Подопытный

      Тягач проехал мимо меня с довольно большой скоростью и затормозил в нескольких десятках метров. Я был полностью уверен в том, что он собьет меня насмерть, особенно учитывая мое состояние на тот момент, но водитель вовремя заметил меня и объехал без особого труда. Я все так же продолжал смотреть в затянутое грозовыми тучами небо над собой, постепенно смыкая отяжелевшие веки и чувствуя, как сознание становится все менее и менее четким. После того, как я потерял глаз, угол моего обзора сузился, и теперь я вовсе не видел, что делалось слева от меня. Повернуть голову я уже тоже не мог.       Откуда-то сбоку до меня донеслись какие-то неясные звуки, а затем надо мной вдруг склонился перепуганный молодой человек в неуместной бейсболке, вероятно, дальнобойщик.       — Эй, парень! — взволнованно обратился он ко мне, дотрагиваясь до моего плеча. — Ты меня слышишь? — рассмотрев меня уже внимательнее, он буквально переменился в лице. — Матерь божья.       Ответить ему что-либо было уже невозможно — я мог только безвольно лежать, смотря в одну точку перед собой, не моргая и поверхностно дыша слабеющей грудью. Паренек посмотрел куда-то в сторону и громко и взбудораженно крикнул:       — Его не машина сбила… Его изувечили!       Спустя несколько томительных мгновений рядом возник еще один человек, его напарник, бородатый мужчина средних лет с круглыми щеками, который также склонился надо мной. Своей рукой с короткими толстыми пальцами он дотронулся до моей шеи и нащупал слабо бьющийся сосуд. Первый вопросительно посмотрел на него, ожидая то, что он скажет.       — Пульс совсем слабый, — встревоженно заключил тот, тоже взглянув на напарника, и затем, собравшись, продолжил, — нужно перенести его в кабину — сейчас я подгоню машину ближе, а ты будь с ним рядом.       Молодой паренек в бейсболке кивнул, и его старший напарник быстро убежал, оставив нас вдвоем. Оставшийся рядом дальнобойщик вновь присел около меня, осторожно поворачивая мою голову к себе и с ужасом разглядывая мое отекшее от множественных ударов лицо, наполовину закрытое грязными окровавленными бинтами.       — Мы тебя сейчас отвезем в больницу, парень, — стараясь говорить ободряюще, произнес он, но его голос от волнения дрогнул, — тебя спасут, даже не сомневайся.       Тягач задним ходом подъехал к тому месту, где лежал я, и остановился, когда его кабина поравнялась со мной. Подоспевший на помощь выбрался изнутри и встал возле моей головы, наклонившись и осторожно подхватив меня под плечи.       — Бери его за ноги, — коротко сказал он, тяжело дыша от непривычной нагрузки; паренек в бейсболке спешно обогнул меня и сделал то, что было велено, — поднимаем осторожно, держим по возможности прямо.       Вдвоем они довольно легко подняли меня с земли, и моя голова безвольно свесилась вниз: держать ее самостоятельно я уже тоже не мог — шея неприятно изогнулась. Я издал неясный тихий стон, и державший меня под руки виновато произнес:       — Потерпи, друг. Сейчас поднимем тебя наверх, и уже будет не так тяжело.       Поднять меня в расположенную довольно высоко кабину крупного тягача оказалось довольно непросто, тем более что сам я никак не мог помочь этим двум людям и просто лежал, обмякший, на их руках. Наконец, спустя несколько минут мучений, тянувшихся так невыносимо долго, меня подняли наверх и уложили позади сидений, на спальное место, укрыв пледом; молодой паренек в бейсболке, согнувшись, разместился около меня, а его старший напарник сел за руль, развернув тягач на пустынном автобане и погнав его в обратном направлении, в сторону города.       Я уже с трудом мог различать то, что происходило вокруг меня: краски постепенно становились более блеклыми, сам взгляд — нечетким, размытым, звуки — неясными, раздающимися как будто у меня в голове, а не наяву. Сознание стремительно затуманивалось, а общее физическое состояние ухудшалось с каждой минутой: меня вновь начал бить сильнейший озноб, жажда становилась все более и более неуемной…       Сидевший со мной паренек заметил, что у меня совсем пересохли губы, и помог мне выпить немного воды, придерживая мою голову, но я даже глотать мог через силу, большей частью проливая все на себя. Все внутренние резервы моего организма, даже те, о которых я не подозревал, теперь были исчерпаны, и травматический шок постепенно убивал меня.       Старший дальнобойщик связался при помощи радио, установленного в кабине, со станцией неотложной помощи, назвав координаты GPS, чтобы навстречу нам мог выдвинуться экипаж реанимационной бригады.       — Держись, парень, — пытался ободрить меня сидевший рядом со мной и державший мою ледяную руку молодой человек в бейсболке, — немного осталось. Скоро мы будем в городе, а там тебе помогут.       Мне становилось все сложнее воспринимать его слова, я начинал проваливаться в темную бездну, накрывавшую меня уже не раз. Тот заметил это и, стараясь не суетиться, хотя волнение явно играло против него, развернул мою голову к себе.       — Смотри на меня! Не теряй сознание! Держись! — сбивчиво проговорил он. — Скажи мне, как тебя зовут? Слышишь меня?       Я лишь приоткрыл рот: его лицо передо мной становилось все более и более размытым, превращаясь в нечеткое блуждающее пятно. Паренек дотронулся до моей груди и извлек из кармана моей окровавленной майки сложенную предсмертную записку, которая уже тоже успела пропитаться кровью, даже неизвестно, чьей.       — У него тут бумага какая-то… — взбудораженно протянул он, разворачивая ее. — «Меня зовут Дэвид Аннапурна. Когда вы будете читать эту записку, меня скорее всего уже не будет в живых…»       Мое сознание вновь начало постепенно ускользать.       — …тут номер телефона есть! — воскликнул паренек и, передав записку своему напарнику, обратился ко мне. — Все хорошо будет — мы уже едем. Сейчас позвоним твоим родным, они тебя встретят… Слышишь меня? Все хорошо будет, Дэйв, ты держись только! Слышишь?       Я все глубже проваливался в глубокую бездну: тьма сомкнулась передо мной, поглотив меня.       — Дэйв! Дэйв! Слышишь меня? Не теряй сознание! Дэйв!       Я почувствовал, как что-то отчаянно трясет меня, но сделать уже ничего не смог: мои силы иссякли. Но даже теряя сознание после всего пережитого, держась на этом свете из последних сил, я жил с мыслью о том, что у меня еще обязательно будет возможность рассказать все это: рассказать о том, что выпало на мою долю, за что я боролся и как выживал.       Я переосмыслил свою жизнь, понял ее заново, открыл для себя те ее стороны, которые ранее были мне неведомы. Есть только одна вещь, которая помогала мне выживать все это время, преодолевая нечеловеческие испытания.       Любовь.       Не та любовь, которую низвели до уровня инстинкта, потребности, цену которой сбили до предела, подменив это прекрасное понятие жалкими суррогатами, а Любовь, которая живет в глубине каждого из нас, которая и делает нас людьми, отличными от неодухотворенного камня. Любовь к этой жизни во всех ее проявлениях, любовь к человечеству, нашему общему наследию, которое досталось нам от предков, и которое мы, дополнив, передадим нашим потомкам. Любовь, которую называют еще душой. Любовь как человечность. Как единственная универсальная ценность.       Моя Любовь к этому миру и к каждому живущему в нем человеку. Любовь к самой жизни.       То, что дало мне силы превозмочь все препятствия, восстановиться после всех травм, оставить прошлое позади и идти вперед.       Любовь, которая дала мне возможность остаться человеком.       Дэвид закончил свой рассказ и посмотрел на пожилую женщину, свою престарелую маму, которая все это время сидела на кровати, где он лежал, рядом с ним, сжимая в своих руках его руку.       Она молчала, лицо ее было каменным, напряженным до предела, глаза — влажными от непересыхающих слез. Губы и подбородок пожилой женщины несильно подрагивали, выдавая то, что она из последних сил держится, пытаясь не начать плакать вновь. За то время, что Дэвид рассказывал ей о жестоких испытаниях, через которые ему пришлось пройти в «Маунт-Мэссив», она ни разу не прервала его, но он сам то и дело останавливался, когда видел, что ей становится уже невозможно сдержать слезы.       На мгновение в комнате, освещаемой лишь ночником, стоявшим около кровати, повисла тишина, которую затем нарушил судорожный всхлип женщины, перешедший в надрывные рыдания. Она затряслась от плача, обнимая и прижимая к себе сына, который теперь лишь напряженно смотрел в стену перед собой. Он тоже знал, что ей нужно было излить свои чувства в эти слезы, потому только крепче обнял ее, прижимаясь щекой к ее сухим волосам.       Обведя комнату взглядом единственного правого глаза, Дэвид невольно задумался над тем, что мог уже никогда не оказаться здесь вновь. Он мог погибнуть и погиб бы, если бы не добрые, неравнодушные люди, которые нашли его, охваченного лихорадкой и умирающего от травматического шока, и отвезли вовремя в больницу. Лежа под одеялом в теплой постели, у изголовья которой сидела его престарелая мама, он снова вспомнил, как это все было. Вспомнил, как спустя несколько дней после того воплощенного кошмара пришел в себя уже на больничной койке в отделении интенсивной терапии, подключенный к всевозможной медицинской аппаратуре. Как потом, почти сразу после этого пробуждения доктора позволили ей к пройти к нему. Вспомнил, как пожилая женщина, постаревшая за время отсутствия новостей о нем еще сильнее, с дрожью целовала его в лоб, повторяя сквозь предательские слезы, что все будет хорошо, а он, Дэвид, только слабо сжимал ее руку своей, будучи не в силах ответить что-то из-за трубки аппарата искусственной вентиляции легких, введенной ему в трахею.       Вспомнил, как к нему впервые пустили друзей и коллег по бывшей работе, которые несомненно старались держаться гораздо увереннее его престарелой мамы. Им не позволили задержаться у койки больного надолго, но они подняли ему моральный дух своей поддержкой даже так.       Вспомнил Дэвид и о том, как ему впервые задали вопрос о том, что с ним на самом деле случилось и кто повинен в его увечьях и травмах. И как он ответил на это короткое: «Я не помню». Этот же ответ он повторял неоднократно и детективам, которые периодически наведывались к нему в палату в надежде допросить его. Конечно же, Дэвид все помнил: он был бы рад забыть те ужасы, которые выпали на его долю. Но у него была своя причина, по которой он отказывался сообщать что-либо другим людям, и причиной этой был страх. Если Дэвид и извлек какой-то урок из того, что с ним произошло в «Маунт-Мэссив», — это было понимание того, что самонадеянность может вполне стоить жизни. Как могущественна была компания «Меркоф», он уяснил и больше не собирался становиться у нее на пути, прекрасно осознавая, что его самого и, главное, его родных и близких в таком случае просто сотрут в порошок.       Затем вспомнил о том, как он вынужден был раз за разом проходить различные медицинские процедуры. Долгое время передвигаться самостоятельно ему было трудно из-за плохо заживающих ожогов на ногах, но самым тяжелым испытанием каждый раз становилось не это, а хирургические обработки ран. Если обработки ожогов он выносил еще более или менее сносно, то с пострадавшей глазницей, которую было необходимо оперировать еще не раз, дела обстояли куда хуже: Дэвид бледнел и покрывался липким потом еще даже до начала самих процедур. Эта его неконтролируемая реакция наводила окружающих, и в особенности, его психотерапевта, на мысли о том, что он самом деле все прекрасно помнил и просто не желал говорить…       Дэвиду пришлось учиться бороться с преследующими его страхами, кошмарами и навязчивыми воспоминаниями. Только любовь, забота и поддержка родных и близких помогли ему пересилить себя. Не последнюю роль сыграл и профессиональный опыт Дэвида как работника психиатрии — ему было известно, как нужно было подавлять проявления посттравматического стрессового синдрома.       Были, конечно, и теплые воспоминания. Воспоминания о том, как его навещали те, кому он был дорог, и кого любил сам. Как вместе с матерью он гулял вокруг больницы, восстанавливая утраченное душевное равновесие. Как друзья навещали его, обещая помочь всем, что только могло понадобиться.       Теперь все это было позади, но только сейчас, спустя пять месяцев душевные раны Дэвида начали постепенно затягиваться, и он решился рассказать единственному человеку о том, через что пришлось пройти, тем более что прекрасно знавшая его пожилая мама с самого начала отказывалась верить в то, что он мог забыть произошедшее с ним. Она пыталась подготовить себя морально к тому, что ей придется услышать очень тяжелый рассказ, убеждая его рассказать ей всю правду, но на деле подготовиться к такому оказалось невозможно…       Отвлекшись от своих воспоминаний, Дэвид вновь посмотрел на престарелую женщину, продолжавшую крепко обнимать его.       — Не надо, прошу тебя. Не надо, — тихо проговорил он, заботливо целуя ее в лоб, — я столько слез пролил там… За нас двоих пролил. Не плачь.       — Да… не буду. Не буду, — пытаясь взять себя в руки, тихо ответила она и протерла отекшие от долгого плача глаза.       — Все позади, — добавил Дэвид, поглаживая ее по спине.       — Это я во всем виновата, — едва слышно протянула та, уставившись в одну точку перед собой. — Не надо было отпускать тебя туда… Я же чувствовала недоброе… Почему я не настояла на своем? Почему не убедила тебя послушать мое материнское сердце? Ведь все же было хорошо…       — Ты ни в чем не виновата, — прервал ее Дэвид, — если кто-то из нас и виноват, то это только я сам. Я поплатился за свою самонадеянность, за опрометчивость, за то…       — Не надо было отпускать тебя туда… — пожилая мама подняла взгляд влажных глаз на него, буквально через силу прошептав: — Ты столько пережил. Сынок любимый мой…       — Пережил. Это самое главное, — тихо ответил Дэвид, внимательно смотря на нее.       — Почему ты не уехал, Дэвид?! — испуганно, будто бы встрепенувшись, спросила женщина. — Ты должен уехать! Они же не остановятся, они будут искать тебя, чтобы довершить начатое…       — Не будут, — неожиданно странно улыбнувшись, ответил тот, так, словно был абсолютно уверен в своей правоте; мама вопросительно посмотрела на него, попеременно смотря то в оставшийся живой глаз Дэвида, то на конформер, пластиковый временный протез в его левой глазнице, — никто не знает, о том, что я спасся.       — Как? — только и смогла ответить она, пораженная и ничего не понимающая. — А этот… Блэр?       — Он мертв, — коротко отозвался Дэвид, перестав улыбаться, — и Трагер тоже.       Конечно, вопрос безопасности волновал Дэвида ничуть не меньше, чем его маму: поначалу, едва выписавшись из больницы, он места себе не находил от страха за свою собственную жизнь и жизни своих родных и близких. Не было сомнений в том, что такие жестокие дельцы компании, как Блэр или Трагер, воспользуются всеми доступными рычагами для того, чтобы покончить с ним раз и навсегда. Дэвид всерьез раздумывал над тем, чтоб тихо оформить дарение квартиры кому-то из своих друзей для ее дальнейшей продажи и уехать за пределы города, возможно даже штата, забрав с собой и престарелую маму.       Так продолжалось до тех пор, пока он не набрался смелости посмотреть скандальное видео, разоблачающее всю преступную деятельность компании «Меркоф» в уничтоженной «Маунт-Мэссив», которое было недавно опубликовано на известном сайте Wikileaks… В этом видео были показаны все масштабы кровавой бойни, произошедшей в клинике в тот роковой день, — очевидно, кто-то из выживших, выбираясь на свободу из охваченного побоищем здания, снимал все происходящее на видеокамеру…       Дэвиду оказалось совсем непросто пересилить себя и все же вернуться вновь, хоть и мысленно, в то место, где его жизнь чуть было не оборвалась. Для просмотра жуткого видео он выбрал день, когда в квартире никого, кроме него не было. Сам просмотр дался ему нелегко, но когда Дэвид увидел на экране сначала мертвое тело Трагера, а затем и смерть Блэра… Кое-что изменилось. Страх прошел: ведь вместе с этими двумя умерла и угроза для Дэвида и его родных, потому как никто более не знал о том, что ему удалось спастись.       — Они все погибли, — вспоминая видео, проговорил Дэвид, — никому из них не удалось уйти от ответственности, и пусть людского суда они избежали, от Высшего им не уйти. Блэра разорвал Волрайдер: он сумел продержаться до утра следующего дня, но в итоге от его тела не осталось почти ничего. Его погубило то, что он и ему подобные пытались создать, не заботясь о людских жертвах. Трагеру кто-то сломал позвоночник, — Дэвид на мгновение замолчал, вспоминая, как тогда даже остановил видеозапись и долго смотрел, не отрываясь, на мертвое тело своего бывшего администратора. — Он заслужил это. Как никто другой. Отправился в ад, подобный тому, который годами создавал для других людей своими руками. Там ему будет самое место, — Дэвид опять сделал паузу и мрачно завершил: — Они погибли. Все. Никто больше не расскажет о том, что я выбрался.       — Откуда ты знаешь все это? — удивленно спросила престарелая женщина; она, в отличие от Дэвида, о жутком видео не знала.       — Пациенты тоже почти все погибли, — продолжил Дэвид, словно не расслышав ее вопрос, — их всех расстреляли. Кто-то, может, и спасся, но большую часть просто убили: оперативникам, присланным компанией, был отдан приказ открывать огонь на поражение по всем живым целям, — он помолчал, прокручивая в голове страшные воспоминания, — за один только день я насмотрелся столько жестокости, столько смертей… Это очень тяжело. Я каждую ночь туда возвращаюсь в своих кошмарах.       — Ты справишься со всем этим, — проговорила мама, снова обнимая и целуя Дэвида, — обязательно справишься. Ты такой сильный у меня. Такой благородный. Я воспитала замечательного человека. Я так горжусь тобой, сынок.       И вновь повисло тяжелое молчание: некоторое время уставший Дэвид только лишь молча обнимал престарелую маму, раздумывая над тем, стоили ли все-таки рассказывать ей о случившемся в таких деталях. Ведь она была уже совсем не молодая, и ее материнское сердце, и без того ужасно воспринимавшее все то, что произошло с ее сыном, было уже не столь здоровым как в былые годы. Но держать в себе воспоминания было мучительно больно. Да и обманывать родную маму, уверяя ее в том, что все было в порядке, с каждым днем становилось все сложнее и сложнее… Дэвид не был уверен в том, правильно ли он повел себя, поведав матери о случившемся, но после этого разговора на душе у него стало все же чуточку легче.       Желая сменить тему на что-то менее тяжелое, хотя настроение у обоих было совсем не радостным, дрожащим голосом пожилая женщина продолжила:       — Ты идешь в пятницу к окуляристу? На какое время тебе назначили установку протеза?       — На двенадцать, — ответил Дэвид и потянулся правой рукой к своему левому глазу, и мама спешно отвела взгляд: ей было известно, что Дэвид сделает дальше, потому как она видела такую картину уже неоднократно.       Надавив безымянным и средним пальцами на нижнее веко своего глаза, он поддел ногтем прозрачный овальный конформер и, ухватив его, вытащил из глазницы.       — Ну зачем ты его опять вытащил? — с укором спросила престарелая женщина.       Дэвид поднес конформер, похожий на створку ракушки, к своему лицу и покрутил в руках, рассматривая уцелевшим правым глазом.       — Видеть уже это не могу, — пояснил он, — он ужасно неудобный: от него зуд такой, что заснуть невозможно. Не знаю, как продержаться до пятницы, когда у меня уже будет нормальный индивидуальный протез, который не натирает культю. Протезист обещал за два часа все завершить.       — Засунь его обратно, я тебя умоляю, — протянула та, смотря на пустую глазницу сына с несмыкающимися веками.       Дэвид усмехнулся, покосившись на нее, и все же сделал то, о чем она просила, вставив конформер на место.       — А еще я договорился о трудоустройстве, — сообщил он с неким воодушевлением, — я уже говорил с администратором муниципальной психиатрической клиники, в которой работал до того четыре года, объяснил ему свою ситуацию с глазом, и он согласился взять меня обратно. Сказал, что я всегда был у них на хорошем счету. Осталось решить кое-какие вопросы в отделе кадров, оформить трудовой договор, и как мне изготовят индивидуальный протез, я могу приступать. Так что, — Дэвид вновь улыбнулся, — в скором времени я смогу вернуться в свое родное депрессивное отделение, в котором меня все знают: и персонал, и пациенты. На самом деле, я скучал по ним.       Пожилая мама вздохнула, с грустью протянув:       — Опять психиатрия. Дэвид, ты точно уверен в том, что тебе нужно возвращаться туда? Ты сможешь там работать после того, что с тобой произошло?       — Конечно, — не колеблясь, ответил он, — я долго там работал, меня там все знают. Многие пациенты меня наверняка вспомнят — они ведь живут в клинике годами. А отделение там не очень тяжелое, ты же помнишь. Кроме того, — Дэвид внимательно посмотрел на нее, — я знаю, о чем ты думаешь сейчас. Ты боишься наших пациентов, а я — нет.       — Даже после того, через что ты прошел? — спросила в ответ та, так же внимательно в упор смотря на него.       — Эксперименты надо мной проводили не психически больные. И издевались надо мной тоже не они. И даже это, — Дэвид указал на свой левый глаз, — со мной сделал тоже не психически больной. Самые страшные вещи в этом мире совершаются осознанно, с пониманием последствий своих действий. Бояться нужно не больных, а здоровых людей, мама.       Снова повисла звенящая тишина. Несмотря на то, что и Дэвид, и его пожилая мама пытались вести нормальный разговор на отвлеченные темы, мрачное гнетущее состояние, оставшееся после тяжелого рассказа Дэвида, не покидало их. И даже вымученные улыбки не могли скрыть полностью ту пустоту и тяготу, которые установились в их душах.       — Знаешь, есть только одна вещь, которая не дает мне покоя, — негромко проговорил Дэвид, устремляя взгляд в стену, — там, в той проклятой клинике, остался один человек, который должен был выжить, как никто другой.       — Ты говоришь о своем друге Вэйлоне Парке? — тихо спросила престарелая мама, и Дэвид загадочно улыбнулся, вновь посмотрев на нее.       — Нет, — таинственно протянул он и добавил уже шепотом: — Вэйлон Парк выжил.       — Как же выжил? Ведь этот… мерзавец Блэр говорил, что он… — начала было ничего не понимающая женщина, но Дэвид прервал ее.       — Блэр ошибся.       — Откуда ты знаешь?       Дэвид улыбнулся еще шире.       — Я знаю. Просто знаю, — подмигнул он ей.       Конечно, он не собирался говорить, откуда ему было известно о том, что многострадальный инженер программного обеспечения Вэйлон Парк все-таки выбрался из клиники. Об этом теперь должно было знать как можно меньше людей, потому что этот мужественный человек взвалил на свои плечи невероятную ношу. Дэвид не стал говорить, как во время просмотра видео из «Маунт-Мэссив» он узнал голос Вэйлона за кадром. И пусть он был уверен, что они с молодым компьютерщиком уже никогда не встретятся, Дэвиду все равно стало намного легче в моральном плане.       — Нет, я говорю не о Вэйлоне, — продолжил он, и улыбка сошла с его лица.       — А о ком же тогда? — негромко поинтересовалась мама.       — О пиромане, — последовал ответ Дэвида, — если в клинике и был кто-то, кто обязательно должен был увидеть иной мир, иную жизнь, это был именно он. Несчастный замученный пациент, страдающий шизоаффективным расстройством, увязший в депрессии и отсутствии веры в себя. Я не смог спасти его, хотя очень хотел этого… На долю этого человека явно выпало больше, чем он мог вынести, — он помолчал, собираясь с мыслями, — мне очень хочется верить, что он все же выбрался из «Маунт-Мэссив» потом, прислушавшись к тому, что я все это время пытался ему втолковать. И знаешь, я часто представляю себе, что приду однажды в свое отделение в муниципальной клинике и встречу его там. Ведь его больше просто некуда отправлять: кроме разрушенной частной «Маунт-Мэссив» и этой муниципальной, других клиник в округе нет. А вне психиатрического отделения он долго не продержится: выкинет что-нибудь такое, за что его сразу заберут в полицейский участок, а затем, разобравшись, кто он такой, отправят по адресу. Я часто представляю себе, что встречу его среди пациентов там. Мне очень хочется этого.       — Ты думаешь, что так будет? — грустно спросила пожилая женщина, рассматривая сына.       — Нет, — немного поразмыслив, честно ответил Дэвид, но затем со странной надеждой все же добавил: — Но он обещал мне. Он дал мне слово, что попробует выбраться. Я знаю, что на это надежды нет, но… Мне так хочется показать ему, что он ошибался в своих суждениях о том, что его в этом мире все будут только презирать и ненавидеть, хочется доказать, что среди нас есть не только равнодушные и жестокие люди, но и те, для кого чужие страдания не безразличны. Хочется показать ему наше просторное светлое отделение, на стенах которого развешаны яркие рисунки пациентов, и окна которого защищены бронированным стеклом, а не давящими на психику решетками. Я так хотел показать ему это. Но не сумел.       — Ты показал ему это, сынок… — мудрым, будто бы согревающим голосом вдруг ответила престарелая женщина, ласково улыбнувшись, и Дэвид в непонимании устремил взгляд на нее. — Ты стал для него другом. А многие всю жизнь проживают, так и не обретя такое бесценное сокровище как подлинная искренняя дружба. Ты был в его жизни ангелом-хранителем, единственным светлым лучом в царстве мрака. Ты сделал для него очень многое. И он это чувствовал, Дэвид.       — Но я так и не смог его спасти и вывести из клиники… — с грустью отметил тот, и его пожилая мудрая мама лишь только вновь улыбнулась, тихонько покачав головой.       — Кто знает? Ты же не видел этого, сынок.       И вновь уставшие мать и сын только с улыбками обняли друг друга, не став больше ничего говорить: они оба слишком много пережили за последние месяцы. И сейчас, после всего, им требовалось время для того, чтоб все принять. И Дэвид знал, что так и будет: взаимная поддержка и любовь самых близких людей всегда творила настоящие чудеса.       Провожая пожилую женщину и закрывая за ней дверь своей квартиры, Дэвид невольно словил себя на мысли о том, что сейчас, когда он ляжет спать, ему опять начнут сниться кошмары. В последнее время их стало меньше, но последствия воздействия морфогенетического двигателя, как и пережитых в стенах клиники ужасов, все еще ощущались довольно остро.       Ложась в постель и выключая свет, Дэвид вновь поймал себя на мысли, что после этого разговора ему стало немного легче. Хотелось спать, и бывший санитар разрушенной «Маунт-Мэссив», готовящийся в скором времени выйти уже на новую работу, понимал лучше всего, что перед этим необходимо было набраться сил и восстановиться как можно лучше. Ведь там ему точно так же предстояло следить за пациентами. С разницей лишь в том, что в вопросах помощи больным и беспомощным людям в этот раз на стороне Дэвида теперь будет находиться и весь остальной персонал отделения, состоящий из заботливых и понимающих сотрудников, пришедших в психиатрию осознанно — точно так же, как и он сам.       От мыслей об этом стало спокойно.       Все ужасы остались позади.       Дэвид все преодолел и научился ценить жизнь, как никто.       И засыпая и постепенно проваливаясь в сон, ускользающим в царство Морфея разумом он смутно почувствовал, что в этот раз кошмаров не будет. Этот сон будет спокойным, тихим и исцеляющим, и пережившее ужасы «Маунт-Мэссив» сознание наконец увидит во сне нечто приятное и легкое.       Конец.