Октябрь

Демоница смотрит на неподвижное лицо Альбы и снова прикладывается к виски. Тонкие губы священницы бледные и расслабленные, и видеть их такими непривычно; они должны недовольно сжиматься в тонкую линию, кривиться в азартной усмешке, шептать молитвы в темноте церковного зала — или, на крайний случай, отчитывать дьявольское отродье за очередную оплошность. Но не молчать. Только не молчать. — Да чтоб тебя, мелкая сучка, — Джен в два глотка допивает дешевое пойло, больше похожее на заспиртованную мочу, и вдруг с размаху швыряет бутылку о плиты пола. Стекло с задорным звоном разлетается в стороны, осыпая осколками тяжёлые ботинки. — Чтоб тебя… — уже тише повторяет демоница, склоняя голову. Лёгкие белые кудри падают на глаза, и в полутьме церкви она больше напоминает скорбящего каменного ангела над чьей-то могилой. «Над гробом», поправляет она себя. «Ты адское отродье, скорбящее над гробом священницы. Библейская, блядь, картина, срочно увековечить». Джен вскидывает голову и с неожиданной злобой вновь смотрит на маленькую охотницу, сложившую на груди свои тонкие руки. В морге хорошо постарались: не видно ни ссадин на сбитых костяшках, ни глубоких борозд от ран, оставленных адскими псами. — Как ты посмела, — выплёвывает демоница, и ее апатию замещает пьяный гнев. — Как ты посмела не сказать мне про свой ебаный контракт? Как ты вообще посмела сдохнуть, а?! Битое стекло жалобно хрустит под ботинком, когда она делает шаг вперёд. Джен пышет гневом, и ее бледное лицо краснеет, а глаза наливаются демонической чернотой — не перед кем прятаться, никого этим не напугать. — Как ты посмела уйти?! — гортанный рык эхом возносится к потолку, и она резко бьет кулаком по лакированному боку гроба, совершенно не рассчитывая силы. Тот, накренившись, падает с шатких козел, оглушительно грохоча. Обозлённая, ошарашенная, Джен медленно обходит упавший гроб. Нежные лепестки цветов, украшавших его, истекают ароматным соком под толстой подошвой. Тело священницы, выпавшее из гроба, неестественно угловатое, тёмным изломанным силуэтом лежит на полу среди помятых белых хризантем, и Джен опускается рядом. — Прости, святоша. Наверное, я напилась, — устало выдыхает она и садится прямо на цветы, тянется к Альбе, укладывая ее голову к себе на колени. Гладит по волосам, поправляя растрепавшийся пепельный хвост, и, сама того не замечая, начинает легонько покачиваться, словно убаюкивая покойницу. Джен обнимает священницу с грубоватой бережностью, и чуть погодя пара алых капель из чёрных глаз срывается вниз, на мертвое лицо. Демоница плачет сухо и горько, совсем беззвучно, и глаза закрывает алая пелена жгучих кровавых слез - демоны не должны плакать, им было отказано в истинной скорби самим господом, но боль, сжигающая глаза демоницы, не сильнее пустоты у неё в груди. Так она сидит до утра, обнимая мертвое тело и тихонько покачиваясь вперёд и назад. Внутри что-то скребется и воет — она надеется, что адские псы придут и за ней, но с разочарованием понимает, что это лишь крохи человеческого, оставшиеся от прежней владелицы тела. Джен уходит с рассветом, красиво уложив покойницу на увядших цветах и стерев с ее лица пару капель невысохшей крови.

***

За погребальной процессией демоница наблюдает издалека. В последний путь охотницу провожает лишь пара братьев по оружию, случайно оказавшихся в городе, да молодой священник. Она не слышит, о чем они говорят, не слышит пасторальные речи, не видит их лиц — острый взгляд всецело прикован к блестящему на солнце алому гробу, медленно опускающемуся в могилу. Так же медленно и осторожно, как она сама будет спускаться в ад — чтобы вытащить эту мелкую безмозглую святошу и самостоятельно надрать ее тощую задницу. Не дожидаясь, пока могилу начнут закапывать, демоница разворачивается и исчезает под сенью деревьев, думая уже не о священнице, но о том, как лучше подготовиться к своему грядущему путешествию.