Подопытный

      Вход в женское отделение представлял собой не дверь и даже не люк — это была всего лишь довольно крупная дыра в потолке, через которую тем не менее вполне можно было подняться наверх. Этот туннель был достаточно узким, потому, в принципе, можно было попробовать достать до края и подтянуться на руках.       — Здесь разлом в потолке, — пояснил я стоявшему в онемении рядом со мной пироману, — сейчас я попробую подняться первым, а потом помогу забраться наверх и тебе.       Ухватившись обеими руками за выступающий край, я кое-как подтянулся, опять с болью отметив, что все эти дни нескончаемых издевательств сделали меня значительно слабее физически. Я вымок до нитки и продрог, моя голова после удара проклятого пациента Арчимбода болела и кружилась, а в изувеченные ожогами ноги при каждом шаге впивались невидимые иглы. Но я был все еще жив. Даже слишком жив для того, кому пришлось пройти через столько немыслимых, нечеловеческих испытаний. Только сейчас я начал понимать смысл фразы, повторяемой пироманом.       В новом месте было точно так же темно. Прямо над моей головой проходили деревянные перекладины, очевидно, лестница, но сбоку виднелся узкий проход, через который можно было выползти из-под нее.       — Подними руки вверх, там невысоко, — обратился я к растерянно, даже испуганно стоявшему внизу пироману.       Мне все же пришлось свеситься вниз и помочь ему подняться наверх: сам он в темноте совсем не ориентировался, а давать ему прибор ночного видения, пусть даже и на время, я не рисковал. Когда мы оба наконец выбрались из канализации и выползли из-под неимоверно старой, прогнившей лестницы, я испытал некое облегчение: это место выглядело старым и пугающим, но по крайней мере здесь было сухо и уже не так холодно. Слева располагался короткий коридор, а справа можно было попасть на слабоосвещенный первый этаж, поднявшись по лестнице. Пироман сразу же бросился к свету, побежав по ветхой ненадежной лестнице, которая отвратительно скрипела под ногами, и я поспешил за ним, чтобы не отстать, на ходу отключая прибор ночного видения.       Пироман первый выбежал в довольно просторный холл первого этажа, который скудно освещался с улицы, и резко замер, остановившись в центре.       — Это мужское отделение?! Это мужское отделение?! — вдруг истерично закричал он, сгибая ноги в коленях и хватая обеими руками себя за мокрые волосы.       Я подбежал к нему, чувствуя, как в голову ударил страх перед этим непредвиденным срывом, и попытался взять его за локоть, но он отдернулся от меня, истошно завопив, и бросился к расположенным впереди дверям, налетев на них плечом. Двери не поддались, но опасно задрожали.       — Успокойся! Успокойся! — закричал я, оттаскивая его подальше. — Какое мужское отделение? По сторонам посмотри! — пироман сполз на пол, обхватив руками голову, и болезненно взвыл.       Я быстро осмотрелся, лихорадочно размышляя, как можно было прекратить этот внезапный и беспричинный приступ паники у сорвавшегося пациента. Холл, в котором мы оказались, действительно был неотличим от холла мужского отделения: разница состояла только в том, что расположение коридоров тут было повернуто зеркально, да и общая заброшенность и изношенность обстановки всем видом намекала на то, что это отделение пустовало уже долгие годы. Освещение в этом месте отсутствовало: свет проникал только через окна, но его едва хватало на то, чтобы в темноте проступали неясные очертания стен и предметов. Шахта лифта располагалась рядом с лестничной площадкой, внутри нее ржавая кабинка намертво застряла между первым этажом и подвалом.       — Встань с пола. Встань, — измученно проговорил я, с трудом поднимая пиромана на ноги, — это не мужское отделение, а женское, оно просто похоже изнутри.       Мой взгляд упал на одно из окон. Почему-то только сейчас я обратил внимание на то, что на улице было совсем темно — очевидно, мы спали в канализации на самом деле гораздо дольше, чем я предполагал вначале. Туман уже развеялся, но зато теперь небо с одной стороны застилали грозные тучи.       — Пойдем сюда, — с огромным трудом говоря мягким тоном, хотя меня всего трясла мелкая дрожь, обратился я к пироману и повел его к окну, — смотри, какой там фонтан красивый, какая аккуратная дорожка к нему ведет, — пироман бездумно уставился на улицу, но кричать прекратил, — скоро мы с тобой там окажемся. Я уже был сегодня на улице, во внутреннем дворе клиники: там не так холодно, гораздо теплее, чем в канализации, где мы были сейчас.       Самым лучшим способом успокоить депрессивного пациента, впавшего в истерику, всегда было именно отвлечение его внимания на что-либо другое. Не выкручивание рук, ни крик или угрозы, а именно спокойный разговор. Вот только где мне было брать силы для таких спокойных разговоров: пироман своим поведением уже начинал меня всерьез раздражать. Какого-то черта всех жалеть и понимать должен был только я один…       Оставив его возле окна, я побрел вдоль стены, попутно осматривая холл, в котором мы оказались. Было не похоже, чтобы тут вообще кого-то содержали — судя по всему, женское отделение было давно закрыто, потому как большая часть дверей и окон были заколочены досками. Но планировка в этом месте действительно сильно походила на отлично знакомую мне обстановку мужского отделения.       Большая часть дверей здесь были наглухо заколочены, потому я подозревал, что из этого заброшенного корпуса попасть в административный блок было проблематично, но вот если бы мы сумели добраться до мужского отделения… Там я уже без труда нашел бы путь к выходу.       — Пироман, — сказал я, поворачиваясь к пациенту, оставленному возле окна, но то, что я увидел, заставило меня испытать приступ настоящего ужаса.       Пироман стоял возле лестницы и с болезненной ухмылкой приоткрытого рта подносил к деревянным перилам зажженную спичку! От осознания того, что сейчас весь этот нечеловеческий кошмар, который я пережил совсем недавно, может повториться, у меня голова пошла кругом, а в ногах моментально появилась сильная слабость. Старая древесина могла вспыхнуть в одно мгновение ока! Я даже не стал думать над тем, где и когда мой спутник сумел раздобыть новые спички — со стоном ужаса и отчаяния от того, что опять придется иметь дело с огнем, я со всех ног бросился к нему и быстро задул только схватившееся пламя. Вид огня, да и еще и в руках поджигателя, спалившего не один десяток зданий и автомобилей, вызвал во мне самом приступ паники.       — Ты совсем рехнулся?! — в бешенстве проорал я, вырывая из нервно трясущихся рук пиромана коробок со спичками и бросая его в шахту лифта. — Какого хрена ты творишь?! — я почувствовал стойкое желание залепить ему, но сдержался и просто встряхнул его за плечи. — Только, черт возьми, отвернулся на секунду — а он уже со спичками!       Я отпустил пиромана, смутно понимая, что переборщил, но внутри меня словно что-то надломилось, я уже не мог сдерживать себя от крика и ругани. Меня изнутри раздирала досада: я столько для него делал, столько утешал его, поддерживал, даже жизнью рисковал ради него, а он только и делал все это время, что причитал и лил слезы! Мне же было не намного легче!       Пироман снова опустился на пол, уставившись в стену перед собой.       — Опять? — с нетерпением выпалил я. — Встань!       — Оставь меня! Оставь! Дай мне умереть так, как я этого хочу! — сорвался на крик пациент, поднимая голову ко мне.       — Ты достал уже! Встань, я сказал! — резко и довольно грубо прикрикнул на него я и, видя, что он и не думает этого делать, сам поднял его.       Пироман не собирался стоять на ногах, вместо этого повиснув на мне. У меня и так уже подкашивались ноги, а теперь, когда он навалился на меня всем своим весом, я сам еле удержался.       — Вытащи их! Вытащи! — заверещал пироман, хватая меня за плечи. — Дай мне умереть! Дай мне умереть уже один раз! Я не могу больше!       — Прекрати истерику! — таким же тоном закричал я. — Заткнись уже наконец! Заткнись! Ты задолбал меня уже своим нытьем!       — Ты такой же, как они все! — истошно проорал тот, не выпуская меня из хватки. — Они не давали мне умереть, и ты не даешь! Ты мучаешь меня точно так же! Что ты хочешь от меня?! Что я сделал?! Почему вы все меня режете?! Он меня ножом резал, а ты — своими действиями!       — Заткнись, я сказал! Закрой рот! — срывая голос, завопил я, уже слабо различая, что происходит вокруг нас: для меня перестало существовать что-либо, кроме изуродованного лица пиромана, застывшего передо мной.       Что-то случилось со мной в тот момент. Я в помешательстве оттолкнул потерявшего контроль над собой пациента, и он упал на пол, не устояв на ногах и ударившись затылком. Со стоном подтянув к голове руки, пироман закрыл ими лицо и начал рыдать уже в голос, не сдерживая себя. Это был даже не плач, а крик. В этот момент я и опомнился, осознав, наконец, как безобразно было то, что я вытворял несколько секунд назад.       — Не мучай меня! Не мучай меня… Дэвид, пожалуйста! — сквозь рыдания выдавил из себя пироман, не отрывая рук от лица.       Я закрыл рот рукой, чувствуя, что сам не могу сдерживать слезы. Меня с головой накрыло непередаваемое отвращение по отношению к самому себе: хотелось просто забыться, перестать существовать, лишь бы только не ощущать больше эту жгучую боль от своего мерзкого, гнусного поступка. Что я наделал? Господи, почему ты допустил это, почему дал мне упасть так низко? Я не железный, я тоже не мог больше терпеть это, находиться тут… Они своего добились.       Опустившись перед пироманом, я обхватил обеими руками его голову.       — Прости меня, — дрожащим от слез голосом проговорил я, — прости, пожалуйста, я умоляю тебя… Прости меня, я не… Я не должен был… Господи! Господи, почему я сделал это?       Вместо того чтобы поддерживать этого несчастного, больного человека, я оттолкнул его, накричал на него, я сделал ему больно! Мне уже было неважно, что он видит мои слезы — я только что показал нечто такое, что было в разы хуже них.       — Прости меня! — снова через боль выпалил я, обнимая бедного сломавшегося пациента.       Два взрослых крепких человека сидели на полу и рыдали, как дети… Вот то, чего добивались эти выродки из «Меркоф». Безумие. Я знал, как оно выражается. Только сейчас я окончательно понял, что уже почти ничем не отличаюсь от пиромана — я сам сошел с ума.       — Прости меня, я клянусь тебе всем, что у меня осталось, что больше никогда не сорвусь на тебя, — чувствуя, как кружится больная голова, проговорил я и, оторвав пиромана от себя, посмотрел замыленным взглядом на его затылок, — тебе очень больно? Покажи мне, что там.       Я увидел, как сквозь его вымокшие волосы сочится кровь: падая, он расшиб себе затылок. Я измученно выдохнул, осторожно вставая с пола и помогая подняться пироману.       — Прости меня, пожалуйста. Сейчас промоем рану где-нибудь, а потом найдем бинты и закроем ее, — негромко продолжил я, — пойдем потихоньку?       — Пойдем, — едва слышно прошептал пироман, цепляясь за мой локоть обеими руками.       — Давай, тихонечко, — еле переставляя ноги, отозвался я, и мы медленно и бесцельно к побрели к лестнице.       Попасть на второй этаж оказалось невозможным из-за огромной дыры между лестничными площадками, потому нам пришлось вернуться назад. Единственный путь лежал через полумрак заброшенного отделения, по темным пустынным коридорам. Мне очень хотелось верить, что они были пустынными, потому что бороться с ужасами «Маунт-Мэссив» у меня уже не оставалось никаких сил.       В темноте приходилось передвигаться буквально на ощупь, ведь я боялся, что аккумулятор может разрядиться, и почти не использовал прибор ночного видения. Все это время, прислушиваясь к странным звукам за стенам и скрипу прогнивших досок под ногами, я раздумывал только об одном: мне было омерзительно на душе от того, как низко я опустился в своем стремлении выжить любой ценой. Я был морально более зрелым, чем несчастный пироман, потому нельзя было требовать от него стойкости и силы духа. Он и постель-то за собой заправить был не в состоянии. Я боялся, что одним своим необдуманным, малодушным поступком мог разрушить доверие между нами, а это стало бы страшным ударом для меня.       Так мы и брели по мрачным коридорам заброшенного женского отделения, санитар и пациент, ставшие совсем неотличимыми друг от друга. Я так и не сумел отыскать уборную, но вместо этого мы забрели в прачечную, откуда доносился странный пугающий звук.       — Что это? — прошептал пироман, остановившись перед работающей сушилкой.       Я также остановился рядом и уставился на жуткую машину, чувствуя, как внутри меня начинает нарастать уже ставшее привычным чувство неконтролируемого ужаса. Крышка сушилки была приподнята, и внутри ее барабана с неприятным звуком плескалась какая-то темная вязкая жидкость… Во всем этом было что-то пугающее и противоестественное, ясно было одно: в заброшенном отделении сушилка не могла заработать сама по себе.       — Оставь это, — с плохо скрываемой тревогой ответил я, подводя пиромана к умывальнику, — это просто сломавшаяся сушилка для белья.       Все время, пока я промывал его рану под водой, мой взгляд то и дело падал на жуткую пугающую машину — мне хотелось поскорее убраться из этого места и вовсе не из-за опасения встретить кого-то из других пациентов. В ушах постепенно начинало ощущаться уже ставшее привычным странное жужжание. Волрайдер… Это жужжание было его голосом. И сейчас я смотрел на темное вязкое нечто, плещущееся в сушилке, и мне начинало казаться, что это была вовсе не вода…       — Там Волрайдер? — странным тоном спросил пироман, который все это время норовил повернуть голову и посмотреть на сушилку.       — Нет, это просто грязная вода. Не смотри туда, там ничего нет, — под пугающие мерные звуки ответил я, и снова воцарилось молчание.       Чтобы как-то унять нарастающий страх, я решил поговорить с пациентом.       — Не злись на меня, пироман, — с горечью сказал я, — я очень корю себя за то, что поступил так с тобой. И я очень хочу, чтобы ты знал, что я никогда больше так не поведу себя, что бы ни случилось. Я очень хочу, чтобы ты простил меня.       — Ты мой единственный друг, Дэвид, и мне не за что тебя прощать, — проговорил тот, отчего мне на душе стало чуть легче, — но ты никогда не сможешь нас понять. Ты пробыл здесь слишком мало, поэтому у тебя еще есть шанс спастись. А у меня его нет.       Он снова поник, и я лишь только с горечью прикрыл уставшие глаза.       — Есть. Мы спасемся. Спасемся… — словно в прострации проговорил я: меня не покидало ощущение чего-то недоброго, что могло затаиться в этой тьме и обрушиться на нас.       Закончив промывать ему рану, я еще раз обнял пиромана, на этот раз уже ничего не говоря, и затем поспешил увести нас обоих подальше из жуткого места.       Мы прошли еще несколько коридоров, пока не оказались в довольно темной комнате, которая представляла собой тупик. Здесь не было совершенно ничего, кроме двух старых кроватей без матрасов, стола и небольшой деревянной тумбы. В противоположную стену был вмонтирован давно не использовавшийся камин, а окна, как и в других местах, были наглухо заколочены досками.       Здесь делать было нечего, и мы, изможденные и измученные, медленно побрели назад. Я понимал, что нужно было искать переход в мужское отделение, но говорить об этом пироману после его последней истерики я не решался, тем более что он и не задавал вопросов. Ему вообще было абсолютно безразлично, куда мы идем — раньше я видел в его взгляде апатию, а теперь она сменилась полной безнадежностью. Это пугало меня больше всего.       От размышлений меня отвлекли звуки чьих-то едва слышимых шагов. Я замер, остановив за локоть и своего подопечного. Мое сердце опять забилось с мучительной скоростью — я был уже настолько измотан всем тем, что произошло за эти часы, что теперь мое сознание было уже просто не готово воспринять адекватно новую угрозу. Ужас и ощущение близкой смерти стали привычными для меня, а теперь еще и худший мой страх оправдался — мы были здесь не одни.       — Слышишь? — шепотом спросил я пациента. — Ты тоже слышишь это?       — Кто там? — не двигаясь и смотря в одну точку перед собой, произнес тот; я различил в его голосе отчетливую дрожь.       Ответить я не успел, так как из кромешной мглы коридора не спеша вынырнули две высокие широкоплечие фигуры, от одного вида которых я невольно попятился. Дыхание моментально сбилось, и я сделал глубокий нервный вдох, пяля дикий взгляд на двух страшных незнакомцев, лица которых полностью скрывала тьма. Я смотрел на них и отказывался верить своим глазам, потому что это было уже слишком…       — Мы ждали достаточно долго, — бесстрастным ровным тоном проговорил один, и от страха моя голова закружилась — я узнал этот голос.       — Я бы даже сказал: слишком долго, — отозвался второй, и из моей груди вырвался унизительный стон.       — Каждый раз нам что-то мешало, — продолжил первый.       — Он уходил от нас снова и снова, — согласился второй.       — Но сейчас.       — Прямо сейчас.       — Мы, наконец, раскроим ему голову.       — Как и договаривались.       — Сначала убьем санитара, — сказал первый и выступил вперед, так что я наконец смог увидеть его лицо.       — А затем и пациента, — добавил второй, тоже делая пару шагов.       Я узнал их, и сомнений быть не могло: это были те самые братья-охранники, которые пытались убить меня и раньше, и один из которых однажды ударил меня полицейской дубинкой по голове. Я видел их всего лишь дважды, но этого мне вполне хватило для того, чтобы понять, что они были крайне жестоки. И теперь им уже действительно ничего не мешало убить не только меня, но и пиромана. Опустив глаза вниз, я отметил, что на них совсем не было одежды…       «В этой проклятой клинике все пропиталось безумием!» — в ужасе мелькнуло у меня в голове, и тут я заметил в их руках оружие.       Вот только на этот раз это были не безобидные дубинки, а мясницкие тесаки… Выйдя из шокового оцепенения, я повернулся к обомлевшему пациенту и что есть силы закричал:       — БЕГИ!!!