Ménage à trois

Где сестер ты потеряла, Тех, что ткали покрывала, ай, Листьям и соцветиям были верными? Было бы куда вернуться, Враз проснуться, разогнуться, и Обернуться золотою серною Апельсиновая баллада

Небесный огонь покатился на спад вслед за румяным солнечным шаром; стихал, отдавая перегретый камень стылой ночи. Теа ежилась, разминая кисти рук — без привычной уже гонки, боев и сражений, вечерний сумрак студил мышцы и воспаленную от жары кожу. Вдалеке виднелись верхушки нелюдимых Огненных гор, вблизи — степи и высохшие коряги растений, мертвых от жажды. Матиас подле — выглядел не лучше, сливался. — Невозможно, — беспорядочно шептал он, пытаясь унять трясущиеся пальцы. — Я не… я не мог… — Матиас, вам нужно успо… — Дурное колдовство — я ведь говорил, что потому никогда и не… Вы понимаете, Теа? Вы понимаете, какое зло можно натворить даже и по неосторожности! А уж если… — Матиас, послушайте же… Колдун вцепился тощими пальцами в голову, грозясь выковырять мозг сквозь височную кость. Белый всполох заплутавшим светляком скользнул от запястий вдоль фаланг, впитался в кожу — отразился со дна глаз. Теа его природы не разгадала и мешкать не стала. — Матиас! Пощечина вышла слабой, но звонкой и болезненно горячей; оставила распустившийся румянцем цветок на бледной щеке. Матиас вскинулся в ужасе — распознал пред собой ведьмачку, притих, вжимая голову в плечи. — Мы не можем верить зерриканской королеве на слово, — отчеканила Теа. — Вероятно, ее слова — лишь манипуляция. Желание сыграть на вашей человечности, Матиас — чтобы заполучить в распоряжение личного некроманта. Не более. Колдун улыбнулся без искорки — лишь дымчатый туман бело оседал на дне взгляда. — Быть может, и так, Теа, — сказал и того тише. — Да только ничего из ею сказанного — моей логике не противоречит. Сильная, умная жрица, веками дожидающаяся возможности вернуться — могла почуять… шанс. Могла воспользоваться. Даже — должна была. — Или она окончательно мертва и не способна разгуливать по мирам. Тем более — выжидать призрачной возможности, даруемой некромантом, что от своей природы отрекся. — Зависит от того, кем и как она была убита. Полагаю, смерть ее не была обыкновенной. Подобные персоны от естественных причин не умирают. — И тем не менее… Теа вздохнула, обернулась воровато, но подле них не появилось ни товарищей, ни клубящегося вампирского тумана. Только зерриканки сновали туда-сюда по маленькому поселению, недобро оглядываясь на нежеланных гостей, что куропатками примостились у плетня. Закончила: — …и тем не менее, резонов королевы я не понимаю. — Или не хотите понимать, — Матиас слабо улыбнулся. — Нийями понадобится тело. Вероятно, она сумеет занять любое, но едва ли любое — ее устроит. Столь могущественной жрице потребуется и тело под стать. — Тело сильной жрицы? — Тело жрицы, обладающей наибольшей властью. Теа прищурилась, ровно понижая голос, будто тот покатился камешком с пологого склона: — То есть королевы. — Именно так. Смею предположить, что Ее Величество обдумывала подобный исход не раз. Рассчитывала вероятности. Риск высок и теперь — он стал лишь выше. — Если она уже не… — Теа сомкнула губы, щурясь на взлетевший от далеких гор ветер и серое крошево. — Коли так, она бы не подпустила Саломею — свою родную сестру — столь близко. Уж та вмиг бы отличила ее от подменной. Я, к тому же, не чувствую в ней черной души. Это все еще… королева. Пока что. Теа вздохнула — попыталась — горло пережгло черным, будто единожды сжало раскаленным кольцом, и тут же отпустило. Оберег в кармане отозвался непривычно ледяным даже сквозь одежду. Она кратко приложила руку к груди, но секундой после — все успокоилось. Только качнулся желто-черный стебель на краешке взгляда. Взглянула с пустой обреченностью: — Выходи. Саломея выскользнула из воздуха, будто полоснула клинком по границе меж мирами — невидимой и одновременно прозрачной. — Твоя сила растет, — констатировала Теа недружелюбно. — Раньше я тебя сразу чуяла. — Раньше я и Hen Ichaer не пила. Пестрые юбки мазнули по песочной насыпи, взметнули колкую пыль. Длинные руки потянулись вперед, по-матерински мягко подхватили подбородок Матиаса. Саломея наклонилась к поблекшим глазам колдуна, всмотрелась в гаснущее белое молоко. — Отдохните, Матиас. Вы с силой собственной обходитесь не умеючи, кровоточите ей, будто корова во время течки. Сгубите себя почем зря — и на нас беду накличете. Матиас спорить не стал. Поднялся, кренясь; побрел медленно к дальнему дому — там, у порога уже чернел массивный и недобрый Манешка, выглядывающий хозяина, что верный пес. — Что с ним? — Смерть видел, — Саломея опустилась подле Теи. — Со смертью говорил. Единственная живая ниточка для многих мертвецов в этих землях… Они желают обратно. Обжигаются, когда не могут. Разбредаются. Потом снова — в двери ломятся… А Матиас закрыться не умеет. Подставляет себя, как бестолковый пасечник искусанную руку — разозленным осам. И научить его некому — некроманты они же мрут как мухи. — А я его расспрашивала, еще и пощечину влепила… — Справится, — обрубила Саломея мимолетную жалость. — А иначе — сгинет. — Помедлила, облизывая языком краешек клыка. — Так что же… Пригубила светлые речи сестры моей урожденной? — Родни у тебя… Не сочтешься. Братья, быть может? Родители? — Нет, пожалуй, это все, — безмятежно улыбнулась Саломея. — Высший за место суженого, Ланика за место кровной сестры, Береника… не сбереженная дочь моя. Теа придавила к небу едва не сорвавшийся вопрос. Саломея о пустом говорить не любила, тем более о том, что доказывало наличие у нее какой-никакой души. Добавила только: — Она тебя сестрой назвала. Королева. Родной и ненавистной… Если это важно. — Важно, — согласилась Саломея. Лицо ее не изменилось, только на миг почудилась голодная тоскливая тень, вычернившая уголки губ. Теа сменила тему: — Слышала наш разговор? — С Ланикой? Нет. Мне она не по силам, если втихую и без боя. С Матиасом — да. Только вы оба не в ту сторону смотрите, — вздохнула, вопреки привычному собрав на коленях платье в глубокие складки. — Честолюбивая, хитрая, выжидать умеет. Терпения в ней — полная чаша родниковой воды и капля сверху. — Говоришь так, будто она пострашней тебя будет. Саломея с лаской заглянула в глаза Теи, наклонила голову величавой птицей. Улыбнулась устало и грустно. — Что сказать? — вздохнула. — История наша зловещая и старая. Давняя… Новая пауза прозвучала безымянным вступлением, сменилась гладкой речью — капельку горькой, но больше равнодушной — будто Саломея и не про себя рассказывала. — Я тогда молодой была, рьяной. Я да сестричка, что вечно за моею спиной от невзгод пряталась. Полагала ее маленькой и слабой, хоть она и старшенькая — но тогда мне не до нее было. Я ведь матерью стать собиралась. Самая молодая матерь храма, представляешь?! Да не какого-то, а столичного, что при статуе Всеотца нашего с золотой чешуей. Мне было-то едва за второй десяток… Но пришел приказ из столицы. Храм возглавит приближенная Королевы. Просто так. Потому что родилась при дворе. Потому что знала нужных людей и из правильной утробы выползла. — Должно быть, тебе это по вкусу не пришлось. — Я убила ее, — просто сказала Саломея, не запнувшись в слове. — Не сказать, что случайно, но и планов таких не строила. Если бы строила — не попалась бы у трупа и в кровавой луже. Внутри растеклось ледяное — зияющая дыра, как от известного в краях Хакланда страшного оружия — фламберга. Сорорицид… — Самый страшный грех, что можно совершить на землях Зеррикании… Не в честном бою и не в изнурительной войне меж проклятыми и истинными — а в спину, без предупреждения… Да. Так я ее и порешила. Знаешь, как поступают со жрицами-сестроубийцами? Теа мотнула головой — знала и слышать пояснений не хотела, но Саломея растолковала жест иначе. — Отбирают силу, изгоняют из храма. Волосы наголо обривают. Нагими и босыми гонят через пустыни прямиком в Проклятые земли. Три недели я шла, ползла по раскаленным пескам. Помню, как кожа лопалась желтым гноем и кровью. Помню, как убегала от саламандры… Меня подобрала Грецель. Грецель любила подбирать… всякое. — Та самая Грецель? — Та самая очень старая Грецель, — улыбнулась Саломея ностальгически. — Так вышло, что в тот раз у нее гостил он. Я ему понравилась, разумеется. Он и спросил — готова ли я, представься возможность, отомстить? Я сказала, что готова. Саломея наклонила голову, взглянула на Тею с улыбкой. — Много трупов тогда было, как я вернулась. Совсем от силы сознание помутилось — похуже, чем в тот раз, когда я Исенгрима отведала. А когда яснее стало, когда… я свободы захотела — вышло, что ее снова придется выпрашивать. Только теперь у того, кого убить не могу. — Помолчала ломко. — А теперь подумай, из какой стали выкована сестричка моя родненькая, коли после такого — и стала королевой да столько прожила целехонькая и здоровая? Теа поджала губы. Догадываться не приходилось — видела ее вживую. Как будто бы обычную, спокойную и ничуть не страшную. Встретишь на улице — спутаешь с горожанкой. — Он… Иосиф, стало быть, — Саломея дернула губой. — Порой увязал в грезах о прошлом и несбывшемся. Рассказывал мне о малышке-жрице — совсем юной, амбициозной, честолюбивой. Цели ее были не то чтобы коварны — больше наоборот, такие, коими дорогу в ад выстилают. Я слушала внимательно, запоминала все до капли, а теперь вот — примеряю на сестру свою и, знаешь… сходится. — Я тебя вовсе не понимаю, Саломея, — мягко подтолкнула Теа. — Ланика желает величия стране и сестрам. И с ценой не посчитается. Нийями? Высшие?.. Она выберет то, что будет разумнее. Эффективнее. Если понадобится — раскроет душу нараспашку перед Лилитой. Вступит в сговор, отдаст тело. Что угодно. Она это сможет. — И тогда нам придется отбиваться не от одной армии — а от двух. — Мне. Не вам. Они скрестили взгляды. Саломея более не улыбалась, и лицо ее посерело, что перестиранная, расходящаяся нитками старая простынь. Глядела с ясным предостережением, не трудясь облечь очевидное в хлесткие слова. Некстати вспомнилось пророчество, высказанное Матиасом и озвученное Манешкой в те далекие дни, когда ничего этого Теа еще не знала: «А в видении том, он сказал, вы чудище какое-то собой защищали и за то поплатились. Смерть за вами пришла страшная и черная. Да о белых когтях». Промолчала. Отвернулась. Саломея ее жест прочитала по-своему и только вздохнула тягостно, будто из нее позвоночник щупами вытянули. — К слову, — протянула задумчиво. — Ты, говоришь, меня теперь не чуешь? — Нет, — буркнула Теа. — Только оберег и подсказал о твоем появлении. — Оберег? Покажи-ка. Ведьмачка закатила глаза, все же выпростала вещицу под колкие глаза. Саломея хмыкнула задумчиво, погрустнела больше прежнего. Коротко схватилась за деревяшку пальцами, но вопреки опасениями Теи — ничего с нею не стало. Вот совсем ничегошеньки. — Не мое появление он подсказал, — прошелестела Саломея разом пересохшим голосом. — Иосиф свою кровь ищет. Geas Bloed!        Исенгрим вышел на проплешину выжженной травы — грузно, не прячась. Еще издали шумел хворостом так, что и глухой бы услышал. Детлафф глухим не был, но и оборачиваться не стал. Терпкий эльфский табак, ничем не похожий на мерзкую человеческую смесь, поплыл в воздухе. Смягчил дурное настроение и подрагивающие в пальцах эманации — отголоски близкого соседства с ведьмачкой. Если можно так выразиться. — Поговорим, — молвил Исенгрим, размеренно пыхнул трубкой. Детлафф не отзывался, лишь склонил голову левым ухом к эльфу. Задумчиво провел пальцем по пушистой ветви лилового тамариска. — Давеча повстречался с собратом твоим. Саломея говорит, вы из разных кланов, но кое-что общее, должно быть, найдется. — Должно быть, найдется, — Детлафф зло усмехнулся; обернулся, взметнув плащом. — Только ты еще здесь. И, видно, его не видишь. — Вижу. — И что же зрение тебе говорит? — Бежать, — Исенгрим недобро дернул губой — совсем, как его собеседник. — Что оно, что чутье — всегда одно и то же говорит. Да только есть те, от кого бегать бессмысленно. — Зря. Могу дать добрый совет — уходи, не оборачиваясь. Может, и выживешь. — Пустое. Он меня все равно найдет и убьет. — Из-за Саломеи? — Нет. Просто я ему не понравился. Детлафф прищурился; выпустил наконец веточку из рук и тонкие волоски расцветили непроглядный плащ лиловой россыпью. Наблюдал движение искалеченного скоя’таэльского лица сквозь пышный дым. Потянулся, принюхиваясь. — Feainnewedd, — пояснил Исенгрим неожиданно певуче, черты его смягчились. — Розовое золото Дол Блатанны. Детлафф хмыкнул неясно, отступился, мрачнея больше прежнего. — Знаю, о чем спросишь. Ответа у меня нет и давать его тебе — не обязан. До прибытия в Зерриканию я верил, что высшего может погубить лишь другой из нас. Местные говорят, что и золотой дракон с тем справится. Может быть, джинн — или ифрит. Жрицы опять же — способны противостоять высшему, даже нескольким, заточить, но чтобы убить… Нет. Только все это — россказни, мало чем подтвержденные… Кроме первого, разумеется. — И все же — делишься. — Я не сказал тебе ничего нового. Что скажешь мне ты? — Я слышал кое-что. Мало знаю про вашу породу — потому слова мои ты можешь счесть оскорблением. Может быть, даже смертельным. Драться с тобой я не хочу. — Торг со мной неуместен. — Это не торг. Лишь дань уважения твоему народу, — шрам Исенгрима раздраженно стянулся складкой. — Я бредил от боли, но услышанное — запомнил. Такая уж… память. Всякую дрянь хранит. Иосиф… — Иосиф? — Тдет. Высший. — Странное имя. — Какое есть. Он взял меня в плен. Говорил со своей товаркой, пока я полз мимо. Упомянул странное. — Не тяни. Исенгрим сказал вроде и ровно, а вроде — палаческий клинок на шею опустил: — Он убил своего брата. Назвал его Биньямином. Давно… Из-за человеческой женщины. Жрицы по имени Нийями. Если это важно. Детлафф нахмурился; движение пальцев, перекидывающих невесть откуда взявшуюся монету бесконечной восьмеркой — сошло на нет. — Собрата?.. — Нет — брата. Родного. Молчание было долгим, полнилось пышным дымом и будто прорезанными морщинами на лице Детлаффа. Исенгрим не торопил, смотрел исподлобья на небо, на фоне которого вампир выделялся лишь алыми накладками — багряно-черный, мрачный и безмолвный, как надгробие на забытой могиле. — Пять лет назад не поверил бы. Теперь — Не закончил — плашмя рубанул рукой, с такой скоростью, что Исенгрим расслышал свист ладони о воздух. Почудилось жженное и терпкое, будто трепещущая еще свеча погасла окончательно, уронив фитилек в стекленеющий воск. — Паршивая овца всегда найдется, — сказал Исенгрим без подначки. Вспомнил сам, и взгляд серых глаз пошел трещиной, что ледяная корка под копытом коня. Францеска Финдабаир… Продажная Сука из Долин. Недостойная даже эльфского проклятия. Она выбрала меньшее зло. И никогда не будет прощена. — Настраиваешь его против меня? — спросил Детлафф без угрозы. — Нет. Но он эту черту уже переступил. Если так сложится — вряд ли тебя пожалеет. Я предупредил — дело за тобой.        Теа бродила по зерриканскому поселению, больше смахивающему на деревню или временное пристанище кочевников. Кособокие домики, крепкие, но неприметные; за ними — гомонящий рынок, пестрящий разномастными шкурами, тянущий терпкими пряностями и густыми маслами. Торговцы глядели чуть раскосыми глазами со смуглых лиц; примечая чужеземку не отворачивались, но руки не тянули и к прилавкам не зазывали, как бывало в Нильфгаарде. Неподалеку нашлись и купальни, построенные на маленьком природном источнике, и множество колодцев с ледяной водой — такие глубокие, что крутить ворот приходилось долгие минуты. Энже настигла ее у палатки с летящими платьями, что на солнце вспыхивали искусно вплетенной рубиновой и изумрудной пыльцой. Подстроила хлесткий шаг под плавную походку ведьмачки, придвинулась чуть ближе, заговорив тише привычного: — Скоро твоя помощь пригодится. Когда выдвинемся в путь. — В какой? — Королева желает разведать, что творится в близлежащих землях. Раньше там ничего не было, а сейчас — приходят дурные вести и люди жалуются. Мол, караваны пропадают да звуки странные — вот уж несколько недель. Теа сощурилась, без труда читая подвошное и недосказанное. Поверить, что это понадобилось лишь теперь — аккурат по прибытии ведьмачки в неказистую деревню — казалось невозможным. — К чему там быть нам? — Ты пойдешь, покуда с кроволикими умеешь обходиться. Остальные — останутся здесь. Теа остановилась, фыркнула с недоверием. — Неразумно. Саломея могла бы помочь. — Некромант нужен королеве, твоя поганая подруга — будет под присмотром. На цепи сидеть… если потребуется. Остальные ни к чему. Чужаки. Иначе говоря, небольшой у тебя выбор, ведьмачка, коли твои друзья в заложниках у венценосной особы. А у них — пока в заложниках ты. — Что Детлафф? — Останавливать не станем — слишком дорого нам это обойдется, хоть и управимся при надобности. Пусть сам решает.        Они выдвинулись в путь на следующий же день, с сумерками. Теа не стала заходить и прощаться — предпочла не тратить время на пустые споры и причитания товарищей. Только захватила вещи да проверила клинок, надеясь вскоре вернуться. Королева пожаловала воительницам многоногих кобыл — на первый взгляд тощих, будто изнутри выеденных, да только по пескам несли они ладно, почти не увязали в рассыпчатой каше и на тяжелое дыхание не срывались. Детлафф… как и всякая дурная сила, имел привычку появляться так скоро, как о нем подумаешь. Проступил из вечернего марева клубящейся дымкой, разом втянув в себя остатки света — так что блики заходящего солнца на доспехах померкли. — Я с вами, — пояснил без обиняков, но тихо — так что только Теа и услышала. Обезображенный трансформацией голос отдался под сердцем уютным, будто падью укутал. Кобыла под Теей внимания на мертвеца и вовсе не обратила, только передернула острыми ушами с кисточками, как если бы москита отгоняла. — И зачем тебе это? — Иосиф ищет. Слышал его зов — невоплощенный, слабый. Приглашение, быть может, а может — предупреждение. Сложно сказать — он очень старый. Даже Ре… мой давний друг — моложе будет. Теа поджала губы. — Скажи тогда… Чего от тебя ждать? Если с ним встретимся. Они обменялись взглядами — чуть неловкими, напоказ сухими и сдержанными. Голубые глаза в обрамлении черной дымки лица выглядели чужеродными — как два драгоценных камешка, в смоле утопленные. Теа не желала сотворять большее из краткого момента слабости, Детлафф не настаивал, а может быть, вопреки собственным словам — сожалел. — Он убил своего собрата, — пророкотал. — Исенгрим рассказал. Теа, признаться, изумилась. Тут же припомнила сказанное Саломеей: сестроубийца да братоубийца — вот уж парочка что надо. — И ты веришь? — Эльф не той породы, чтобы попусту крутить и лгать. Сказал, что слышал. Если ошибся — это станет ясно после. Дернул головой, вгляделся в наплывающий черным горизонт. Нахмурился. — Что там? — Зовет кто-то. Не вампир, но… похоже. Теа подтолкнула лошадь пятками, поравнялась с Энже, передав предупреждение. Зерриканка склонила голову, сообщила остальным — тихонько, будто ветер по отряду прошелестел. Сбавили шаг, но опасность, какая дурным предчувствием вонзается под лопатку и тянет силы, все не появлялась. Что настораживало лишь сильнее. Силуэты редких олеандров проплывали мимо, отбрасывали шевелящиеся тени; воздух холодил, трогая основание шеи липкими пальцами. Песок сменился редкой травой и шапками тамариска — земля вокруг была усыпана сплошь лиловым и белым, будто непоседливые дети обобрали ветви до нитки да так и бросили, потеряв интерес. Ворсинки рваной лентой-тропой уходили дальше — к возвышающимся каменистым зевам. — Впереди гроты. Плохая местность, — донеслось тихое из-за левого плеча. — Туда след ведет. Теа кивнула, подбираясь. Земля под копытами молчала, не пахла ни кровью, ни чужим потом — бедная и пустая, словно жизни в ней никогда и не было. Тем более странными казались живущие здесь растения. — Проведаешь? — спросила у тени за правым плечом, чуть повернув голову. — Что там внутри? Детлафф отвечать не стал, но ощущение его присутствия исчезло; расчистилась дымка, открывая глубокое небо. Вернулся спустя минуты, озадаченный и нахмуренный больше прежнего — даже воплотился в человеческий свой облик, останавливаясь сам и коротко кладя ладонь на холку лошади Теи. — Там… ведьма. — Плохо. — Ты не поняла. Она говорить хочет. Зерриканки новости не обрадовались, но и не так чтобы сильно удивились — тревожно перебросились краткими фразами, вытягивая на лунный свет молочно-белые клинки. Спешивались медленно, попеременно оглядываясь — ждали подвоха — но пустыня, куда ни брось взгляд, тянулась безбрежным полотном до самого горизонта. Ни пятнышка вражеских силуэтов, ни отголоска. Распахнутый зев грота уходил под землю полым пищеводом. Поначалу будто вышлифованный вдоль стен — наполнился тонким мерцанием соляных наростов. Стены бугрились исполинскими кристаллами, они же — свисали с потолка и кольями выступали из пола. Теа любопытно дотронулась до одного пальцем, с шипением отдернула руку — соль ужалила сквозь кожу, расцветила ладонь, будто о крапиву обожженную. — Яд, — безжалостно констатировала Энже. — Такой засыпаем в глотки особо поганым языкам. Редкий, мало его у нас, надо бы пополнить запасы. Внутрь спускались не все — лишь Энже да двое ее ближайших приближенных. Чем глубже — тем сильнее изнутри импульсами билось предостережение. Теа заставляла себя не медлить, хоть и чуяла дурную магию, от которой будто ожогом обдавало все тело, только изнутри. Подавляла слабое и жалкое — оглянуться назад, ко зловещей тени, попросить защиты… Детлафф вскоре исчез снова — нашелся уже глубоко внизу, в полной темноте — невидимый, но осязаемый. Теа распознала его лишь по дыханию да шелесту плаща. Той, что здесь жила — огонь не требовался. Как вероятно, еда и вода — и прочие мирские блага. — Вот она, — сказал глухо, мотнув головой. Выпростанные из зерриканских сумок пахучие эсмеи окрасили грот бледной лазурью. Диковато высветили рельефные стены, чудившиеся застывшими гротескными масками; окружили хороводом светляков ту, что сидела у дальней стены, уложив высохшие руки поверх острых коленей. Старая — такая, что и пресловутая «карга» не прозвучало бы оскорблением; не по-человечески неуклюжая, как наспех сбитое огородное пугало, обряженное в ненужные никому тряпки. Ведьма не скалилась, не шипела — сидела тихонечко, улыбаясь провалом рта; поворачивала на звук голову. В глазах ее светилось плотно-сбитое молоко. Энже не церемонилась — шагнула было первой, но ведьма на нее и не взглянула. Шарнирно повернула голову на костистой, что рыбий скелет, шее. Шепнула подобострастно: — Господин. Детлафф такому приветствию не порадовался, но в круг света все же выступил. Тьма за его спиной будто за плащ цеплялась — причудливо срасталась с силуэтом вампира, тянула назад. Старуха заулыбалась и того шире, склонила полностью лысую голову, негромко хрустнув костями. — Сын Гхарасхам… Батюшка рассказывал. Честь для меня. Теа проглотила оторопь. Голос ведьмы мазал липким отвращением, сочился, как гной из-под обожженной кожи. Говорить так явно в отсутствии зубов она не сумела бы, но и магии ведьмачье чутье не обнаруживало — или не умело. Энже кривилась от дурного, будто ее тошнило, вместе с тем — непривычно для себя молчала, даже не двигалась. Только посмотрела на Детлаффа — пусто, как треснувшая керамическая кукла. — Твое имя? — спросил Детлафф. — Не помню, господин. Много летов уж прошло, как матушка Нийя меня нарекла. — Что делаешь здесь? — Живу. Доживаю. Короткий мой век, а срок все никак не выйдет. Она сухо моргнула, перевела белые глаза за спину вампира. Теа дрогнула: ноги понесли сами — будто ведьма, улыбающаяся и безобидная, пожелала ее близкого присутствия, не в силах говорить громче. — А-а-а… — голова повернулась с очередным хрустом, бельма уставились на Тею снизу-вверх. — Как же это было… — губы разомкнулись беззвучно, но Детлафф вздрогнул. — Что? — шепнула Теа. — Язык Тдет. Она знает его. — Что она сказала? — Понятия не имею, мне он малознаком. Ведьма покивала бессмысленно, рискуя и вовсе потерять едва держащуюся на плечах голову. Лицо ее шло старческими желто-синими пятнами, кое-где проглядывала выбеленная временем и незащищенная плотью кость. — Переведи, — потребовал Детлафф. — Не могу, господин. Такого слова в человеческом наречии нет. — Почему хочешь говорить? Старуха бессмысленно глянула сквозь вампира, вновь обернулась к Тее — ее язык, покрытый серо-белым и вязким, вывернулся изо рта, прошелся по краю передних, отсутствующих уже зубов. Прозвучало хлесткое, глухое: — Убей. Рука легла на рукоять клинка, дрогнула от того, как свело пальцы. Оберег в кармане кричал, рвущийся медальон с тяжким звоном сорвался наконец с цепочки — упал на покрытую солью землю, прощальным блеском закатился во тьму. Теа обернулась — попыталась — уловила краем глаза, как мучительно скорчились зерриканки, от бессилия опускаясь на колени. Лица их притом оставались пустыми, тусклыми. И только Детлафф стоял обыкновенный, нетронутый. Обернулся следом, скривился при виде бьющихся в спазме человеческих тел и коротко перехватил ладонь Теи собственной. Внутри будто разбилась крынка с медом и молоком, тепло потекло от пальцев прямо к сердцу, расплавилось в жилах. Теа с ужасом и надрывом сделала первый за минуты вдох. Упала на колени, пока Детлафф держал ее за руку как приклеенный; откашливалась и тягуче втягивала стылый воздух в почти уже схлопнувшиеся легкие. Даже не заметила, как едва не задохнулась. Ведьма равнодушно покачивалась в окружении полуживых-полумертвых, улыбалась блаженно. — Она не может иначе, — пояснил Детлафф. — Ее речь, слово… имеет силу. Тебе я помочь могу, им же — короткий, равнодушный кивок за плечо — нет. «Или не хочешь». Энже не стала спрашивать лишнего. Будучи жреческим сосудом, пришла в себя первой и относительно целой; пока ведьма покорно молчала — поволокла сестер прочь, прихрамывая и морщась от каждого нового движения. Краткий взгляд ее, направленный за плечо и на Тею — выдал очевидное. Про ведьму знали давно, да только поговорить с ней никто из зерриканок — не умел. — Не отпускай, — прошептала Теа так громко, насколько смогла. Пальцы все еще не гнулись — пожелай Детлафф разжать ладонь, ничего бы не смогла с тем поделать. — Не стану, — вновь обернулся к ведьме. — Ты просила убить. Кого? В этот раз ведьма не стала размыкать губы, но голос раздался все равно: — Меня. Теа сморгнула. — Убить… тебя? — Эти не смогут… Права нет. Ты — да. Хочу умереть. Убей. — Почему я, а не?.. — беспомощный взгляд на Детлаффа. — Не смею о такой чести самого господина просить. — Сначала ответы, жрица, — обрубил Детлафф. — Ты дашь нам ответы. После — получишь посмертие. Старуха неуютно пошевелилась на каменном сидении, кивнула с той медлительностью, что делает движение невидимым. Теа пусто проследила, как с ее руки отпала ороговевшая часть кожи, являя внутреннюю мышцу — практически мумифицированную. Детлафф церемониться не стал: — Ты сказала, тебя нарекла Нийями. Ты знала ее? — Конечно, господин. Матушка Нийя. Кровавая драконица, венец творения Всеотца. — Дракон? Она была дочерью дракона? — Нет. Презирала их и порочила. В честь того требовала себя так называть, желала возвыситься. Боготворила лишь власть и батюшку Иосифа. Была его любимицей, он все-е ей позволял — и сердце собственное пред ней распнул. Теа и Детлафф, видно, подумали об одном и том же — взгляд вампира вышел горьким, Теи — мрачным. — Расскажи все, что помнишь, — бросил он. — Про нее, про культ Лилиты, про Тдет. — Долгий выйдет сказ. Твоя houer выдержит это? — Она не мой сосуд. Выдержит. — Ладно… …Как ее звали изначально — не ведаю. Жриц внутреннего круга нарекают именем после обучения. Это честь, знак завершения. Чем имя короче — тем выше оценка силы. Ты называешь ее Нийями, господин. Верно так оно теперь стало, так злые языки распускают… Но нарекли ее Нийя. Драконов она ненавидела. За многое. Не желала прислуживать неразумным многоцветным только лишь оттого, что золотые — пожаловали людям крупицу силы с чешуйчатого крыла. Матушка веровала: драконы могли бы дать магию людям в полное владение — не жалкие, конечные крохи и не так, чтобы каждая сестра была вынуждена отбирать у другой. Могли бы, но не желали. А она не терпела от них зависеть. Не терпела пресмыкаться пред старшими сестрами, отдавая им часть себя лишь потому — что те были выше нее. Когда матерь поставила ее на колени за непослушание — она встала. Когда забрала половину магии ее в наказание — отдала. Меж тем — рыскала, искала свободу. И нашла. Батюшка Иосиф прибыл в столицу продлить договор с золотыми драконами. Так, кажется, было… Многое о том не знаю — я была совсем маленькой, несмышленой. Едва поступила на обучение. Как уж матушка Нийя его очаровала — тоже не расскажу. Только когда все опомнились — спустя годы после того визита — она уже поставила ногу на горло верховной матери. Это я помню хорошо… Был последний день моего обучения. Посвящение в жрицы. Я ворвалась в ритуальный зал с остальными послушницами — мы крики услышали — а там стоит она. Маленькая, в белом рваном платье — прямо супротив драконьей статуи Зеррикантермента и перед статуей жены его Радвертнармиты. Вся в крови и смеется, смеется… За спиной ее, как сейчас помню, два огромных драконьих крыла — давеча из золота отлитых, а теперь кровью выкрашенных. Так уж она встала… удачно. А под ступней — давленая голова матери-жрицы, с шеей вывернутой, как у дохлой куропатки… Старуха смолкла коротко. Светлая слеза узким отсветом прочертила дорожку от ее слепого глаза вниз по щеке. Жемчужинкой упала на иссохшую руку и погасла. …Я полюбила ее безропотно. Матушку Нийю. Она спросила нас — тех, что замерли в дверях дрожащими тенями — готовы ли мы пойти против драконов, жриц, всего мира? За нею, кровавой драконицей и за свободой? Многие отказались, многие согласились. И я в том числе — испугалась, что иначе убьет. Но никого из нас она не убила. Учениц и младших не трогала. Даже на войне. Увела тех, кто шагнул ей навстречу, рассказала и объяснила, влила в нас новую кровь и нас же — наново нарекла. Что дальше… Жрицы, кровью высших окропленные, зачастую обращались в брукс, зверье. Пустая трата сил. Редкие из нас сумели удержаться и магию сохранить. Матушка была в их числе — она многое забирала у батюшки Иосифа. Умела обращаться с силой с умом, бережно. Она поглощала и поглощала, и насытиться не могла… Когда мы решили, что предел ее мощи достигнут; когда кровь Иосифа прекратила ее менять — матушка обратилась к новому источнику, его брату. Возвысилась более прежнего, настолько, что… настолько… Ведьма задохнулась, схватилась за горло; замотала головой. Слезы — бледные, как разведенный мел, текли по ее щекам; пятнами жгли ткань платья. Детлафф коротким движением, без брезгливости обнял ее подбородок пальцами, взглянул голубыми глазами в белые — успокоил. Отголосок чужой магии, прошедший чрез него, как через проводника, достучался до Теи — окатил чудовищным комом из магии и раскаивающихся воспоминаний. — Что она сделала? — Не могу сказать, господин, — прошептала ведьма. — Не могу. Я-язык… в слов-ва н-не свяж-жется. Обожжет. Меня. Вас. — Брат Иосифа — с ним что стало? — Мертв. Мертв… Пытался остановить матушку Нийю после того, как… после того… Сумел. Батюшка ему того не простил. Никак не простил. — Ритуал? Шестьдесят дев в златых коронах? — Сказки, — прошелестела старуха. — Ей то не нужно. — А для портала? Иосиф пытался его открыть? — Не успел. Биньямин, убив матушку Нийю, все карты попутал. — Но это возможно? — Да. Нужно только… собрать жриц. И еще… еще жертвоприношение. С-смерть, смерть его… не могу о том говорить! Не могу, жалит! Смилуйся, господин… Убей, убей! Детлафф отпустил ведьму, и та завалилась спиной на камни. Дрожала от памяти и тихо плакала. Говорить, даже если и желала — попросту не могла. Проворчал, опускаясь рядом с Теей на землю: — Чудно. — Ты не… — она пыталась протолкнуть слова изнутри. — Она тебя не… — Она мало на меня влияет. Иосиф — опытный вампир. Был уже тогда. Сумел обратить жриц без последствий для собственного народа... Почти. Теа прикрыла глаза, молча привалилась к его плечу, не распутывая сплетенных пальцев. Желание забраться на колени, под плащ, укрыться чернотой и туманом — мучило невыносимо, и вместе с тем — внутри вертелись и крутились отголоски чужой памяти, выстуживали до стука на зубах. — Почему она… такая? — прошептала рассеянно, путаясь в видениях. Детлафф коротко поднял руку, прижимая ведьмачку к себе; под щеку легла плотная кожа ворота и тонкая отдушка мускуса. Жест краткий, полный ровной заботы, что тихо горящая в сумраке свеча. — Меченая, — пояснил: — Ты сама слышала. Редкие из жриц умели выдержать нашу кровь и не обратиться в брукс. Возможно, что и сходили с ума. На этой… что-то странное. Печать, клеймо. Нийями ее ценила, возможно, защищала от смерти, только цена тому — рассудок. — Столько лет… После всего совершенного. Она раскаивается за предательство, я почувствовала… Раскаивается, но все равно ее любит. Страшно.        Они вышли из грота спустя полчаса. Теа не стала оборачиваться, когда услышала холодный росчерк когтей и тихое «спасибо», сплетенное с сухим звуком разорванного горла. — Почти бескровная, — констатировал Детлафф, настигая ее у выхода; замаранные когти отдавали матовым. — Зрение и слух... Словом все целиком держалось на магии. Зерриканская пустыня встретила их масляно-белой полоской рассвета и наливающимся в воздухе смертельным жаром. Теа глянула в сторону, где за скоплением лошадей шел живой, крикливый диалог. Подобралась ближе, мимоходом читая с лиц зерриканок тревожную смесь раздражения и беспомощности. Выдохнула изумленное, когда выглянула из-за спины Энже. — А… Кроволикая, — та скривилась, смахивая пот со лба. — Вот погляди, что отыскали в соседнем проходе. Трое подростков — две девушки и мальчик младше обеих — с ужасом глянули Тее в золотые глаза.