Диверсант 3. Аргентина

      На улице уже совсем стемнело, но вокруг было светло от множества фонарей и неоновых вывесок — так всё казалось ещё более красивым и романтичным. Народу стало поменьше, а вот прогуливающихся парочек, наоборот, прибавилось.       Мы шли не спеша, сделали большой круг и вышли к порту с другой стороны. У нас оставалось в запасе ещё немного времени и мелочи, поэтому я предложил выпить пива. Мы направились в ближайший кабак.       Внутри было жарко и душно. Тяжёлый запах пота, смешанный с парфюмом и хмелем, ударил в ноздри. На небольшой сцене у стены пела девица под аккомпанемент трёх музыкантов. Филатов сразу заинтересовался музыкой, и мы, заказав по кружке, подошли поближе.       В кабак набилось много народа, свободных мест даже у барной стойки уже не было. Посреди зала и перед сценой стояло несколько круглых столиков, за которыми сидели разношёрстные компании. Многие курили, из-за чего всё помещение было затянуто сизым дымом.       Мы прошли вглубь и встали позади столиков, чтобы не загораживать сцену. Лёнька нашёл себе удобное место для обзора, а я отошёл чуть подальше и опёрся спиной о декоративную колонну.       Прямо передо мной за столиком сидели четверо мужчин среднего возраста и сосредоточенно переговаривались. Я автоматически прислушался и услышал немецкую речь. Говорили негромко, до меня долетали только обрывки фраз да отдельные слова.       И тут я чётко услышал название нашего теплохода. Отлепившись от стены, я немного придвинулся вперёд, напряг слух, глядя при этом на сцену, и услышал: «…отходит ночью. Его встретят наши люди в Буэнос-Айресе».       Но тут певица закончила песню, и помещение наполнилось шумом аплодисментов и радостными криками. Больше мне ничего не удалось разобрать. Началась другая песня, более весёлая, и все начали подпевать-пританцовывать. Образовалась давка, и меня оттеснили обратно к стене.       Я быстро допил своё пиво пока его не расплескали, и поставил кружку на поднос проталкивающемуся мимо меня официанту. Дальше оставаться тут смысла не было.       Я протиснулся к Филатову, показал на несуществующие часы на руке. Он кивнул и направился к выходу, я последовал за ним. Мы вышли на свежий воздух и побрели к назначенному месту встречи. Я задумался, а потому не слишком вслушивался в Лёнькин монолог о его работе в ансамбле.       Мы переходили дорогу, когда сначала услышали мощный голос командира, а потом и увидели его во всей красе. Трое бухих мужиков стояли под колонной и орали песню. Причём один на русском, а двое — на немецком, на один и тот же мотив.       Мы подошли ближе, Лёнька позвал его:       — Григорий Иваныч!       — О, Филатов! — пьяно обрадовался Калтыгин. — Ты представляешь, они знают эту песню. Эх, жаль, что у тебя аккордеона нет… Рихард, Виктор — noch einmal! Всё выше, выше и выше Стремим мы полёт наших птиц, И в каждом пропеллере дышит Спокойствие наших границ.       Немцы радостно и невпопад тут же подхватили: — Und höher und höher und höher Wir steigen trotz Haß und Verbot.*       Я охренел! Подошёл к майору и одёрнул его за руку. Он предсказуемо вырвался и заорал на меня:       — Отстань, Бобриков! Петь не умеешь, так хоть другим не мешай.       — Григорий Иваныч, это нацистская песня, на немецком там совсем другой смысл. Лучше пойдёмте отсюда, пока вас всех не арестовали.       Пьяный Калтыгин плохо соображал, но меня всё же услышал.       — А какой там смысл?       — Я вам потом расскажу.        Я предпринял ещё одну попытку, потянул его за собой. Он отцепился от Штайна, на плечи которого опирался одной рукой, и поплёлся за мной следом, сильно пошатываясь. Филатов подошёл к нам, немцы тащились сзади, придерживая друг друга и о чём-то переговариваясь.       Дальше добрались без происшествий, если не считать того, что Калтыгин чуть не навернулся с трапа, — пришлось нам вдвоём его держать. Поднявшись на борт, мы сразу же направились в каюту. Когда все разлеглись по своим койкам и угомонились, мы с Лёней вышли на палубу и, облокотившись о перила, смотрели на ночной город, разговаривали и наблюдали, как наше судно отшвартовывается от причала и выходит в открытое море.       Дни опять потекли своим чередом. Только качка стала ощутимее, когда мы пересекли Гибралтарский пролив и вышли в Атлантический океан.       После нашего с Леонидом короткого испанского романа нужно было как-то делать вид, что между нами ничего не изменилось. Но это было не так-то просто: Филатов, вкусивший запретный плод, постоянно распускал руки и зажимал меня, как только мы оставались наедине. Мне, конечно, тоже нравилась вся эта возня, но я всё больше опасался, что нас с ним кто-нибудь застукает. Нужно было срочно на что-то отвлечься. А что мы умели лучше всего, так это заниматься делом — точнее, нашей диверсионной работой.       Я рассказал Лёньке о подслушанном разговоре в порту, но его это не особо заинтересовало: «Они могли говорить о ком угодно. Ты слишком подозрителен».       Возможно, он был прав, никаких доказательств у меня не было. Но я почему-то был уверен, что услышанное в порту имеет самое непосредственное отношение к нашему заданию, и это не выходило у меня из головы.       Пока однажды, поздним вечером, я не увидел на верхней палубе рядом с рубкой человека, одетого в штатское. Он стоял спиной и разговаривал с нашим старпомом, Кристианом Борном. Слов на таком расстоянии я разобрать не мог, но у меня и без этого всё сложилось.       В Барселоне на борт был тайно принят ещё один человек. Скорее всего, ради этого нам всем и были выданы увольнительные. Значит, это была достаточно важная персона — и чрезвычайно секретная. И тут я могу только предположить, что из Испании в Аргентину таким образом могли переправлять военного преступника. Значит, нам во что бы то ни стало необходимо выяснить, кто он, до того как он сойдёт на берег. А может, и устранить.       У нас с собой было оружие: надёжно спрятанные пара пистолетов Walter, нунчаки и несколько сюрикэнов (японские звёздочки для метания). Однако подобраться к нему было не так-то просто.       Я решил пока не докладывать об этом Калтыгину, потому как не был уверен до конца, кто на самом деле этот человек. А вот для Филатова у меня теперь были кое-какие доказательства — которыми я и поделился с ним при первой возможности. Теперь оставалось решить проблему, как незаметно обследовать судно и выяснить, кто этот тайный гость.       Но всё решил случай.       Несколько дней спустя мы с Лёней вместе дежурили на камбузе и чистили картошку.       В тот день шёл сильный дождь, и океан штормило. Нам приходилось то и дело хвататься за что-нибудь, чтобы не упасть, или придерживать норовившее уехать от нас ведро с картошкой. Было совсем неудобно, я в конце концов психанул и переставил его так, чтобы оно цеплялось за угол печки. Теперь оно не двигалось, но стояло немного дальше от нас и перекрывало проход.       Наш кок Модесто — упитанный, невысокого роста мужик — что-то готовил на плите, подпевая себе под нос. Мы были заняты своим делом и не обращали на него внимания. А ему, похоже, что-то понадобилось из верхнего шкафчика, который находился справа от плиты. Он потянулся... и, не заметив ведро, споткнулся об него. Не удержав равновесие, Модесто опрокинул ведро и упал. Я подскочил со своего места, но не успел его подхватить — он грохнулся на пол. Так как свободного места тут было совсем мало, он не очень удачно ударился об угол стола и затих.       Лёнька тут же подорвался к нам, и мы вместе перевернули его на спину. На виске виднелась кровь, но ссадина была неглубокая.       — Что с ним? Он жив? — испуганно спросил Филатов.       Я приложил пальцы к сонной артерии: пульс был.       — Жив, но, похоже, потерял сознание.       — И что будем делать?       — Попробуй привести его в чувство, а я позову на помощь.        На судах такого типа врач не предусматривался, и всю необходимую медицинскую помощь должен был оказывать старпом. Я не знал точно, где он мог находиться в это время, но теперь у меня появилась почти легальная возможность осмотреть судно. Помощник кока как раз отлучился в нижний отдел трюма за продуктами, и у меня было несколько минут, чтобы проверить все помещения в надпалубной надстройке. Для этого мне нужно было подняться на верхнюю палубу.       Накинув на себя дождевой плащ с капюшоном, который висел возле двери в специальном отсеке, я вышел из камбуза. Эта часть судна была мне хорошо знакома, тут не было ничего интересного. Я поднялся по ступенькам наверх, уже на последних почувствовав сильный ветер и дождь. Натянул и завязал капюшон, чуть не навернулся на скользкой последней ступеньке — пришлось ухватиться за поручни.       Здесь слабо ощутимый в трюме шторм бушевал в полную силу. Вода лилась сверху сплошной стеной, ветер и шум волн почти оглушали. Судно то сильно наклонялось вперёд, словно ухая в яму, то вздымалось вверх, заставляя по инерции катиться к корме. Чтобы удержаться на ногах, тут требовалась сноровка, которой у меня не было.       Я подождал, когда судно потянет вперёд, и быстро переместился к другой стене, хватаясь за всё, за что можно было ухватиться. Подождал ещё одну волну — и повторил манёвр. Ещё пара таких перемещений, и я оказался у цели.       Ввалившись в двери, я чуть перевёл дух и вытер воду с лица. Огляделся кругом: тут были несколько дверей и лестница наверх, в рубку. Времени у меня было мало, и я бесцеремонно стал открывать все двери подряд. Почти все помещения оказались пусты, я уже собрался подняться наверх, когда, закрывая последнюю дверь, краем глаза ухватил ещё одну.       Я успел подумать, что, возможно, это санузел, — но что-то не позволило мне уйти, не проверив.       Я тихо зашёл внутрь комнаты. Это было жилое помещение на одного человека, с хорошей мебелью. Возможно, каюта капитана или старпома. И тут было ещё две двери, справа и слева. Одна оказалась, как я и предполагал, санузлом, а вот вторая была заперта изнутри.       Я уверенно постучал, даже не рассчитывая, что мне ответят, — но дверь неожиданно распахнулась, и я оказался нос к носу с каким-то человеком. Я быстро заговорил на немецком:       — Извините, я ищу помощника капитана...       — Его здесь нет       — А вы не знаете, где он может быть? Это очень срочно.       Я хотел получше рассмотреть и запомнить этого человека — ему же, наоборот, не терпелось побыстрее закрыть дверь.       — Я не знаю.       Дверь захлопнулась перед моим носом.       Но мне этого было достаточно. Даже при таком знакомстве я понял, что передо мной военный человек — и он немец. На вид ему было около сорока лет; скорее всего, он кого-то ждал, поэтому так быстро открыл дверь. Но, увидев меня, немного растерялся, хотя, полагаю, его успокоил мой берлинский акцент, который я старался чётко выговорить в своих двух предложениях. Надеюсь, он не будет наводить обо мне справки и примет за обычного матроса.       А вот информация о нём мне бы не помешала. Жаль, что отсюда нельзя отправить описание Чеху, — придётся допытываться собственными методами.       Всё это я обдумывал, будучи уже на лестнице на второй этаж.       Старпом вместе с капитаном обнаружились на капитанском мостике. Я сходу заявил, что кок получил травму и ему срочно нужна медицинская помощь. Старпом отреагировал сразу — спросил, почему пришёл я, а не помощник кока. Я объяснил ситуацию. Он согласно кивнул, а потом, спросив разрешения у капитана и взяв аптечку, накинул плащ и последовал вниз.       Когда мы вошли в камбуз, кок уже сидел на полу в расстёгнутой возле шеи рубашке и мокром фартуке. Похоже, Филатов окатил его холодной водой. Но, по крайней мере, он пришёл в себя.       Старпом продезинфицировал рану и перебинтовал ему голову. Пока Модесто что-то причитал на испанском (скорее всего, жаловался на нас), вернулся помощник, и нас с Филатовым выгнали из кухни, попросив позвать взамен Хёргердта и Штайна.       Мы вернулись в каюту. Я снял плащ, повесил его за дверью стекать, переоделся в сухое и сел рядом с Григорием Иванычем за стол. Лёнька полез на свою кровать. Командир пил чай, я составил ему компанию, налив себе в кружку из чайника.       Когда немцы ушли, Калтыгин спросил:       — Что вы там опять натворили? За что вас с кухни прогнали?       — Это не мы: кок упал и башкой стукнулся. — Я обхватил ладонями горячую кружку.       — Так что, мы сегодня без обеда останемся?       — Да вроде нет, с ним всё в порядке. Немцев, вон, в помощь отправили.       — А ты где успел промокнуть?       — Ходил за старпомом, чтобы помощь пострадавшему оказал. И встретил кое-кого.       — Бобриков, хватит говорить загадками, докладывай по уставу.       И я доложил. По возможности подробно описал внешность, а также сообщил о подслушанном разговоре в пивной.       — Что-то на этом корабле слишком много нелегалов.       — Наверное, капитан со старпомом на этом неплохо подрабатывают, — предположил я, отхлёбывая из кружки.       — Интересно, кто бы это мог быть? — задумчиво пробормотал Григорий Иваныч.       С койки слез Филатов и сел напротив.       — Слушай, а опиши-ка этого мужика ещё раз, и поподробнее.       — Роста среднего, немного выше меня, плотный, с пузом. Лицо овальное, лоб высокий и с залысинами. Глаза — маленькие, злые; щёки обвисшие, губы толстые, нос крупный. Вообще внешность такая неприятная, отталкивающая.       Калтыгин фыркнул:       — Да ладно? Ты сейчас прям такого красавца описал.       — Есть шрам на подбородке? — не обратил на него внимание Филатов       — Я не помню, у него рожа небритая была. А что?       — Он мне кое-кого напоминает.       — Кого? И откуда?       — Перед заданием Чех меня инструктировал по фотографиям самых разыскиваемых нацистов. — Филатов кинул взгляд на Калтыгина и опустил глаза в стол.       — А почему только тебя?       — Ну, вы же знаете, что у меня хорошая память. Чех говорил, что нужно грамотно использовать потенциал каждого бойца. Вам, наверное, какие-то другие инструкции давали.       Мы с Калтыгиным промолчали, а потом я спросил.       — Так ты узнал кого-то по моему описанию?       — Я не уверен, но он похож на гауптштурмфюрера СС Гюнтера Франкена. Я видел фотографию и смогу узнать его.       — Кто он такой? Где прославился?       — Руководил депортацией польских евреев в лагеря смерти. Лично учавствовал в расстрелах. Сначала грабил, потом убивал.       — Сволочь, — выплюнул Калтыгин.       — Его наши в плен взяли в сорок пятом, — продолжил Лёня, — только недооценили, какой им ценный фрукт попался. Допросили, конечно, с пристрастием, от этого у него и шрам должен был остаться. А потом заперли в сарае. Ночью он подкупил охранника и сбежал.       — Что делать будем, Григорий Иваныч?       — Пока ничего, будете за ним следить. Нужно, чтобы Филатов увидел его в лицо и опознал. Если это действительно он — живым с этого корабля не сойдёт.       — Убрать-то мы его, конечно, сможем. Только потом как нам самим с этого корабля сойти? Если за борт не выкинут, то сообщат по радиосвязи в портовую полицию — и возьмут нас тёпленькими по прибытию.       — Лёха прав, Григорий Иваныч. Мы не можем так рисковать. На судне нас считают бандитами и спасителями военнопленных немцев. Если мы его прикончим, то они поймут, кто мы. А нам нужно узнать, с кем связаны капитан и старпом на суше, какая организация поставляет им нелегальных пассажиров.       — Так-то оно так. Только что им помешает убрать нас по-тихому, если они допрут, что их ценный объект раскрыт Бобриковым?       — Да как вы это себе представляете? И откуда у команды оружие?       — У команды, может, и нет, но у капитана револьвер как пить дать имеется.       — Значит, будем осторожнее и устроим дежурство по ночам, — предложил я.       — Так, слушай приказ. Из каюты по одному никуда не отлучаться и всегда носить с собой оружие. Никаких действий первыми не предпринимать. Установить слежку за объектом. До прибытия в порт вести себя максимально тихо и не привлекать внимания. А главное — быть постоянно начеку. Всё ясно?       — Так точно.       — Так точно.