Подопытный

      Я плохо помнил, как выбрался с территории клиники. Просто пересек весь двор, чуть не растянувшись на ступеньках, и выбежал через открытые ворота, даже не заглянув в пустую охранную будку рядом со шлагбаумом. Потом бежал, если это можно было назвать бегом. Мимо леса, высоких зарослей кустарника, вдоль дороги, выходящей на трассу. Здесь была всего одна дорога, ведущая в клинику, — во всяком случае о других мне не было известно — она выходила сперва на трассу, а затем и на автобан. Я сам несколько месяцев назад приехал сюда именно так.       Время шло, а я все продолжал идти вперед. Через боль, слабость, превозмогая все границы человеческих возможностей. Я потерял счет времени, казалось, что я иду вперед уже целую вечность — мне было неизвестно, сколько минут или даже часов прошло с тех пор, как мною была покинута территория рукотворного ада под названием «Маунт-Мэссив».       Много. Очень много.       Выйдя на трассу, я плелся вдоль нее практически на ощупь, с трудом переставляя израненные в кровь ноги и уже не чувствуя неровной поверхности под собой. Вокруг царила беспроглядная тьма, лишь изредка где-то далеко над горами разгорались яркие вспышки света, сопровождавшиеся зловещими раскатами грома. Я практически ничего не видел перед собой, хотя мое ослабленное зрение и старалось адаптироваться к условиям такой темноты.       Мои последние силы были на исходе. Я не мог больше ни о чем думать — мое тело охватил непередаваемый холод, ощущавшийся так неестественно сильно. Казалось, что под кожей двигались какие-то ледяные потоки. Голова же, напротив, была словно объята пламенем: боль внутри глазницы вспыхнула с новой силой, растекаясь жгучими волнами. Сосуды в висках пульсировали. Какие-то невидимые тиски словно обхватили меня, сжимая со всех сторон; на языке ощущалось что-то липкое и соленое. Хотелось пить, так мучительно хотелось пить — во рту пересохло, казалось, что даже воздух сушит меня изнутри.       Я падал. Падал, падал, падал. Постоянно падал — ноги отказывались держать тело в вертикальном положении, и я сгибался, склоняя корпус вниз и вглядываясь в гравий перед собой. От этих падений мои колени и ладони уже были полностью сбиты в кровь.       Меня почти беспрерывно рвало. В самой клинике я еще каким-то образом справлялся с тошнотой, хотя порой она становилась совсем невыносимой, но здесь, на свежем горном воздухе, который после тяжелой, затхлой атмосферы мрачных коридоров ощущался не так, как обычно, мне стало гораздо хуже. Я ничего не ел уже сутки, мой желудок был абсолютно пустым, потому, когда уже и желчи не осталось, я просто останавливался и мучительно сгибался пополам, открывая рот и кривясь в судорогах.       Теперь, когда я выбрался на свободу, внутри меня воцарилась такая гнетущая пустота, что я чувствовал себя совершенно полым. Не осталось ничего. Страх, неуправляемый неистовый ужас, был единственным, что поддерживало меня последнее время, но теперь и этот ресурс иссяк. Опустошение было таким всеобъемлющим, таким беспросветным, что у меня в голове даже не осталось мыслей. Это было страшное ощущение — я наверняка испугался бы его, случись такое со мной на другом этапе моей жизни — абсолютное безмолвие, забвение, похожее на вакуум. Со временем я перестал понимать, куда плетусь и зачем, но все равно продолжал переставлять потерявшие чувствительность ноги.       На трассе не горело ни единого фонаря, и я даже не задумывался над тем, сколько еще предстояло идти. В какой-то момент я в очередной раз споткнулся и упал на жесткий гравий, не успев выставить руки вперед. Оказавшись на земле и вновь ударившись лбом, я так и остался лежать. Сознание начало потихоньку покидать меня: мне было настолько плохо физически, я был настолько опустошен, что любое усилие вдруг стало невероятно тяжелым, почти невозможным и, главное, бессмысленным.       Я был уже готов сомкнуть уставшие веки навсегда, как внезапно услышал некий странный звук, который судя по всему приближался к тому месту, где находился я. Приоткрыв глаз, я чуть повернул голову и посмотрел вдаль. Перпендикулярно трассе, на обочине которой лежал я, двигался неизвестный источник слепящего света, заставивший меня поморщиться и неуверенно повести озябшими плечами. От него же исходил и шум.       Не понимая, действительно ли вижу это, я неуверенно приподнялся, встав сперва на четвереньки: источник света довольно быстро двигался по направлению ко мне, а звук становился все отчетливее. Присмотревшись, я смутно осознал, что это — автомобиль, движущийся по автобану, на который и выходила трасса. Чувствуя, как стремительно начинает сокращаться измученное сердце, я все же встал на ноги, вновь чуть не упав, и поплелся вперед, не моргая и тяжело дыша открытым ртом.       Мне было никак не угнаться за автомобилем, который ехал с довольно большой скоростью, уже почти поравнявшись со мной, но я все равно шел вперед, вперив обезумевший взгляд в его газоразрядные фары, слепящие своим ярким светом. Автомобиль постепенно начал притормаживать, а затем свернул на трассу, ведущую в «Маунт-Мэссив».       Судорожно вдохнув, я метнулся навстречу слепящим фарам, выскочив на дорогу, наперерез автомобилю, намереваясь остановить его любой ценой. Водитель заметил меня и резко ударил по тормозам, одновременно уводя руль в сторону. Его хорошая реакция спасла мне жизнь: с визгом автомобиль остановился буквально в полуметре от меня.       Я замер, не моргая, уставившись на перекошенное от пережитого стресса лицо водителя.       Передо мной стоял красный джип Wrangler, внутри которого, крепко вцепившись обеими руками в руль, сидел парень примерно моего возраста. Он явно был выбит из колеи тем, что только что чуть было не сбил на пустынной темной трассе неизвестного человека. Под лобовым зеркалом его автомобиля было закреплено крупное удостоверение, которое теперь все еще раскачивалось под действием инерции.       Переведя дух и опомнившись, парень вмиг переменился в лице, став озлобленным, и резко распахнул дверь, выходя из автомобиля. Я успел рассмотреть его: это был человек среднего роста с ничуть не примечательными чертами лица, под глазами которого виднелись синяки от недосыпания. Он был одет в обычные синие джинсы и потертую бежевую куртку, накинутую поверх мятой белой рубашки. В целом этот человек производил двоякое впечатление: он не был зол судя по всему, но резкие движения выдавали его раздражительность и небрежность. Едва выйдя из автомобиля, он сразу же накинулся на меня с ругательствами:       — Эй, ублюдок! Совсем охренел?! Ты какого хрена под колеса бросаешься, мудак?!       Подскочив ко мне, еле державшемуся на слабых ногах, он с силой толкнул меня в грудь, и я упал, ударившись локтями и затылком. В глазу потемнело. Сквозь ускользающее сознание и боль, я различил его гневные крики над собой:       — Смотри вперед, когда прешь куда-то! Я из-за тебя, слепого ублюдка, садиться в тюрьму на двадцать лет не собираюсь!       Эти его ругательства не дали мне окончательно забыться, и я медленно перевернулся на живот, даже уже не издавая никаких звуков. Тошнота снова стала невыносимой.       — Ты чего… обдолбанный, что ли? — недоверчиво спросил чуть было не сбивший меня парень.       А я, смотря в неровную поверхность асфальта перед собой, на которой осталось липкое пятно моей крови с расшибленного затылка, вдруг ясно осознал одну страшную вещь. Я понял, куда ехал этот человек. Ему больше некуда было ехать, раз он свернул на трассу. Эта трасса вела только в одно место — с нее невозможно было свернуть куда-то еще — и имя этому месту было «Маунт-Мэссив»…       Парень склонился и помог мне подняться на подгибающиеся ноги, заглянув после этого в мое изувеченное, отекшее от множества ударов лицо. От увиденного он мгновенно нахмурился еще больше.       Я с трудом зафиксировал взгляд в одной точке, чувствуя, что вновь начинаю испытывать уже ставшее таким привычным чувство страха, но уже не перед смертью, а перед тем, что не успею или не смогу донести до этого человека, совершающего фатальную ошибку своей жизни, что он должен развернуться и ехать назад. Какая бы причина не крылась за его намерением посетить жуткую клинику, в стенах которой загубили столько невинных душ, она не стоила той цены, которую придется уплатить взамен. Развернувшись к нему всем корпусом, я прошептал, безумно уставившись на его хмурое лицо:       — Слушай меня.       Мои руки вцепились в ворот его куртки.       — Слушай меня. Слушай меня. Слушай меня, — продолжил повторять я, но ничего внятного сказать не мог — слова просто застревали в голове, отказываясь выстраиваться в организованное предложение; я понимал, что хочу сказать, но не знал, как…       От отчаяния моя челюсть затряслась.       — Руки от меня убрал, — парень вырвался из моей хватки, опять оттолкнув меня, но уже несильно.       Я едва удержался на ногах.       — Послушай меня, — я постарался собраться, — я знаю, я знаю, куда ты едешь.       — Это не твоего ума дело — куда я еду, — зло бросил тот и, смерив меня взглядом, добавил, — без тебя разберусь.       Его блуждающий взгляд застыл на обширных пятнах крови у меня на одежде, которые точно ни с чем другим спутать было невозможно. Его явно очень напрягал мой ужасный внешний вид, особенно окровавленные бинты на голове и ногах. Мне почему-то казалось, что в нем боролись два побуждения: первое — все-таки узнать, что со мной случилось, и, возможно, помочь незнакомому человеку, который явно в этой помощи нуждался, и второе — сесть в свой автомобиль и уехать от беды подальше, не связываясь с тем, что его не затронуло.       — Нет, — сказал я, делая шаг навстречу ему, отчего он попятился, — я знаю. Я знаю, что тебе надо. Нельзя. Тебе нельзя туда ехать.       — Что?! — возмущенно выпалил стоявший передо мной. — Еще я буду спрашивать разрешение у какого-то мудака на трассе, куда мне можно ехать, а куда — нельзя.       Он отступил еще на шаг назад к своему автомобилю.       — Послушай меня, пожалуйста, — испуганно задержал его я, попытавшись проговорить слова уже в голос, но получилось издать только что-то отдаленно похожее на тихий свист, — нельзя туда ехать. Там только смерть. Ты не найдешь там ничего, кроме нее.       — Ты откуда вообще взялся? — с неким отвращением и одновременно испугом поинтересовался парень, отходя к капоту джипа.       — Нет. Нет, не уходи, — потянул к нему дрожащую руку я, — пожалуйста, не надо. Тебе нельзя туда ехать. Ты не найдешь там ничего, кроме смерти. Ты погибнешь там.       — Ты из дурки этой что ли, сбежал? — уже с явным презрением спросил парень и мгновенно изменился в лице.       Я понял, что он в один момент нашел ответы на все вопросы, которые, возможно, его беспокоили. Он принял меня за сумасшедшего, за одного из пациентов расположенной неподалеку «Маунт-Мэссив», который попросту сбежал из-под неусыпного бдительного ока санитаров. И это кардинально поменяло его мнение обо мне, которое еще толком даже не успело сформироваться. Из изувеченного человека, попавшего в беду и непонятно каким образом оказавшегося на трассе в одной только окровавленной пижаме, я превратился в его глазах в никчемного психопата, возможно, такого, каких в обиходе часто называют «буйно-помешанными». Он больше не колебался в своем решении уехать от меня подальше.       Об отношении к психически больным мне рассказывать не нужно было. Я уже привык к тому, что новые знакомые, узнавая о моей профессии, всегда высказывали свое крайнее удивление от того, что я, здоровый человек, пошел по собственным убеждениям работать с теми, кого наше общество считает лишними, ненужными. Так было всегда, с самого первого дня моей работы в психиатрии. Бывало, что некоторые даже напрямую задавали вопросы, не противно ли мне разговаривать с такими людьми, не то что касаться их. А я всегда терпеливо повторял одно и то же: не они, не психиатрические пациенты, выбрали себе диагноз. Они тоже умеют чувствовать. Умеют ценить заботу и внимание к себе. Жалость и поглаживания по голове им не нужны, а вот поддержка и уважение — да. Как и всем остальным. Потому что они тоже люди.       Этот парень в потертой бежевой куртке тоже не стал исключением в своем отношении к психически больным. Он сразу нарисовал себе в голове картину, где я, психопат со справкой о недееспособности, сбежал из-под надзора в клинике, предварительно, возможно, нанеся себе увечья. Может быть, не только себе одному. Это сразу все объяснило: и мой ужасающий внешний вид, и странные бессвязные речи, произносимые шепотом, и попытки донести до него какую-то чушь о том, что он не должен ехать по своим делам.       Вот только это все было не так, как он наверняка решил. Но я физически не мог ему ничего объяснить. Просто не мог.       — Пожалуйста, — все больше и больше пугаясь от понимания того, как быстро тает надежда достучаться до этого человека, затряс головой я, — выслушай меня. Нельзя туда ехать. Ты там погибнешь. Ты погибнешь. Я хочу тебе сказать, но я не могу. Просто поверь мне.       — Да пошел ты! Еще разговаривать с тобой тут, — парень резко развернулся и, быстрым шагом обогнув свой автомобиль, сел внутрь.       — Нет. Нет. Стой, — сказал я, вставая на пути и кладя руки на блестящий капот, — не надо. Я прошу тебя, не надо.       — Руки убрал от машины! — возмущенно выпалил тот и вылез. — Я тебе сказал: руки убрал! Мне что, тебе по морде дать надо, мудак?       Я сделал то, что он сказал, чтобы не злить его еще сильнее. Отчаяние и осознание собственной слабости поселили боль внутри моей груди, не ту физическую боль, которая уже давно стала моей извечной спутницей, а другую, гораздо более мучительную. Боль от невозможности спасти человека от неминуемой гибели, о которой твердо знаешь, но не можешь предупредить.       — Так и будешь стоять? — выкрикнул парень.       — Я хочу тебе сказать. Просто не могу. Прости меня, — затряс головой я, — сделай то, о чем я говорю. Пожалуйста. Поворачивай. Потом будет поздно.       — Ты по-хорошему не понимаешь? — он вновь подорвался и подскочил ко мне, схватив меня за плечи и оттолкнув небрежно в сторону. — Я не собираюсь спрашивать у тебя разрешение, понял? У меня важное дело, и я не намерен тратить свое время на такого больного ублюдка, как ты. Пошел нахрен!       — Нет. Подожди, — потянул руку к нему я, тщетно пытаясь его удержать; дрожь стала еще сильнее, — тебе еще так рано умирать, но ты погибнешь, если поедешь туда.       — Мало тебя санитары лупили, — с ненавистью бросил напоследок парень, вновь возвращаясь к автомобилю.       — Я и есть санитар, — выдавил из себя я.       — Если ты санитар, то я ваших пациентов знать не желаю! Санитар он! — отозвался тот и уже возле двери вдруг развернулся, презрительно добавив: — Больной.       С этими словами, уже окончательно убедившись в том, что тратить на меня время не нужно, он сел обратно в свой автомобиль.       — Стой, — я вновь перегородил ему путь.       — Да ты, мудак, издеваешься? — разъяренно крикнул парень; его лицо стало практически багровым от гнева. — Я тебя сейчас просто перееду к черту!       Я подковылял к автомобилю, отчаянно повторяя свои бесплодные попытки достучаться до этого человека, который сам ехал навстречу своей гибели.       — Я не прошу тебя увезти меня, — с последней надеждой в голосе прошептал я, — просто поворачивай. Ты найдешь там только смерть. Они не отпустят тебя. Ты умрешь… Ради бога, уезжай.       Парень прождал еще несколько секунд, по-видимому, полагая, что я все же отойду в сторону, но, убедившись, что я не собираюсь этого делать, снова вылез из автомобиля, подошел ко мне и, схватив меня за шиворот, буквально потащил прочь, в сторону автобана. Я был настолько ослаблен всеми пережитыми испытаниями, всеми травмами и мучениями, что даже не мог уже никак оказать ему хоть какое-то сопротивление. Он протащил меня метров десять и буквально бросил на середину широкой дороги, презрительно вытерев после этого руки о свои штанины. Я оказался на асфальте и уже не смог подняться — этот последний удар о твердую поверхность выбил из меня все, что еще каким-то чудом сохранялось. Я больше не смог приподнять голову.       Мне оставалось только смотреть издалека, касаясь щекой шершавой поверхности широкого автобана, как этот бедный обреченный человек быстрым шагом возвращается к своему автомобилю, оставленному посреди трассы, садится внутрь и быстро уезжает. Уезжает прямо в объятия ужаса, боли и затем смерти.       Почему он не послушал меня? Почему не придал значения моим словам, пусть даже они звучали странно, безумно? Зачем поехал вперед? Кем он был в конце концов и что надеялся отыскать в клинике? На эти вопросы я, брошенный и умирающий посреди пустынной местности, ответ дать не мог.       Что ждет его там, в этих стенах? Пройдет ли он тот же путь, что прошел я? Выберется ли после того, как осознает, что совершил ошибку, зайдя внутрь?       Он узнает, что такое безумие. Увидит несчастных, доведенных до животного состояния пациентов жуткой «Маунт-Мэссив». Прочувствует на себе всю мощь безграничного отчаяния и безнадежности, боли и одиночества. Столкнется с самыми немыслимыми крайностями человеческой жестокости, с ненасытной жаждой наживы и цинизмом. И я, смотря вслед удаляющемуся огоньку задних фар его автомобиля, желал ему только одного. Выжить. Пережить. Продержаться.       «Прости меня, — подумал я, обращаясь мысленно к нему и продолжая смотреть в крошечную точку света на горизонте, — я пытался. Но я не могу спасти тебя. Я никого спасти не смог. Только себя. И ты тоже сможешь. Все зависит только от тебя самого…»       Он уехал, оставив меня одного посреди автобана, умирающего, истекающего кровью, охваченного лихорадкой. Лежа на холодном асфальте и смотря в темную даль, которая лишь иногда освещалась вспышками молнии на небе, я невольно задумался о том, почему этот человек оказался столь равнодушным к чужому горю. Почему он бросил меня? Ведь мой изуродованный внешний вид ясно свидетельствовал о том, что я находился при смерти, слишком много отдав в этой неравной борьбе с ужасами «Маунт-Мэссив». Он же видел, в каком я был состоянии, и все равно уехал, оставив меня умирать. Неужели его отвращение к психически больным, за одного из которых он меня принял, оказалось настолько сильно, что превысило нормальное человеческое желание помочь ближнему, заставило замолчать голос его совести?       Я потом я все понял. Он просто побоялся. Как часто люди проходят мимо тех, кого постигло горе, несчастье, просто опасаясь брать на себя чужие проблемы, закрывая глаза на чужую боль из боязни, что она станет своей. Я не мог его укорять. Это был его путь, который лишь однажды пересекся с моим и затем пошел своим чередом.       С трудом пересиливая боль во всем теле, — от ударов об асфальт я ушибся еще сильнее — я перевернулся на спину, устремив взгляд единственного глаза в темное небо с грозовыми тучами над собой. Встать уже было невозможно, да и незачем.       Каким же низким и тяжелым было это вечернее небо, будто бы свинец разлился по небосклону. Смотря в него, лишь изредка озаряющееся ярким светом, я невольно пожалел о том, что не было видно звезд. Я так хотел увидеть их, эти невообразимо далекие небесные тела, рядом с которыми мы все были не более чем пылью. И все же, вконец обессилев, я вдруг почувствовал непередаваемую легкость на душе.       Сил двигаться больше не осталось. Сохранять сознание становилось все труднее, мне казалось, что постепенно и сердце начинает сокращаться медленнее и слабее. Исчезли мысли, рассуждения, помыслы и стремления — мне больше не надо было никуда идти. И дыхание становилось все реже и поверхностнее, даже давящий камень с груди будто бы исчез без следа. Остались только чувства и эмоции, неосязаемые и легкие, которые всегда были со мной, с самого моего рождения.       Справа от себя я краем глаза увидел какой-то неясный свет, который становился все ярче и отчетливее. До моего ускользающего в небытие сознания донесся и звук, похожий на далекий гул. Скосив мутный взгляд в сторону, насколько это было возможно, я увидел надвигающийся на меня с большой скоростью тягач.       В этот момент до меня дошло, что именно сейчас моя жизнь и подойдет к концу. Я преодолел все самые жуткие и немыслимые испытания в этом царстве мрака и отчаяния, не раз сталкивался лицом к лицу с крайней степенью жестокости, видел, к чему приводит безумие и озлобленность. Я пережил нечеловеческий ужас, неописуемую боль; пройдя этот путь, все-таки сумел не растерять человечность и нравственность. Десятки раз заглядывал в лицо самой смерти, каждый раз избегая ее, но сейчас… сейчас она заберет меня. Я просто не смогу сдвинуться с места, чтобы убраться с пути следования тягача.       И тут я почувствовал, что больше совершенно не испытываю страх. Я боялся умереть там, в стенах жуткой «Маунт-Мэссив», но теперь этот страх исчез без следа, как будто его никогда и не было. Наоборот, внутри стало так легко и спокойно.       Только тогда я понял, какую ошибку совершал все это время. Не нужно было бояться смерти, ведь она естественна. Она не враг человеку.       Я слабо улыбнулся, вновь устремляя взгляд в небо над собой. За этими тучами, какими бы непроглядными они ни были, есть звезды. А утром гроза закончится, тяжелые облака разойдутся, и мрак отступит, разгоняемый светом. И снова взойдет солнце, которое согреет своими лучами холодную землю.       Мне больше незачем было бояться. Я преодолел все. Я сумел остаться собой. Ни разу — даже в самых немыслимых условиях — я не поступился своими моральными принципами. Я узнал, что такое искренняя дружба и самопожертвование. Никому из желавших убить меня я не отдал свою жизнь. Это самый прекрасный день в моей жизни! Мой триумф! Моя победа! Я победил! Я больше не подопытный…