депрессии и паранойи, было совсем не правильно, но я не смог сдержать себя — за последнее время на мою долю выпало слишком много боли и предсмертного ужаса.       Позади меня раздались какие-то негромкие звуки, похожие на плеск воды, и я мгновенно обернулся к решетке, опасаясь, что это может быть опять Уокер или кто-нибудь еще опаснее. Темный туннель осветился ярким светом, а затем передо мной показалась невысокая полноватая фигура мужчины, сжимавшего в руке ручной фонарик.       Я прищурил воспаленные глаза, вглядываясь в странного человека, и к своему непередаваемому ужасу узнал в этих неясных очертаниях пациента Арчимбода!       Он остановился как вкопанный, смотря испуганным и одновременно недоуменным взглядом на меня, словно не веря своим глазам, а затем в страхе попятился. Я некоторое время просто пялился на него, а затем меня с головой накрыла волна неконтролируемой ярости, граничащей с кровавым помешательством — я бросился на решетку, как дикий зверь, лишь с одним желанием — достать этого гнусного ублюдка и заставить его ответить за свои поступки.       — Ты грязный подонок! — в гневе выпалил я, колотя по металлу кулаками, в то время как пациент Арчимбод отпрянул еще дальше, еле справляясь со страхом за свою жизнь, как будто я мог проломить решетку. — Какого хрена ты творишь, урод?! Какого, твою мать, хрена?!       Тот прижался к стене, испуганно озираясь по сторонам и, по-видимому, решая, в какую сторону бежать.       — Что, не оставил свою затею?! — бешено прокричал я, прижимаясь к решетке. — Не получилось сжечь, так ты решил меня утопить?! Дождался, пока я спущусь на самый нижний уровень, и пустил вниз всю воду из системы в надежде, что я захлебнусь там?! — я отступил назад и, не оборачиваясь, указал рукой на пиромана. — А он какого хрена погибать должен?! Он чем виноват перед тобой, ты больной ублюдок?! Какого хрена ТЫ решаешь, кому жить, а кому — нет?!       Проклятый отец Мартин не выдержал нервного напряжения и кинулся бежать прочь по темному туннелю, так ничего и не ответив на мои обвинения. Этот его трусливый побег разозлил меня еще сильнее, доведя буквально до крайней степени бешенства. Я ударил обоими кулаками по решетке:       — Только исподтишка в спину бить можешь?! Не хватает смелости выйти ко мне и разобраться со мной по-мужски?! — он окончательно скрылся из виду, и даже свет от его фонаря погас. — Мерзавец! Трус!       Можно было и не пытаться достать его сейчас. Я прислонился лбом к решетке, переводя дыхание уже от своего гневного крика.       Разве мог я когда-то вообще представить, что этот, на первый взгляд, тихий и безобидный пациент окажется способен на такое хладнокровное и расчетливое убийство? Ведь я столько раз оставался с ним наедине, разговаривал с ним на самые различные темы, даже хвалил его за то, что он не бросает в трудные минуты своих собратьев по несчастью. А он дважды чуть не убил меня и из-за чего!       В полном опустошении я повернулся к пироману, который уже к тому времени сидел на полу, прижав колени к телу и смотря на меня: от меня не укрылся тот факт, что смотрел он с некой долей страха и недоверия по отношению ко мне — его вполне могли насторожить и даже напугать мои яростные крики. Я никогда не вел себя при пациентах подобным образом, как бы тяжело и невыносимо мне ни было — такое поведение в присутствии психически больных людей стало бы верхом непрофессионализма, даже халатного попустительства — но в последнее время от ужаса всего пережитого я стал срываться слишком часто. Да и как иначе можно было реагировать на то, что человек, кем бы он ни был, уже два раза пытался меня убить? Лишить самого ценного и сокровенного, того, что вправе отнять у нас только бог, если он вообще существует.       — Это он, — упавшим голосом протянул я, — он пустил воду в туннель, — я покачал головой: мне было непросто принять этот факт, — никогда не думал, что он способен на такие вещи.       Я обхватил грязную, мокрую голову руками и потер глаза.       — Ему позволяли ходить по всей территории клиники — он знает «Маунт-Мэссив» как свои пять пальцев, — продолжил я, — ему не составило никакого труда проследить незаметно за моим перемещением и дождаться, когда я спущусь на самый нижний уровень канализации. А потом он перекрыл все возможные выходы наверх, наверняка просто надвинув на крышки люков что-то тяжелое, и затем пустил всю воду из системы вниз. Он надеялся, что я не смогу выбраться и захлебнусь. Он хотел убить именно меня, а ты… ты просто оказался рядом в неподходящий момент.       Слова застряли у меня в горле, и я опять смахнул побежавшую по щеке слезу нервного напряжения. Стало очень стыдно перед пироманом за то, что он видит меня в таком состоянии: нет, не потому что я боялся потерять авторитет в его глазах, а просто за то, что своими предательскими слезами я еще сильнее вгонял его в отчаяние, вместо того, чтобы поддерживать всеми силами. Ему было тяжелее, чем мне, намного тяжелее.       — Ты прости меня, — неуверенно проговорил я, подходя к нему и пытаясь взять себя в руки, — я тоже не железный. Давай, поднимайся. Пойдем потихоньку, не спеша. Куда-нибудь да выйдем.       — Это бессмысленно все. Смерть неизбежна в любом случае, здесь или там, — опуская голову вниз, протянул пироман.       — Мы должны, пироман, понимаешь, должны… — измученно отозвался я, — мы действительно погибнем, если не будем ничего делать для своего спасения, я же тебе говорил уже… Я прошу тебя, возьми себя сейчас в руки и успокойся.       Я посмотрел вдаль, и тут мой взгляд невольно упал на металлическую лестницу, ведущую наверх, которую я вначале не увидел из-за частично скрывавшей ее цистерны с водой. Мое внимание привлекла даже не сама лестница, а прикрепленная рядом с ней выцветшая табличка желтоватого цвета, на которой было что-то написано. Спешно обогнув цистерну, я подбежал ближе и уставился на потертые буквы. Надпись на табличке гласила:

Женское отделение

      — Иди сюда, пироман. Ты меня слышишь, иди сюда! — подозвал я своего спутника, особо не надеясь, что он подойдет, но спустя несколько секунд краем глаза я заметил его обожженное лицо рядом с собой. — Смотри. Женское отделение. Я даже не знал, что в «Маунт-Мэссив» есть такое отделение, хотя… хотя это логично на самом деле: если есть мужское, следовательно, должно быть и женское. Странно, что я проработал в клинике два с половиной месяца и даже ни разу не слышал об этом месте, я даже не знаю, кто там администратор. Но…       Задумавшись, я в измождении подняв глаза наверх, разглядывая подъем. Я уже давно понял, что мое решение спуститься в канализацию для того, чтобы выбраться через слив сточных вод, было не просто неверным, но и бездумным: сеть этих ходов была невероятно запутанной и непрактичной. Я уже давно потерял ориентацию в этом лабиринте, единственным, что еще как-то укладывалось в моей голове, было понимание того, что в данный момент мы находились на третьем уровне под землей. К сожалению, я ошибся и в том, насколько безопасным было это место. Теперь было уже ясно, что отсюда мы точно не выберемся на улицу — реальность заключалась в том, что я достоверно знал только об одном выходе из клиники, и выход этот был расположен в административном блоке.       — Похоже, нам придется вернуться в здание клиники, пироман, — безрадостно проговорил я, посмотрев на стоявшего рядом пациента, — все-таки нужно искать способ попасть в административный блок. Если мы доберемся туда, там нам уже ничего не будет угрожать.       — Ты говорил то же самое, когда спускался сюда, — справедливо заметил тот.       — Хорошо, если у тебя есть другие варианты, давай обсудим их, — сказал я: пироман практически все время слепо следовал за мной, но меня в какой-то мере уже начинал раздражать тот факт, что я должен был постоянно уговаривать его идти дальше.       — Ты лишь продлеваешь наши страдания, — горестно отозвался пироман, вновь опускаясь на пол и закрывая лицо руками, — а я хочу просто умереть. Я не могу больше бороться.       Как же это было невыносимо… У меня и так совсем не оставалось сил, мне самому хотелось лезть на стену от безысходности и отчаяния, оттого, что я брожу кругами в этом жутком застенке, потеряв счет времени и пролитым слезам. А я еще должен был подбирать правильные слова для того, чтобы поддерживать морально пиромана.       — Ты хочешь умереть? — задал вопрос я, склоняясь над ним. — А ты подумал вообще о том, что этим самым ты делаешь больно мне? У меня душа болит за тебя, сердце кровью обливается, когда я вижу, как ты страдаешь! Я помочь тебе как-то хочу, думаю, как еще поддержать тебя, как отвлечь, а ты заявляешь мне, что тебе хочется умереть? Пироман, ты понимаешь, что это пощечина, плевок в душу? Получается, я столько делаю для тебя, а тебе это все и не нужно вовсе?       Пироман убрал руки от лица, обреченно посмотрев в пол. Мне было сложно понять, о чем он думал в тот момент, но очень хотелось верить, что мои слова оказывали на него хоть какое-то влияние.       — Пожалей и ты меня тоже, — не зная, что еще добавить, произнес я, — не делай мне больно. Хотя бы ты. Возьми себя в руки, как бы ни было тяжело. Мне тоже плохо, у меня тоже все тело болит, но я заставляю себя идти вперед, потому что иначе нельзя. Мы должны выбраться, должны, понимаешь? — я протянул ему руку, помогая подняться. — Давай, пошли, не нужно сидеть на полу — он мокрый и грязный.       Ничего не сказав, поникший пациент первым полез наверх, а дальше и я проследовал за ним, все еще надеясь, что мои слова хоть как-то подействовали на него. Когда я поднимался по лестнице, мне вновь вспомнилось, как я едва не захлебнулся мерзкими сточными водами в затопленном туннеле, и меня бросило в жар. В последнее время меня слишком часто бросало то в жар, то в холод, что определенно было очень плохим признаком. Я очень боялся того, что в мои раны может попасть инфекция, а лихорадка стала бы первым признаком этого.       «Я сойду с ума здесь, — украдкой вытирая навернувшиеся на глаза слезы, подумал я, — сойду с ума. Они своего добьются».       Теперь я остался еще и без электронного пропуска: он намок, и его пришлось выбросить. Когда я начинал задумываться над всеми этими вещами, меня охватывало такое же беспросветное отчаяние, как то, в котором пребывал пироман.       — У меня раньше была мечта, — невнятно проговорил пациент, прорезая тишину, — я хотел водить грузовую машину. Я необщительный. А водителю грузовой машины не нужно много общаться с людьми.       Когда мы оказались на втором уровне, я просто повел своего больного спутника по указателям, которые направляли нас в доселе неизвестное мне женское отделение. В некоторых местах было настолько темно, что мне приходилось пользоваться чудом уцелевшим прибором ночного видения; в один из таких разов я обратил внимание на мигающее в верхнем углу видоискателя изображение пустой батареи. С ужасом я осознал, что аккумулятор работавшего без перерыва все это время прибора ночного видения начинает разряжаться. Только сейчас до меня дошло, что я забывал отключать его, потому он работал даже тогда, когда в нем не было необходимости. Мы и так уже остались без электронного пропуска, и я не представлял, что буду делать, когда аккумулятор полностью разрядится: найденный еще в подземной лаборатории прибор ночного видения спасал мне жизнь неоднократно, а в некоторых местах клиники ориентироваться без него вообще не представлялось возможным.       — Господи, этого еще не хватало, — в сердцах проговорил я, ускоряя шаг в кромешной тьме: если бы заряд закончился в этом месте, мы остались бы совсем беспомощными.       — Что случилось? — испуганным шепотом мгновенно отозвался пироман, которого я вел за локоть за собой.       — Ничего, все спокойно, — решив, что ему лучше не знать о надвигающейся угрозе, с плохо скрываемым отчаянием в голосе ответил я, — вот тут лестница и рядом указатель — сейчас поднимемся, и нам останется всего один уровень до поверхности.       Поднявшись по лестнице, мы оказались в широком туннеле, который, к счастью, был хоть и скудно, но освещен. Наличие света принесло мне мимолетное облегчение: теперь, когда заряда аккумулятора оставалось совсем немного, на мои плечи легла тяжкой ношей еще одна непосильная забота — мне нужно было всеми силами экономить оставшийся заряд, потому что было неизвестно, какие условия ждали нас в дальнейшем. Впервые за все это время отключив свой прибор ночного видения, я двинулся вперед, изможденно переставляя изувеченные ноги.       Как же вышло так, что этот тихий и недооцененный всеми пациент Арчимбод причинил мне столько зла за одни только неосторожно сказанные слова? Он покалечил мне ноги, навсегда оставив на них шрамы, изломал мою психику, вложив в нее трепетный ужас перед огнем, а теперь еще и попытался утопить. Ему было даже безразлично то, что помимо меня, повинного в «ереси», погибнуть мог и безвинный с его точки зрения человек. Я никогда еще так не ошибался в людях. Никогда.       — У тебя есть женщина, Дэвид? — едва слышно и неожиданно спросил пироман, прервав мои размышления.       Этот вопрос, заданный пациентом, немного удивил меня, но потом до меня дошло, что он просто тянется к чему-то простому и понятному всем людям, чему-то, что было бы не связано с ужасами «Маунт-Мэссив», заполнившими всю его жизнь. Иногда такие простые человеческие разговоры становятся единственным, что удерживает от окончательного безумия.       — Еще полгода назад была, — ответил я, обернувшись на мгновение к нему, — а теперь уже нет. Может быть, что-то и изменилось бы, если бы я не отправился работать в эту клинику: нам тоже не давали контактировать с внешним миром, как и вам.       — Она ушла от тебя? — тихо спросил пироман.       — Не то что ушла: мы оба подошли к тому, что нам надо расстаться. Но инициатором расставания выступила она, — я помолчал, вспоминая, как машинально закрывал на ключ входную дверь своей квартиры, понимая, что остался в этих четырех стенах один, — мы были счастливы, как все пары, которым вскружили голову чувства. Почти сразу съехались, жили душа в душу, заботясь друг о друге, в постели всегда все было прекрасно. А потом постепенно на первый план стали выходить финансовые проблемы, — я горько усмехнулся, — понимаешь, зарабатываю я немного, квартира у меня хоть и своя, но совсем небольшая. Двое еще проживут в крохотной квартирке, где спальня совмещена с кухней, но… этого недостаточно на самом деле.       Я на какое-то мгновение погрузился в воспоминания, которые теперь в этом царстве мрака, боли и отчаяния стали для меня подобными свету спасительного маяка в безмолвном тумане. Я всегда думал о доме в самые тяжелые моменты: эти воспоминания причиняли боль, но только благодаря им я все еще сохранял остатки рассудка.       — Моей бывшей девушке никогда не нравилась моя профессия. Даже, наверно, не только из-за того, что она невысоко оплачивается: просто люди, далекие от психиатрии, часто неправильно представляют себе подобные места, — продолжил я машинально, — но так уж вышло, что образования у меня нет, а весь профессиональный опыт, которым я располагаю, связан с психиатрией. Да и что уж тут скрывать, мне всегда нравилась работа санитара, нравилось ухаживать за людьми — я пошел в эту профессию осознанно, по желанию сердца. Сперва работал в реабилитационной клинике, затем почти сразу перешел уже в психиатрию. Это хорошая работа, пироман. Очень нужная. И очень человечная, на самом деле. Но моя девушка настаивала на том, что я должен был сменить если не профессию, то хотя бы место работы: ей очень не нравилось, что я работал с психиатрическими пациентами, да еще и за такую плату. Как женщину и будущую мать я ее понимаю и всегда понимал: рай с милым в шалаше длится ровно до тех пор, пока крыша этого шалаша не начинает протекать от дождя, — я невесело усмехнулся, — а я слишком многое не мог себе позволить. В конце концов, ссоры на почве нехватки денег стали повторяться слишком часто. Она сказала, что останется со мной только в том случае, если я поменяю профессию, а я ответил, что никогда не приму подобный ультиматум. В итоге мы пришли к решению пожить отдельно. Оставшись один, я принял решение, что буду пытаться пробиться в «Психиатрические Системы Меркоф», где предлагали зарплату в три раза выше, чем в муниципальных клиниках, только кто ж знал…       Я замолчал, прислушиваясь к шорохам за стенами. Как же остро ощущался холод в этом заброшенном подземном лабиринте. Мы вновь попали в его неосвещенную часть, и я был вынужден включить прибор ночного видения, чтобы хоть как-то ориентироваться в темноте. Своего спутника я, как обычно, взял за локоть и повел за собой. К счастью, он вполне доверял мне и просто шел туда, куда я его вел. Я невольно вспомнил, в каком виде отыскал его: в смирительной рубашке и с перемотанным бинтами лицом.       — Ты все еще ее любишь? — странным, даже отрешенным тоном спросил пироман.       — Люблю, — после паузы ответил я, не смотря на него, — вот только это чувство уже давно не взаимно, пироман. Думаю, она со временем все равно ушла бы от меня. Наверно, это тоже послужило причиной тому, почему я решил уехать из города сюда. «Маунт-Мэссив» тогда показалась мне отличным местом: я надеялся, что работая здесь, в таких красивых местах, смогу и сам отвлечься.       Мы снова оба замолчали. Я словил себя на мысли о том, что мой спутник действительно был самым человечным из всех, с кем меня свела жизнь в этой проклятой клинике.       — Почему ты спросил об этом? — поинтересовался я, переведя взгляд на изуродованное лицо пиромана и уже чувствуя, что ответ будет тяжелым.       — Я не видел женщин уже три года…       Я пытался подготовить себя к, возможно, шокирующему ответу, но он все равно заставил меня содрогнуться. Я и сам неоднократно обращал внимание на тот факт, что в «Маунт-Мэссив» совсем не работали женщины. Может быть, это тоже было причиной скатывания персонала в такое жестокое и бездумное состояние, ведь большей части сотрудников было разрешено покидать клинику в лучшем случае раз в месяц. Но три года… У меня давно уже не хватало слов для того, чтобы поддерживать несчастного пациента дальше. Вместо этого я просто остановился и сказал:       — Вот сейчас и увидишь. Мы пришли, пироман. Это женское отделение…